От переводчика

Поскольку действие романа Луи Байяра происходит в стенах вест-пойнтской Военной академии США, вероятно, стоит немного рассказать об этом элитарном военном учебном заведении. Но вначале – несколько слов о месте, в котором находится академия. В энциклопедии Брокгауза и Ефрона (1895) о Вест-Пойнте сказано так:

А вот что говорит та же энциклопедия о самой академии:

В настоящее время число кадетов превышает четыре тысячи человек. С 1975 года в академию принимают и женщин (примерно десять процентов от всех кадетов). Естественно, современный Вест-Пойнт разительно отличается от того, что описан в романе Байяра. Дополнительные сведения можно узнать на сайте академии: www.usma.edu.

Последнее признание Гэса Лэндора

19 апреля 1831 года

Через два или три часа… точное время назвать затрудняюсь… скорее все же через три или, в крайнем случае, через четыре… через четыре часа меня не станет.

Я упомянул о времени, поскольку это выстраивает события в определенной перспективе. Так, с недавних пор мне стали интересны собственные пальцы, а также нижняя планка жалюзи, которую слегка перекосило. За окнами ветер раскачивает ветку глицинии, словно петлю на виселице. Раньше я этого не замечал. Раньше мне было как-то невдомек, что прошлое способно обретать силу настоящего. Знали бы вы, сколько людей скопилось во мне за годы жизни! И как только они не расшибут себе головы друг о друга? Возле камина уютно устроился олдермен из Гудзон-парка. Рядом с ним – моя жена. Надев свой всегдашний фартук, она выгребает в ведро скопившуюся золу, а мой старый ньюфаундленд в который раз наблюдает за этой процедурой. Чуть поодаль – моя покойная мать. Она вообще никогда не переступала здешний порог, ибо умерла, когда мне не было и двенадцати. Сейчас она усердно наглаживает мой костюм для воскресной школы.

Любопытная особенность: мои… посетители совершенно не разговаривают между собой. Они соблюдают весьма строгий этикет, в правилах которого я так и не разобрался. Никто из них не возражает против правил. Говорят мои посетители только со мной. Например, в минувший час мои уши были готовы отсохнуть от речей некоего Клодиуса Фута. Я арестовал его пятнадцать лет назад за ограбление почты в Рочестере. Фут жаловался на вопиющую несправедливость; у него нашлось трое свидетелей, подтвердивших, что в это время он грабил совсем другую почту, в Балтиморе. Помнится, он рычал от ярости, как цирковой тигр. Фута освободили под залог. Он бежал из города, но через полгода объявился вновь, чтобы броситься под ломовую телегу, запряженную волами. Парень был неизлечимо болен холерой и, наверное, совсем спятил. На той же телеге его отвезли в больницу. Пока ехали и потом, в палате, Фут говорил не закрывая рта. Он говорил до самого порога смерти. И продолжает говорить сейчас.

Да, ну и толпа населяет мой мозг! В зависимости от моего настроения или от того, как падают солнечные лучи, я могу слушать или не слушать разговоры своих посетителей. Порою я сожалею, что никто из ныне здравствующих не заглядывает ко мне. Но они перестали меня навещать. Пэтси и та больше не появляется… Профессор Папайя сейчас в Гаване, измеряет черепа у тамошних жителей. Впрочем, так ли уж я хотел бы его видеть? Стоит мне мысленно обратиться к нему, в памяти всплывают наши прежние беседы. В частности, тот вечер, когда мы с ним несколько часов подряд спорили о душе. Я ему тогда сказал, что не верю в существование у себя души; профессор, наоборот, считал, что у него она есть. Пожалуй, я бы не отказался и дальше послушать его рассуждения, если б не его чертова горячность. Честное слово, никто не загонял меня в угол с такой неистовостью, как профессор (подобное не удавалось даже моему отцу – странствующему пресвитерианскому проповеднику, слишком озабоченному душами своей паствы, чтобы давить на мою). Помнится, я твердил профессору: «Ладно, ладно, допустим, вы правы». Это лишь распаляло его. Он упрекал меня, что в ожидании очередь, парировал его удары, говоря: «Если эмпирических доказательств нет, что еще мне сказать, кроме этой фразы?» Так мы пикировались, пока однажды Папайя мне не сказал: «Настанет миг, когда ваша душа, мистер Лэндор, предстанет перед вами самым что ни на есть эмпирическим образом. В тот миг она покинет вас. Напрасно вы будете цепляться за нее, стараясь удержать! Вам останется лишь смотреть, как она, расправив орлиные крылья, понесется к себе в далекое гнездо».

Чудак он, этот профессор. Если угодно, напыщенный чудак. Что до меня – я всегда предпочитал не метафизические рассуждения, а факты. Полновесные факты, добытые потом (бывало, что и кровью). И основа моего повествования состоит из фактов. Да, господа, из событий и фактов, равно как и основа моей жизни.

Сейчас припомнил один случай. Мы уже прожили здесь целый год. Как-то моя дочь услышала, что я разговариваю во сне. Она прислушалась. Оказалось, я допрашивал преступника, казненного двадцать лет назад. «Поймите, Пирс, – говорил я ему, – угол не разогнется и не станет прямой линией». Этот малый убил свою жену, а труп разрубил на мелкие кусочки и скормил стае сторожевых псов. Во сне у него были красные от стыда глаза. Он почему-то очень переживал, что я трачу на него свое время. А я повторял ему: «Вы или кто-то другой – главное, что совершено отвратительное преступление».

После того сна я понял: можно уйти в отставку, но оставить службу нельзя. Можно сбежать в глушь Гудзоновских нагорий, заслониться книгами и шифровальными таблицами… твоя работа все равно тебя найдет.

Я мог бы сбежать отсюда, перебраться в совершенное захолустье. Я вполне мог бы это сделать. Честно говоря, даже не знаю, как он сумел вытянуть все из меня. А иногда мне кажется: все случившееся произошло лишь затем, чтобы Но я не стану предаваться умозрительным рассуждениям. Мне есть о чем рассказать. Поскольку к этой истории причастны и другие люди (временами они весьма тесно соприкасались со мною), иногда я уступал место иным рассказчикам, в особенности – моему юному другу. Не побоюсь назвать его душой своего повествования. Каждый раз, когда я задумываюсь о том, кто станет первым читателем моих записок, я неизменно думаю о нем. Представляю, как его пальцы будут листать страницы, а глаза – скользить по моим далеко не каллиграфическим строчкам.

Конечно, не нам выбирать, кто прочтет оставленное нами. Остается лишь утешаться мыслью, что мои записи найдет совершенно незнакомый мне человек, который сейчас даже еще не родился на свет. Я говорю о тебе, мой читатель, которому я посвящаю это повествование.

А покамест я еще раз сам перечитаю написанное. В последний раз. Олдермен Хант, вас не затруднит подбросить полешко в камин?

Итак, принимаюсь за чтение…

Рассказ Гэса Лэндора

1

Мое профессиональное участие в расследовании «вейст-пойнтского дела» началось утром двадцать шестого октября тысяча восемьсот тридцатого года. В тот день я совершал свою обычную прогулку по холмам, окружающим Баттермилк-Фолс[2]. Единственное отличие – я вышел из дому несколько позже, чем всегда. Погода баловала нас затяжным бабьим летом. От листьев (даже опавших) исходило приятное тепло. Оно проникало сквозь подошвы моих сапог, золотило туман, окаймлявший фермерские дома. Я шел один, двигаясь вдоль ожерелья холмов. Было тихо, если не считать поскрипывания сапог и собачьего лая, доносившегося со двора усадьбы Дольфа ван Корлера. К этим звукам стоит еще добавить звук моего дыхания, поскольку я все время шел вверх. Я направлялся к гранитному выступу, называемому местными жителями Пятою Шадраха. Перед последним отрезком пути я остановился передохнуть, обхватив рукой ствол тополя. Вот тогда-то я и услышал французский рожок, протрубивший в нескольких милях к северу.

Звук рожка я слышал много раз, как и всякий живущий в достаточной близости от Военной академии. Однако в то утро он вызвал в моих ушах какое-то странное гудение. Впервые я вдруг задумался: почему сигнал французского рожка покрывает такие расстояния?

Вообще-то мне не свойственно думать о подобных пустяках. Я бы даже не стал тратить время на упоминание об этом рожке. Просто его звук явился отражением… моего умственного настроя. В другой день мне бы и в голову не пришло думать о рожках. Я бы даже не стал оборачиваться, пока не достиг вершины. И конечно же, две колеи, оставленные колесами, не замедлили бы моего пути домой.

Две колеи, каждая глубиной в три дюйма и длиной в фут. Я увидел их, возвращаясь домой. Поначалу я обратил на них не больше внимания, чем на растущие астры или клин гусей, летящих в небе. Странно, что они не заставили меня выстроить цепь причин и следствий. Отсюда и мое удивление, когда с вершины ближайшего к дому холма я заметил у себя во дворе фаэтон[3], запряженный гнедой лошадью.

На козлах сидел молоденький артиллерист, однако мои глаза, привыкшие выискивать старшего по званию, сразу же сосредоточились на офицере. Он стоял, прислонившись спиной к экипажу. Одетый по всей форме, он, казалось, собрался позировать для портрета. Офицер в буквальном смысле слова сиял золотом с головы до ног: позолоченные пуговицы мундира, золотистый шнур на кивере[4]. Даже медная рукоятка его шпаги была покрыта позолотой. Мне почудилось, что своим сиянием офицер затмевал солнце. Потом мелькнула безумная мысль, будто неожиданный гость является… порождением французского рожка.

Как-никак, ведь я сначала услышал звуки рожка, а теперь смотрел на этого человека. Признаюсь, вальяжность его позы несколько успокоила меня.

У меня было преимущество: офицер не знал, что я нахожусь совсем неподалеку. Дневное тепло разморило его, притупив бдительность. Он играл поводьями. Глаза его были полузакрыты, а голова раскачивалась.

Трудно сказать, сколько бы еще продолжалось его вальяжное ожидание и мое наблюдение за ним, если б не вмешательство третьей стороны. Третьей стороной была корова. Обыкновенная крупная корова, вышедшая из рощицы платанов. Корова смачно чавкала, дожевывая клевер. Заметив фаэтон, корова направилась к нему и стала ходить кругами, однако делала это с величайшим тактом. Похоже, она сообразила, что у офицера имелись серьезные причины вторгнуться в мой мир. Офицер меж тем отступил. Его рука сжала эфес меча. Похоже, он и впрямь приготовился к обороне. Назревало убийство (весь вопрос – чье?), и только это заставило меня устремиться вниз, крича на ходу:

– Ее зовут Агарь![5]

У офицера была хорошая выучка. Услышав мой голос, он не вздрогнул, а лишь неторопливо повернул голову и только потом – туловище.

– Во всяком случае, на это имя она отзывается, – продолжал я, подходя к нему. – Она появилась здесь через несколько дней после меня. Поскольку корова не сообщила, как ее зовут, я был вынужден сам дать ей имя.

Офицер натянуто улыбнулся.

– Замечательное животное, сэр, – сказал он.

– По натуре – истинная республиканка. Уходит, когда захочет, и возвращается, когда вздумается. Никто из нас не связан обязательствами.

– М-м-м. Мне думается, если бы…

– Знаю. Вы хотели сказать: если бы все женщины вели себя подобным образом.

Офицер, издали показавшийся мне молодым, был не так уж молод. На вид я дал ему лет тридцать восемь. Всего на десять лет меня младше, а до сих пор на посылках. В том, что его сюда послали, я не сомневался: поручение, данное ему, ощущалось во всем его облике.

– Сэр, вы – Огастас Лэндор? – спросил он.

– Да.

– Лейтенант Мидоуз, к вашим услугам.

– Рад с вами познакомиться, лейтенант.

Прежде чем говорить дальше, Мидоуз дважды прокашлялся.

– Сэр, меня уполномочили сообщить вам, что начальник академии полковник Тайер просит вас прибыть к нему на аудиенцию.

– И каков характер аудиенции? – осведомился я.

– Я не имею права говорить об этом, сэр.

– Понимаю. Хотя бы скажите: аудиенция имеет какое-либо отношение к моей профессии?

– Сэр, я не…

– Могу я, по крайней мере, узнать время ее начала?

– Сразу же, как только вы прибудете в расположение академии.

Должен признаться: никогда еще очарование дня не было для меня столь сильным, как в этот момент. Весь пейзаж окутывала восхитительная дымка, столь редкая для конца октября. Она скрывала прибрежную полосу. Дятел, сидевший на стволе серого клена, стучал мне: «Оставайся».

Тростью, с которой я не расставался на прогулках, я указал на дверь дома.

– Лейтенант, позвольте мне угостить вас кофе.

– Благодарю вас, сэр, но, право, не стоит.

– А как насчет кусочка поджаренного окорока?

– Благодарю, я уже завтракал. Я повернулся и шагнул к двери.

– Знаете, лейтенант, я приехал сюда из-за своего здоровья.

– Простите, сэр, я не совсем понял ваши слова.

– Доктор сказал мне: «Хотите жить дольше, перебирайтесь туда, где выше. В Гудзоновские нагорья. Уезжайте из этого чертова города». Вот что он мне тогда сказал.

– М-м-м, – снова промычал лейтенант, уставившись на меня тусклыми карими глазами.

У него был приплюснутый нос с белыми ноздрями.

– А теперь взгляните-ка на меня, – продолжал я. – Просто олицетворение здоровья.

Он кивнул.

– Здоровье – великий дар. Вы согласны со мной, лейтенант?

– Затрудняюсь сказать, – заученно ответил он. – Возможно, вы правы, сэр.

– Еще вопрос, лейтенант. Вы – выпускник академии?

– Нет, сэр.

– Тогда вы прошли нелегкий путь. Должно быть, с рядовых начинали?

– Так точно, сэр.

– Что ж, здесь наши пути схожи, лейтенант, – признался я. – Я ведь тоже не ходил в колледж. Если я не выказывал рвения к проповедничеству, какой был смысл учить меня дальше? Так думал мой отец, и не только он. Многие отцы в те годы придерживались подобного мнения. Понимаю, сэр.

Знаете, в чем разница между обычным разговором и допросом? При допросе сильной стороной является спрашивающий; при обычном разговоре – наоборот. Признаюсь: в тот момент мне не хватило сил дождаться, пока заговорит Мидоуз, поэтому я не умолк, а просто сменил тему.

– Слишком просторный экипаж для одного человека, – сказал я, ударив носком сапога по колесу фаэтона.

– Ничего другого под рукой не оказалось, сэр. И потом, мы не знали, есть ли у вас лошадь.

– А что, лейтенант, если я откажусь ехать с вами?

– Решение остается за вами, мистер Лэндор. Вы не состоите на военной службе. К тому же мы находимся в свободной стране.

«В свободной стране». Так он и сказал.

Да, я находился в свободной стране. У себя дома. Справа, в нескольких шагах, чуть покачиваясь, стояла Агарь. За нею виднелся мой скромный домик с неплотно закрытой дверью (уходя, я не удосужился закрыть ее как следует). Внутри меня ждали головоломки, прибывшие с последней почтой, кофейник с холодным кофе, окна, скрытые за старенькими жалюзи, гирлянда сушеных персиков и страусиное яйцо. Оно висело над каминной трубой, а подарил его мне бакалейщик из четвертого района. За домом, возле изгороди, жевал сено мой давний спутник – чалый жеребец по имени Конь.

– Хороший сегодня день для путешествий, – сказал я.

– Да, сэр.

– В такой день можно ехать не торопясь. Это факт. – Я взглянул на лейтенанта. – Но полковник Тайер ждет, и это тоже факт. Полковник говорил вам, что не хотел бы слишком растягивать свое ожидание?

– Если желаете, сэр, вы можете ехать на своей лошади, – с долей отчаяния в голосе ответил лейтенант Мидоуз.

– Нет.

Мое «нет» повисло в воздухе. Некоторое время мы стояли молча. Агарь вновь заходила вокруг фаэтона.

– Нет, – повторил я, когда молчание сделалось нестерпимым. – Я буду рад поехать с вами, лейтенант.

Я посмотрел себе под ноги.

– По правде сказать, я даже рад, что поеду вместе с вами.

Как он жаждал услышать эти слова! С какой поспешностью лейтенант Мидоуз достал изнутри лесенку и протянул руку, чтобы помочь подняться. Руку престарелому мистеру Лэндору! Я замотал головой, показывая лейтенанту, что вполне способен подняться сам. Однако прогулка по холмам сыграла со мной злую шутку: нога попала мимо ступеньки, и я грохнулся прямо на лесенку, больно ударившись ребром. Лейтенант молча подсадил меня и буквально втолкнул внутрь. Я плюхнулся на жесткую деревянную скамью. Мидоуз забрался следом. Привалившись к не менее жесткой спинке, я сказал ему:

– Лейтенант, думаю, нам следует избрать почтовую дорогу. Проезд мимо фермы Хусмана тяжеловат для колес фаэтона. Особенно в это время года.

Его поведение было вполне ожидаемым. Лейтенант замер, потом склонил голову набок.

– Простите меня, лейтенант. Я отнюдь не ясновидец. Все гораздо проще. К упряжи вашей гнедой прицепились три крупных лепестка подсолнечника. Ни у кого нет таких высоченных подсолнечников, как у Хусмана, – они буквально нависают над проездом. Вы заметили желтый налет на внешней стенке фаэтона? Должно быть, вы задели один из его кукурузных стеблей. «Но откуда желтизна?» – спросите вы. Мне рассказывали, что он пользуется весьма необычным удобрением – смесью толченых куриных костей и цветков форзиции[6]. Разумеется, это только досужие сплетни. Какой голландец станет раскрывать вам свои секреты? Кстати, лейтенант, ваши родные по-прежнему живут в Уилинге?

Лейтенант не взглянул на меня. Но я знал, что мои слова попали в цель. Я увидел, как поникли плечи Мидоуза. Затем он яростно ударил по крыше фаэтона, подавая сигнал ехать. Лошадь рванулась с места. Мне показалось: не будь стенок, я бы просто вывалился… Сейчас я усматриваю в этом нечто символическое… упорное желание остаться в своем мире.

Мы достигли вершины холма. Фаэтон повернул на север. В боковом окошке мелькнули мой дворик и величественная фигура Агари, медленно бредущей прочь. Тогда я еще не знал, что вижу ее в последний раз.

Рассказ Гэса Лэндора

2

Там. Та та-та там. Там. Та та-та там.

Мы ехали уже часа полтора; до академии оставалось не более полумили, когда зазвучала барабанная дробь. Вначале просто звук, затем – пульсация в воздухе, проникающая в каждую щель. Я взглянул вниз: мои ноги двигались, подчиняясь отбиваемому ритму. Двигались сами, без малейшей подсказки с моей стороны.

«Вот так тебя учат повиноваться, – подумалось мне. – Это входит в твою кровь и остается там навсегда».

Как и следовало ожидать, барабанная дробь целиком подчинила себе внимание моего сопровождающего. Глаза лейтенанта Мидоуза были устремлены вперед; на все мои вопросы он отвечал односложно и ни разу не шевельнулся – даже когда фаэтон наскочил на камень и лишь чудом не опрокинулся. Лейтенант сидел с видом палача. Признаюсь, были мгновения, когда фаэтон виделся мне тюремной каретой (мой ум все еще не вошел в свое привычное, бодрствующее состояние), а впереди ждала толпа и… гильотина.

Так мы одолели долгий подъем. С востока открылся восхитительный вид на Гудзон. Вода в реке застыла, точно стекло. Я залюбовался ее цветом: дымчато-серым, с матовым блеском. Утренний туман давно разошелся, обнажив противоположный берег, похожий на раскрашенную гравюру. Вдали, смыкаясь с небом, синели очертания гор.

– Мы почти приехали, сэр, – нарушил молчание лейтенант Мидоуз.

Гудзон обладает одним замечательным свойством – он очищает вас. К тому времени, когда мы въехали на Вест-Пойнтский утес и за деревьями мелькнули здания академии… я вполне примирился со своей возможной участью и научился глядеть по сторонам глазами обыкновенного визитера. Вот показалась гостиница Козенса, выстроенная из серого камня и опоясанная верандой. С запада над ней нависали развалины форта Путнам. Холм, на котором стоял форт, тянулся выше, устремляя коричневые прожилки земли прямо к небу.

Было без десяти минут три, когда мы подъехали к караульному посту.

– Стой! Кто едет? – послышался оклик часового.

– Мистер Лэндор в сопровождении лейтенанта Мидоуза, – ответил наш кучер.

– Приблизиться для опознания! – скомандовал часовой.

Он подошел к боковому окошку фаэтона. Я выглянул и с удивлением увидел совсем зеленого юнца. Часовой отсалютовал лейтенанту и собрался было салютовать и мне, но спохватился, разглядев штатский мой облик. Наполовину поднятая рука смущенно опустилась.

– Скажите, лейтенант, этот часовой – из кадетов или из рядовых?

– Из рядовых, – кратко ответил Мидоуз.

– Но ведь кадеты тоже несут караульную службу?

– Да, в свободное от занятий время.

– Стало быть, вечером и ночью?

За все время после отъезда из Баттермилк-Фолс лейтенант Мидоуз впервые удостоил меня взглядом.

– Да, сэр, вечером и ночью.

Мы въехали в расположение академии. Впрочем, «расположение» – не совсем точное слово. Конечно, глазу открылись каменные и деревянные здания, но почему-то каждое из них выглядело неким курьезом среди природы. Казалось: если природе надоест их терпеть, они исчезнут, словно карточные домики. Тем не менее вскоре мы добрались до места, над которым природа была не властна. Я говорю об учебном плацу. О сорока акрах истоптанной земли с проплешинами светло-зеленой и желтой травы и бесчисленными рытвинами. И все это пространство тянулось к северу – туда, где за деревьями скрывались обрыв и излучина Гудзона.

– Равнина, – провозгласил лейтенант Мидоуз.

Впрочем, я и без его пояснений знал название плаца.

Да, на этом пространстве, открытом всем ветрам, кадеты Вест-Пойнта становились солдатами.

Но где же сами кадеты? Вокруг не было ни души – только пара пушек, снятых с лафетов, флагшток и белый обелиск, от которого, словно от солнечных часов, тянулась длинная тень. Никем не замеченный, фаэтон вывернул на утрамбованный проселок. Даже барабанная дробь стихла. Вест-Пойнт словно затаился.

– А где же кадеты? – не удержавшись, спросил я.

– На дневных занятиях, сэр.

– А офицеры?

Чуть помолчав, Мидоуз ответил, что многие из них являются преподавателями и классными наставниками, поэтому сейчас находятся в классах.

– Многие, но не все. Где же остальные?

– Не могу знать, мистер Лэндор, – по-солдатски ответил лейтенант.

– Просто мне стало интересно, не наделаем ли мы шуму своим появлением?

Лейтенант Мидоуз молчал. Вероятно, об этом ему тоже не было позволено говорить.

– Тогда, может, вы мне хотя бы скажете, будет ли наша беседа с полковником Тайером сугубо конфиденциальной?

– Полагаю, на ней будет присутствовать капитан Хичкок.

– А он кто такой?

– Комендант академии, сэр. Второе лицо после полковника Тайера.

Больше лейтенант Мидоуз мне ничего не сказал. Для него самым важным было завершить выполнение приказа, что он и сделал, введя меня в переднюю дома начальника академии и передав слуге полковника Тайера. Звали этого малого Патрик Мэрфи. Судя по выправке, он был отставным солдатом, а нынче помимо своих прямых обязанностей исполнял роль главного осведомителя Тайера (об этом я узнал позже). Как и подобает шпиону, он был весьма общительным.

– Приветствую вас, мистер Лэндор. Надеюсь, ваша поездка сюда была столь же приятной, как и этот день. Прошу вас следовать за мной.

Мэрфи ослепительно улыбнулся. Знавал я таких ребят: с удовольствием покажут вам все свои зубы, но при этом спрячут глаза. Мы спустились по лестнице в полуподвал. Подойдя к дверям полковничьего кабинета, слуга, будто настоящий ливрейный лакей, доложил о моем присутствии. Я шагнул к двери и обернулся, чтобы его поблагодарить, но Патрик Мэрфи уже исчез.

Позже я узнал, что отставному солдату нравятся не все замашки его господина, и в частности – этот кабинет в полуподвале. Согласен, в этом было что-то театральное, некая игра в «свойского парня». Кабинет Тайера поразил меня необычайной темнотой. Кусты плотно затеняли окна, а горевшие свечи, казалось, освещали лишь крохи пространства вокруг самих себя. Итак, моей первой официальной встрече с начальником академии полковником Тайером было суждено пройти впотьмах.

Впрочем, я забегаю вперед. Вначале я увидел коменданта академии Этана Аллена Хичкока[7] – правую руку и непосредственного помощника полковника Тайера. На этого человека, дорогой читатель, была возложена вся грязная работа, так сказать будни академии. Всё как в известной поговорке: «Тайер предполагает, а Хичкок располагает». Каждый, кто соприкасался с академией, должен был в первую очередь соприкоснуться с Хичкоком. Комендант, словно плотина, сдерживал человеческий напор, благодаря чему Тайер оставался высоким и недосягаемым, как солнце.

Рядом со своим начальником Хичкок привык держаться в тени. Так произошла и наша первая с ним встреча: свеча озарила протянутую мне руку. Все остальные части тела коменданта оставались в сумраке. И только потом, когда он подвинулся ближе, я увидел его своеобразную внешность (мне говорили, что он здорово похож на своего знаменитого деда). Чувствовалось, Хичкок привык тянуть солдатскую лямку и крепко стоять на ногах. Не могу сказать, чтобы он отличался богатырским телосложением. Скорее наоборот. Мне сразу бросилась в глаза его плоскогруд ость. Пообщавшись с ним, я подметил характерную сжатость его губ. Казалось, во рту коменданта было вечно что-то зажато: то ли камешек, то ли арбузное семечко. И еще одна деталь: меланхолия, сквозившая во взгляде его карих глаз. Сжав мою руку, Хичкок заговорил на удивление мягким, негромким голосом, словно я был больным, а он пришел меня навестить.

– Надеюсь, мистер Лэндор, вы не жалеете, что ушли в отставку.

– Нет, особенно мои легкие. Они мне искренне благодарны.

– Позвольте вас познакомить с полковником Тайером.

Сидящий за столом красного дерева слегка наклонил голову. У Тайера были каштановые волосы, круглый подбородок и высокие, тяжелые скулы. Судя по его облику и фигуре, он не пользовался вниманием женщин. Да и вряд ли любовные утехи занимали полковника Тайера. Он чеканил себя для истории, для памяти потомков[8]. Нелегкий труд, если учесть, насколько его тщедушное тело не соответствовало представлениям о величественном полководце. Не помогал ни голубой мундир, ни золотые эполеты, ни все прочие аксессуары.

Но это я опять излагаю свои более поздние наблюдения. А тогда, сидя на низком стуле, придвинутом к высокому столу, я, по правде говоря, видел только его лицо. Кожа полковничьего лица показалась мне маской, которая вот-вот сдвинется и упадет. Голова, взиравшая на меня с высоты, изрекла:

– Чрезвычайно рад с вами познакомиться, мистер Лэндор.

Нет, опять вру. Голова изрекла другие слова:

– Не желаете ли кофе? На это я ответил:

– Я бы предпочел пиво.

Воцарилась тишина с оттенком некоторой обиды.

«Неужто полковник Тайер – трезвенник?» – подумал я.

Но затем Хичкок позвал Патрика, а тот – Молли, которая поспешила в погреб. И вся эта человеческая цепочка была приведена в действие едва заметным движением пальцев правой руки Сильвейнуса Тайера.

– По-моему, мы с вами уже виделись однажды, – сказал полковник.

– Да, в Колд-Спринге, у мистера Кембла.

– Совершенно верно. Мистер Кембл очень высокого мнения о вас.

– Весьма щедро с его стороны, – улыбаясь, ответил я. – Мне в свое время удалось помочь его брату, только и всего. Но это было давно.

– Он говорил об этом, – сказал Хичкок. – Дело касалось каких-то жуликов, торговавших земельными участками.

– На Манхэттене полно тех, кто готов продать вам несуществующую землю. Беззастенчивые махинаторы. Думаю, эта порода не перевелась и сейчас.

Хичкок пододвинул свой стул к моему, а свечу переставил на стол Тайера, рядом со шкатулкой для документов, обтянутой красной кожей.

Мистер Кембл утверждает, что среди нью-йоркских констеблей[9] вы были живой легендой.

– Какой именно? – удивился я.

– Прежде всего, вас называли честным полицейским. Думаю, этого уже достаточно, чтобы стать легендой в нью-йоркской полиции.

Ресницы Тайера слегка опустились. Вероятно, то был знак одобрения.

– Мне думается, делать из живого человека легенду – не слишком похвальное занятие, – с максимальной непринужденностью возразил я. – И уж если говорить о чьей-то честности, нужно в первую очередь упомянуть вас и полковника Тайера.

Хичкок сощурился. Возможно, он пытался понять, не являются ли мои слова откровенной лестью.

– В числе других ваших достижений, – продолжал Тайер, – блестяще проведенный арест главарей банды «Парни рассвета». Они были настоящим проклятием для множества честных торговцев.

– Не стану отрицать.

– Вы также сыграли немаловажную роль в разгоне другой банды, именовавшей себя «Хлястиками».

– Увы, трусливые затаились, а те, кто посмелее, вскоре принялись за старое.

А еще, если я не ошибаюсь, вы прославились раскрытием одного крайне запутанного убийства, – как ни в чем не бывало продолжал Тайер. – Лучшие сыщики не брались за это дело. Я говорю о зверском убийстве молоденькой проститутки в «Елисейских полях»[10]. Правда, то место не относилось к вашей юрисдикции, мистер Лэндор.

– Зато жертва относилась. И убийца, как оказалось, тоже.

– Вы ведь сын проповедника, мистер Лэндор? И родом вы из Питсбурга?

– Можно считать, что так.

Приехали в Нью-Йорк, когда вам не было и двадцати. Пробовали штурмовать Таммани-холл[11]. Я прав? Но быстро убедились, что политика с ее партиями и коалициями не для вас. Как говорят, не «политический зверь» вы, мистер Лэндор.

Я не мог отрицать справедливости сказанного. Я чувствовал, что расту в глазах Тайера, как будто не он сам перечислял мои заслуги, а узнавал о них впервые от того же Хичкока.

– Вы обладаете несомненными способностями по части дешифровки, – продолжал полковник. – Добавим к этому умение предвидеть беспорядки и не допускать их возникновения. Плюс талант дипломата. Думаю, вам было непросто поладить с жителями католических кварталов. Но и там вы добились успеха. А мастерское проведение допросов?

Все это Тайер сопровождал едва заметным движением глаз. Возможно, он этого не чувствовал. Наверное, и я бы не заметил этих движений, если бы по профессиональной привычке не наблюдал за его глазами.

– Полковник Тайер, можно вас спросить?

– Разумеется.

– Вы что, подглядываете в потайной ящик своего стола, где у вас спрятано досье на меня?

– Не понимаю вас, мистер Лэндор.

– Это я вас не понимаю, полковник! Знаете, я чувствую себя одним из ваших кадетов. Несложно предположить, что они являются по вызову в ваш кабинет уже несколько испуганными. А вы, восседая за этим столом, точно называете количество замечаний у каждого из них. Если немного поднапрячься, вы смогли бы выдать им полный список их прегрешений. Должно быть, они уходят в состоянии трепета и вы им кажетесь наместником Бога на земле.

Я подался вперед и уперся руками в коричневато-красную крышку стола.

– Какие еще сведения обо мне содержатся в вашем досье, полковник? Вероятно, там сказано, что я вдовец. Что еще? Что в моем гардеробе нет обнов моложу пяти лет? Что я очень давно не переступал порог церкви? И конечно же, там должны быть сведения о моей дочери, сбежавшей из родительского дома. Только не надо сочувствовать одиночеству моих долгих вечеров. У меня есть замечательная корова. Досье упоминает о ней?

В тот момент дверь распахнулась и вошел Патрик, неся мне пиво. Настоящее пенистое пиво темного, почти черного цвета. Думаю, оно хранилось в леднике, ибо первый же глоток холодом обжег мне горло.

В сумраке кабинета послышались воркующие голоса Тайера и Хичкока.

– Мне очень жаль, мистер Лэндор… – говорил один.

– Наверное, я сегодня встал не с той ноги… – вторил другой.

– У нас не было ни малейшего намерения вас обидеть…

– Мы относимся к вам с должным уважением…

Я взмахнул рукой, остановив поток их извинений.

– Полноте, джентльмены. Это мне нужно извиниться перед вами, что я и делаю.

Я прижал холодный бокал к виску.

– Прошу вас, продолжайте.

– А вы уверены, что хотите нас дальше слушать, мистер Лэндор?

– Боюсь, я несколько переусердствовал на утренней прогулке, но это не важно… Пожалуйста, изложите причину моего приглашения сюда, и я постараюсь…

– Может, вы хотите…

– Нет, благодарю вас, – ответил я, понимая, куда клонит Хичкок.

Он встал и снова сделался хозяином положения.

– С этого момента, мистер Лэндор, мы все должны быть весьма осторожны. Надеюсь, мы с полковником можем рассчитывать на ваше благоразумие?

– Да, – ответил я, так и не понимая, к чему все эти прелюдии.

– Мы оживили в памяти ваш послужной список с единственной целью: чтобы еще раз убедиться, тот ли вы человек, которому мы можем поручить весьма деликатное дело.

– Какого свойства это дело?

– Мы ищем человека… штатского, с определенными способностями и безупречной репутацией, подтвержденной не на словах, а документально… который бы взялся за расследование дела, затрагивающего… честь нашей академии.

Хичкок продолжал говорить в свойственной ему манере, однако что-то все же изменилось. Не в нем. Пиво, как ни странно, прояснило мое сознание, и до меня вдруг дошло, что они ищут помощи у штатского, то есть у меня.

– Что ж, – сказал я, тщательно подбирая слова, – все зависит от многих причин. От характера расследования. От моих способностей.

– Мы не сомневаемся в ваших способностях, – перебил меня Хичкок. – Нас волнует расследование. Оно достаточно сложное и, как я уже говорил, весьма деликатной природы. Прежде чем двинуться дальше, я должен быть уверен в том, что ничего из сказанного здесь не станет известно кому-либо за пределами академии.

– Капитан, вы знаете, какую жизнь я веду. Мне не с кем разговаривать, за исключением Коня. А в порядочности этого животного можете не сомневаться.

Должно быть, Хичкок посчитал мои слова чем-то вроде торжественной клятвы, ибо он снова сел и после недолгого созерцания собственных коленей поднял голову, сказав:

– Дело касается одного из наших кадетов.

– Я догадывался.

– Это кадет второго года обучения, родом из Кентукки. Его фамилия Фрай.

– Лерой Фрай, – добавил Тайер.

Я опять уловил едва заметное движение его глаз, словно у полковника имелось три ящика, заполненных сведениями о Фрае, куда он подглядывал для большей точности.

Хичкок вскочил со стула и ретировался в сумрак. Поискав его глазами, я нашел капитана у стены, за спиной у Тайера.

– Довольно нам ходить вокруг да около, – заявил Хичкок. – Минувшей ночью Лерой Фрай повесился.

Я вдруг почувствовал, что нахожусь в самом конце (или в самом начале) большой шутки и безопаснее всего будет включиться в нее.

– Мне очень больно слышать об этом, – сказал я. – Поверьте, всегда больно, когда обрывается молодая жизнь.

– Мы вполне понимаем ваши чувства, – сказал Хичкок.

– Что толку от всех этих соболезнований? Они не вернут кадета к жизни.

– Мы скорбим не только по этому несчастному, – продолжал капитан, отойдя от стены. – Нельзя забывать о семье Фрая.

– Я имел удовольствие видеться с родителями кадета, – добавил Сильвейнус Тайер. – Должен признаться, мистер Лэндор: посылать им известие о смерти сына – самая печальная обязанность из всех, что выпадали на мою долю.

– Конечно, – согласился я.

– Вряд ли нужно говорить, – возобновил свое повествование Хичкок, и в его голосе появились новые нотки, – вряд ли нужно говорить, сколь ужасную тень бросает случившееся на нашу академию.

– За все годы ее существования ничего подобного не было, – подчеркнул Тайер.

– И быть не могло, – подхватил Хичкок. – Этот случай должен остаться первым и единственным.

Я решил прервать пафос их словоизлияний.

– Джентльмены, пока что мы можем лишь гадать о причинах случившегося. В таком возрасте настроение меняется очень часто. Кто знает, какая мысль залетит в голову тому или иному юнцу и какой из них он поддастся? Весьма вероятно, доживи этот несчастный кадет до утра, он бы оставил свою затею, найдя ее абсурдной. Возможно, завтра он бы вообще недоумевал, как подобное могло прийти ему на ум. Однако сегодня мы имеем… то, что имеем. Кадет Фрай мертв.

Хичкок обхватил руками резную спинку своего стула.

– Мистер Лэндор, вы должны понять, в каком положении мы очутились. Ведь нам доверены судьбы этих молодых людей. Мы сейчас им вместо родителей. Но если родители, случается, потакают своим сыновьям, мы не допускаем поблажек. Мы должны сделать из кадетов настоящих воинов и джентльменов, и потому зачастую мы давим на них. Я не стесняюсь вам это говорить, мистер Лэндор: да, мы давим на них. Однако мы тешим себя мыслью, что знаем допустимые пределы подобного давления.

– Мы тешим себя мыслью, – повторил за ним Тайер, – что любой из наших кадетов, если он испытывает телесные или душевные страдания, может без страха поведать нам о них, рассчитывая на нашу поддержку. Я имею в виду не только нас с капитаном Хичкоком, но и наших преподавателей, а также дежурных офицеров.

– Иными словами, гибель кадета Фрая явилась для вас полной неожиданностью.

– Совершенно верно.

– Вам не в чем себя упрекать, – сказал я (возможно, это прозвучало несколько легкомысленно). – Уверен, вы сделали все, что в ваших силах. Никто не вправе требовать от вас большего.

Тайер и Хичкок молчали. Очень красноречиво молчали.

– Джентльмены, – сказал я им. – Конечно, я могу ошибаться. Однако мне представляется, что вы рассказали только часть истории. И общий смысл ее мне до сих пор не ясен. Молодой человек кончает жизнь самоубийством. По-моему, расследовать такое дело должен коронер, а не отставной констебль со слабыми легкими и недостаточным кровообращением. Как вы находите?

Хичкок даже привстал на цыпочки.

– К сожалению, вы правы, мистер Лэндор, – сказал он. – Мы вам действительно рассказали только часть истории.

Последовала еще одна пауза, более напряженная, чем первая. Я переводил взгляд то на Тайера, то на Хичкока, пытаясь угадать, кто же продолжит рассказ. Наконец капитан набрал полную грудь воздуха, приготовившись говорить.

– Ночью… между половиной третьего и тремя часами… тело кадета Фрая… подверглось перемещению.

Я вновь услышал стук, но на сей раз не кадетского барабана, а собственного сердца.

– Как прикажете понимать ваши слова: «подверглось перемещению»?

– Видите ли, в довершение к случившемуся имела место досадная путаница. Сержант, которому было приказано сторожить тело, покинул пост, посчитав, что его присутствие необходимо в другом месте. Когда же ошибка раскрылась… то есть когда сержант вернулся назад, тело исчезло.

Я с величайшей осторожностью поставил опустевший бокал на пол. У меня сами собой закрылись глаза. Открыться их заставил непонятный звук. Я с удивлением обнаружил, что тру ладонью о ладонь.

– И кто же переместил тело Фрая? – спросил я. Впервые за все время разговора в бархатном голосе капитана Хичкока появился металл.

– Если бы мы это знали, нам бы не понадобилось приглашать вас сюда, – довольно резко ответил он.

– А тело потом нашли?

– Да.

Хичкок опять встал на караул у стены. Последовала третья мучительная пауза.

– Тело нашли в расположении академии или за ее пределами? – задал наводящий вопрос я.

– Возле ледника, – ответил Хичкок.

– Стало быть, тело вернули?

– Да..

Он намеревался сказать что-то еще, но не сказал.

– Не стоит забывать, джентльмены: в этом возрасте отношение к смерти иное, нежели у нас с вами. В академии, как и в любом учебном заведении, наверняка имеются свои шутники. Я не вижу ничего особенного, что кому-то из кадетов взбрело в голову подшутить над беднягой сержантом. Благодарите небеса, что ваши молодцы хотя бы не выкапывают покойников из могил.

– Это далеко не шутка, мистер Лэндор.

Хичкок склонился над столом. Когда он вновь заговорил, я не узнал его голос. Зрелый человек, опытный офицер, капитан Хичкок запинался на каждом слове.

– Кто бы… кто бы ни похитил тело кадета Фрая… он… скорее, они… совершили ужасающее святотатство. Деяние такого рода…

Бедняга Хичкок! Он мог бы до ночи громоздить бессмысленные, ничего не объясняющие слова, если бы Тайер не пришел ему на выручку. Полковник выпрямился. Одна его рука легла на шкатулку, пальцы другой сжали шахматную ладью. Тайер чуть наклонил голову и ровным голосом, будто он зачитывал кадетам результаты экзаменов, сообщил:

– Из тела кадета Фрая вырезали сердце.

Рассказ Гэса Лэндора

3

В дни моего детства люди сторонились больниц. Туда попадали либо находившиеся при смерти, либо бедняки, не имевшие денег заплатить врачу. Думаю, мой отец скорее бы согласился перекреститься в баптиста, чем оказаться на больничной койке. Впрочем, увидев вест-пойнтский госпиталь, даже этот упрямец, возможно, изменил бы свое отношение к больницам. Госпиталь построили всего полгода назад, и потому его стены сверкали свежей побелкой, полы и двери были отдраены дочиста, каждая кровать и стул – обработаны хлоркой. В коридорах пахло какой-то травой, которую жгли, дабы отбить запахи дезинфицирующих средств.

В обычный день нас бы встретили усердные служительницы и, быть может, с гордостью рассказали о новейшей системе вентиляции и повели показывать операционный театр. Но только не сегодня. Утром с одной из служительниц случился обморок, и ее полуживую отправили домой. Вторая держалась на ногах, однако до сих пор находилась под впечатлением случившегося и не могла вымолвить ни слова. Когда мы вошли, женщина продолжала глядеть на дверь, словно ожидая, что следом в госпиталь явится целый полк. Удостоверившись, что больше никого нет, она молча повела нас наверх, в палату Б-3. Войдя туда, она направилась прямо к больничной койке, накрытой белой простыней. Чуть помешкав, служительница откинула простыню.

– С вашего разрешения, я покину вас, джентльмены, – сказала женщина и ушла, словно хозяйка, не желающая мешать мужским застольным разговорам.

Поверь мне, читатель: я бы мог прожить еще сто лет и израсходовать миллион слов, но все равно так бы и не сумел описать того, что открылось моим глазам. И все-таки я вынужден это сделать. Попробую, как умею, подвигаясь маленькими шажками…

Лерой Фрай, холодный, будто тележное колесо, лежал на пуховом матрасе, опоясанный металлическими стяжками.

Одна рука прикрывала чресла, другая была изогнута.

Глаза покойного были приоткрыты, словно он только что услышал барабанную дробь, возвестившую утреннюю побудку.

Меня поразил перекошенный рот и два желтоватых передних зуба, притиснутых к верхней губе.

Шея покойного имела красно-пурпурный цвет. На ней виднелись черные полосы.

Его грудь…

Правильнее сказать, то, что осталось от его груди… оно было красного цвета. Моим глазам предстала целая гамма оттенков красного. Разница в оттенках обусловливалась… участью того или иного места груди: был ли он варварски разорван или просто разрезан. Не знай я причин смерти кадета, я бы решил, что на него упала сосна… да что там сосна! Метеор с небес!

Однако тело кадета Фрая не было изуродовано полностью. Страшно признаваться, но я предпочел бы увидеть под простыней кровавое месиво. А так… а так я смотрел на лоскуты кожи, на торчащие куски костей и на что-то еще, осклизлое и неведомое мне… Искромсанные легкие, часть диафрагмы, печень насыщенного коричневого цвета. Моим глазам открывались почти все внутренние органы покойного… Почти. Не хватало лишь самого важного, который замечаешь сразу и без которого жизнь невозможна.

Не хочется сознаваться, читатель, но меня занимала мысль… странная мысль. При обычных обстоятельствах я не стал бы о ней упоминать. Мне показалось, что от Фрая не осталось ничего, кроме… вопроса. Одного-единственного вопроса, запечатленного в его застывших конечностях и в зеленоватом налете на его бледной, лишенной волос коже…

Кто?

Охвативший меня трепет подсказывал: я должен ответить на этот вопрос. Вне зависимости от того, насколько поиски ответа опасны лично для меня, я должен дознаться, кто вырезал сердце у Лероя Фрая.

Я поступил привычным образом: стал задавать вопросы. Не стенам и не воздуху, а человеку, стоявшему в трех футах от меня, – вест-пойнтскому хирургу, доктору Дэниелу Маркису. Он зашел вместе с нами в палату и сейчас глядел на меня застенчивыми и в то же время ждущими глазами. Белки его глаз были красноватыми, будто внутри полопались несколько кровеносных сосудиков. Мне показалось, хирургу не терпелось, чтобы его о чем-нибудь спросили.

– Скажите, доктор Маркис, с чего начинает человек, решившийся… на такое? – спросил я, кивая в сторону тела кадета.

Доктор провел рукой по лицу. Я ошибочно принял его жест за признак утомления. На самом же деле Маркис пытался скрыть волнение.

– Вначале нужно сделать надрез, что не так уж сложно, – ответил хирург. – Надрез делается скальпелем… впрочем, сгодится и любой достаточно острый нож.

Воодушевленный темой разговора, Маркис подошел к телу Лероя Фрая. Он взмахивал рукой, рассекая воздух невидимым скальпелем.

– Но добраться до сердца не так-то легко, мистер Лэндор. На пути оказываются ребра и грудина, а также вот эти кости. Они не столь плотно расположены и тем не менее достаточно прочны. Просто сломать или раздробить их нельзя – существует риск повредить сердце.

Хирург наклонился над развороченной грудью Лероя Фрая.

– Вернусь к надрезу. Нужно знать, где именно его сделать. Злоумышленнику требовалось подобраться к грудине. Повторяю, попытка отодвинуть или сломать ребра чревата опасностью повреждения сердца. А потому он поступил по-иному: сделал круговой надрез и еще два – крест-накрест в области грудины.

Доктор Маркис отошел назад и снова взглянул на труп.

– Судя по тому, что я вижу, злоумышленник воспользовался пилой.

– Пилой?

– Почему это вас удивляет? Хирурги для ампутации конечностей тоже пользуются специальной пилой. В операционном театре у нас имеется такая. Если желаете, могу показать. Только едва ли у похитителя сердца была хирургическая пила. Скорее всего, он пилил небольшой слесарной ножовкой с мелкими зубьями. Должен признаться, ему пришлось непросто: ведь нужно двигать полотном пилы и одновременно следить, чтобы оно не задело сердечную полость. А вот и подтверждение моих слов. Взгляните на легкие, мистер Лэндор. Видите раны длиной около дюйма? И печень тоже затронута. Насколько могу судить, они были неизбежны. Злоумышленник направлял пилу под таким углом, чтобы ни в коем случае не повредить сердце.

Ваши объяснения, доктор, очень помогли мне, – сказал я Маркису. – А теперь расскажите, какими, по-вашему, были дальнейшие действия злоумышленника? Что он делал потом, пробившись, так сказать, через ребра и грудину?

– Дальше все было сравнительно просто, мистер Лэндор. Злоумышленнику потребовалось отрезать перикард, то есть околосердечную сумку. Она окружает эпикард – висцеральный листок, говоря языком медиков. На нем-то и держится сердце.

– А потом?

– Потом он перерезал аорту. Затем – легочную артерию. Оставались еще несколько полых вен, но с ними он справился за считанные минуты. Повторяю, мистер Лэндор: здесь не требуется даже скальпель. Достаточно острого ножа.

– Но ведь все эти… манипуляции должны были сопровождаться кровотечением. Так, доктор?

– Вовсе не обязательно. Учтите, к этому времени кадет был уже несколько часов как мертв. Значение имеет и то, сколь быстро наступила смерть. Если мгновенно, в сердце еще могло оставаться некоторое количество крови. Однако в данном случае, полагаю, вся кровь успела вытечь из сердца, – сказал Маркис.

Он произнес эти слова с некоторой долей удовлетворения, будто выступал перед коллегами, делая отчет о результатах вскрытия.

– И что дальше? – спросил я.

А дальше… все кончено, – ответил хирург. – Он извлек сердце. Чистое, не окровавленное. И к тому же – необычайно мало весящее. Многие люди даже не подозревают об этом. У человека сердце величиной с его кулак, а вес этого главнейшего органа не превышает десяти унций[12]. Я говорю о сердце, лишенном крови, – добавил Маркис, постучав для сравнения по собственной груди.

– Доктор, вы не будете возражать, если я задам вам еще несколько вопросов?

– Ни в коем случае, мистер Лэндор.

– Возможно, вы сумеете еще дополнить… портрет злоумышленника. Например, что требовалось этому человеку помимо упомянутых инструментов?

Мой вопрос немного удивил Маркиса.

– Дайте подумать… Ну, он должен быть физически сильным человеком. Причины я уже называл.

– То есть вряд ли это могла сделать женщина?

Хирург усмехнулся.

– В моей практике такие женщины мне, к счастью, не встречались.

– Хорошо. Факты показывают, что злоумышленник достаточно силен. Инструменты, определенные навыки и сила. Это все?

– Нет, мистер Лэндор. Ему был нужен хороший свет. Немыслимо выполнить подобную операцию в ночной темноте, не имея приличного освещения. Я бы не удивился, если бы в развороченных внутренностях несчастного кадета обнаружился свечной воск.

Маркис тут же стал вглядываться во внутренности несчастного кадета, словно ему не терпелось найти подтверждение своим словам. Мне пришлось слегка дернуть доктора за рукав и вернуть к нашему разговору.

– А что вы скажете о его медицинских познаниях, доктор Маркис? Требовалось ли злоумышленнику, – тут я слегка улыбнулся, – обладать вашим уровнем знаний и опыта?

– Отнюдь нет, – ответил хирург, ошеломленный таким сравнением. – Достаточно иметь некоторые познания в анатомии и физиологии человека. Но для этого не обязательно быть врачом или хирургом.

– А сумасшедшим?

Вопрос этот исходил от Хичкока. Я совершенно забыл о присутствии капитана и полковника. Мне казалось, что, кроме нас с Маркисом (и трупа Фрая), в палате никого нет.

– Кем еще он мог быть, как не безумцем? – риторически вопрошал Хичкок. – И насколько мы знаем, он по-прежнему на свободе, готовый к новым преступлениям… Неужели только я… неужели все забыли об этом? О том, что он до сих пор не схвачен?

А наш дорогой капитан оказался впечатлительным человеком. При всей своей суровой внешности он был не чужд проявлениям чувств и, как любой подобный человек, нуждался в утешении. Полковник Тайер лишь слегка похлопал Хичкока по плечу и сказал, как говорят хнычущему ребенку:

– Будет тебе, Этан.

Впоследствии я не раз думал о странном альянсе между Тайером и Хичкоком, чем-то напоминавшем брачный союз. Я имею в виду не предосудительные отношения между двумя мужчинами, а союз двух холостяков, научившихся понимать друг друга с полуслова и вообще без слов. Оба были неразлучны и расставались всего лишь однажды (об этом я узнал позже). Это произошло три года назад. Предметом разрыва послужил спор о том, является ли учреждение в Вест-Пойнте следственного суда[13] нарушением военного кодекса. Хичкоку пришлось покинуть академию. Но уже через год Тайер вернул его обратно. Рана в их отношениях зарубцевалась. Это похлопывание по плечу было не только жестом утешения. Оно показывало, что Тайер всегда и во всем оставался командиром, а Хичкок – его подчиненным.

– Уверен: мы все разделяем тревогу, испытываемую капитаном Хичкоком, – произнес Тайер. – Вы согласны, джентльмены?

– Тем более похвально, что капитан отважился заявить об этом вслух, – подыграл я Тайеру.

– И сделал это не для сотрясания воздуха. Говоря военным языком, мы должны занять максимально выгодные позиции для отыскания злоумышленника. Ваше мнение, мистер Лэндор?

– Полностью с вами согласен, полковник.

Тем не менее наши слова ничуть не успокоили Хичкока. Он опустился на свободную койку и вперил взгляд в окно. Мы дипломатично отвернулись, давая ему время совладать с собой.

– Скажите, доктор, а сколько времени могло понадобиться злоумышленнику на эту… операцию? – спросил я.

– Трудно сказать, мистер Лэндор. Судьба давно оберегает меня от операций на грудной клетке… впрочем, то, что мы видим здесь, вообще едва ли можно назвать операцией… Простите, отвлекся. Вы спросили о времени. Что ж, учитывая условия, в каких происходило… изъятие сердца… более часа. Возможно, часа полтора.

– И основная часть времени ушла на распил костей?

– Да.

– А если злоумышленников было двое?

– В таком случае они могли распределить работу, действуя с обеих сторон. Тогда они управились бы за половину названного времени.

– Ну а если предположить, что их было трое?

– Третий, пожалуй, только мешал бы. Я имею в виду, если бы и он вместе с сообщниками пытался пробиваться к сердцу. Но он мог держать фонарь.

Фонарь! Я как-то об этом не подумал. Возможно, Маркис был прав и кто-то действительно стоял с фонарем, освещая сцену творимого варварства. Глаза мертвого кадета были направлены на меня. Они смотрели на меня, если, конечно, это можно назвать смотрением. Зрачки мертвеца необычайно расширились, оставив лишь узенькие белые ободки.

Я подошел к койке и кончиками больших пальцев попытался опустить покойному веки. Они закрылись всего на мгновение и тут же открылись снова. Но меня уже занимало другое – следы от веревки на шее Лероя Фрая. До этого они казались мне узкой прерывистой полосой. Теперь я отчетливо видел: прежде чем веревка перекрыла кадету трахею, она изрядно поелозила по его горлу, содрав кожу.

– Капитан Хичкок, насколько мне известно, ваши люди сразу же занялись поисками. Но что было предметом их поисков? Преступник или похищенное им сердце?

– Мы обшарили все окрестности и ничего не нашли, – признался капитан.

У Лероя Фрая были светлые, соломенного цвета волосы и длинные белые ресницы. На правой руке виднелись мозоли от мушкета[14], а на кончиках пальцев я заметил волдыри. Между двумя пальцами темнела родинка. Сутки назад этот парень был еще жив.

– Напомните мне, пожалуйста, где нашли тело после исчезновения? – попросил я.

– Возле ледника, – ответил капитан Хичкок.

– А теперь, доктор Маркис, я вновь должен обратиться к вашим профессиональным знаниям. Если бы вам вдруг понадобилось сохранить извлеченное из груди сердце, как бы вы это сделали?

– Прежде всего я раздобыл бы какой-нибудь сосуд. Не слишком большой.

– А дальше?

Затем я бы сердце во что-нибудь завернул. Возможно, в кусок муслина[15]. В крайнем случае в кусок газеты.

– Пожалуйста, продолжайте.

– А потом я бы обложил его… – Доктор умолк и поскреб свой кадык. – Я бы обложил его льдом.

Хичкок вскочил с койки.

– Вот оно что! – воскликнул капитан. – Значит, этот безумец не просто вынул сердце из тела Лероя Фрая. Он еще позаботился и о надлежащем хранении!

Я пожал плечами и развел руками.

– Безумцы порою бывают очень предусмотрительны.

– Но какая нечестивая цель заставила его это сделать? – не унимался капитан.

– Этого, капитан, я вам пока сказать не могу. Меня совсем недавно привезли в расположение академии.

В палату вернулась запыхавшаяся служительница и куда-то позвала доктора Маркиса. Куда именно – не помню. Я запомнил лишь досаду, ясно обозначившуюся на лице хирурга: ему очень не хотелось нас покидать.

Итак, я вновь оказался в обществе Тайера и Хичкока (ну и, конечно же, покойного кадета Фрая). Вскоре после ухода доктора Маркиса снаружи послышалась барабанная дробь, созывавшая кадетов на вечерний парад.

– Не стану скрывать, джентльмены, – сказал я им, – этот случай иначе как головоломкой не назовешь. Я сам в достаточной мере ошеломлен. Только одного я никак не могу взять в толк: почему вы не обратились к военным властям?

Ответом мне было долгое молчание.

– Случившееся с кадетом Фраем – это по их части, а не по моей, – сказал я.

– Мистер Лэндор, не соблаговолите ли вы немного прогуляться со мной? – предложил Сильвейнус Тайер.

Наша прогулка представляла собой хождение взад-вперед по коридору. Дошли до угла, повернули назад. Дошли до следующего угла. Снова повернули назад, будто полковник учил меня премудростям какого-то маневра. Тайер был ниже меня на целых четыре дюйма, но держался прямо и уверенно.

– Вы застали нас в весьма щекотливом положении, мистер Лэндор.

– Не сомневаюсь.

– Наша академия, – начал он неожиданно высоким тоном, отчего был вынужден смолкнуть и взять ниже. – Вероятно, вы знаете, что нашей академии нет еще и тридцати лет. И почти половину этого времени я исполняю обязанности ее начальника. Будет вполне справедливым сказать: ни возраст академии, ни стаж моего начальствования не являются впечатляющими.

Пока не являются, но это вопрос времени.

Как и любое сравнительно недавно учрежденное заведение, мы имеем и влиятельных друзей, и не менее влиятельных врагов.

– Президент Джексон[16], скорее всего, принадлежит ко второму лагерю? – спросил я, разглядывая половицы.

Тайер искоса поглядел на меня и тут же отвел глаза.

– Не стану брать на себя смелость утверждать, кто в каком лагере, – сказал он. – Знаю лишь, что мы здесь несем особую ношу. Сколько бы офицеров мы ни подготовили и как бы ни приумножили честь страны, нам все равно приходится обороняться.

– Обороняться? От кого, полковник?

Полковник Тайер, как и я, уперся глазами в пол.

– Нас едва ли не на каждом углу обвиняют в элитарности. Наши хулители заявляют, что мы отдаем предпочтение сынкам из богатых семей. Знали бы они, сколько наших кадетов происходят из семей простых фермеров, сколько здесь сыновей фабричных рабочих и мелких ремесленников. Это Америка, вышедшая из низов, мистер Лэндор.

«Америка, вышедшая из низов». Как красиво прозвучали его слова под сводами госпитального коридора!

– Что еще говорят ваши хулители, полковник?

– Они утверждают, будто мы слишком много времени уделяем инженерному обучению и не растим из наших кадетов настоящих солдат. Они обвиняют нас в том, что, став офицерами, наши кадеты получают в армии посты и должности, на которых впору служить людям, успевшим понюхать пороху.

«Таким, как лейтенант Мидоуз», – подумал я. Тайер продолжал шагать, соизмеряя свой шаг с приглушенным грохотом барабанов, долетавшим извне.

– Думаю, мне нет особой нужды называть еще один лагерь наших недругов. Я говорю о тех, кто считает, что Америке вообще не нужна регулярная армия.

– И что же они предлагают взамен?

– А что они могут предложить, кроме ополчения, как в давние времена? Сборище кичливых деревенских парней, воображающих себя солдатами и готовых наложить в штаны при первых звуках настоящей битвы, – с горькой иронией ответил полковник Тайер.

– Но в Войне за независимость победу нам принесло вовсе не ополчение, а профессиональные полководцы вроде генерала Джексона, – сказал я.

– Приятно слышать, что вы разделяете нашу точку зрения, мистер Лэндор. Но факт остается фактом: в Америке по-прежнему хватает тех, у кого человек в форме вызывает неприязнь.

– Потому мы и не носим формы, – тихо сказал я.

– «Мы» – это кто?

– Я говорю о констеблях, полковник. В Нью-Йорке вы не увидите в форме не только констебля, но и старших полицейских чинов. Вы правы: форма пугает людей.

Эти фразы не имели никакого отношения к делу кадета Фрая, но они высекли между мною и Тайером дружественную искорку. Правда, я не увидел на полковничьем лице улыбки (за все время нашего общения с ним я вообще не видел его улыбающимся), но кое-какие острые углы сгладились.

– Не стану скрывать, мистер Лэндор, что львиная доля выпадов направлена лично против меня. Кем меня только не называют! И тираном, и деспотом. Любимое словечко – варвар.

Полковник остановился. Казалось, он дожидался, пока смолкнут отзвуки произнесенного слова.

– Приятного мало, полковник. Я говорю о вашем положении. Вы понимаете: стоит распространиться слухам, что вы в академии установили драконовские порядки, а кадеты настолько подавлены и доведены до отчаяния, что готовы наложить на себя руки…

Слухи о смерти Лероя Фрая уже вылетели за пределы академии, – перебил меня Тайер. Его лицо побелело и стало похожим на кусок льда (все следы возникшей между нами симпатии исчезли начисто). – Я не в силах этому помешать, как не могу помешать людям строить собственные домыслы. Сейчас единственная моя забота – не допустить, чтобы расследование оказалось в руках… некоторых сторон. Я взглянул на него.

– Некоторых сторон в Вашингтоне? – уточнил я.

– Вот-вот, – подтвердил Тайер.

– Сторон, которым ненавистно само существование академии и которые ищут лишь повод, чтобы сровнять ее с землей.

– Вы правы, мистер Лэндор.

– Но если вы покажете им, что держите ситуацию в своих руках и кто-то уже занимается расследованием, возможно, вы сумеете отогнать этих ищеек.

– Ненадолго, – сказал он.

– А если я ничего не найду?

Тогда я буду вынужден представить доклад командиру Инженерного корпуса, а тот, в свою очередь, обратится к генералу Итону[17]. И нам останется лишь ждать их коллективного приговора.

Мы остановились возле двери палаты Б-3. Снизу доносился раздраженный голос служительницы. Доктор Маркис что-то отвечал ей, говоря нарочито медленно. Извне слышались писклявые звуки флейты. За дверями палаты Б-3 было абсолютно тихо.

– Кто знает, – ободряюще сказал я полковнику Тайеру. – Возможно, смерть кадета не нарушит общего равновесия и не затронет вашей карьеры.

– Если я способен вас в чем-либо убедить, мистер Лэндор, то поверьте: карьера для меня ничего не значит. Будь я уверен, что академия выживет без меня, я бы завтра же покинул ее стены и ушел не оглядываясь.

Сопроводив сказанное энергичным кивком (возможно, это тоже был жест симпатии), полковник продолжал:

– У вас есть дар, мистер Лэндор. Вы умеете вызывать доверие к себе. Не сомневаюсь, вы искусно пользуетесь своим даром.

– Как сказать, полковник. Вы и впрямь считаете, что я – ваш человек?

– Иначе мы бы сейчас не говорили, стоя здесь.

– И вы готовы сохранять эту уверенность до самого конца?

– Если понадобится – даже и после, – ответил Сильвейнус Тайер.

Я улыбнулся и перевел взгляд на круглое коридорное окошко, где в солнечных лучах танцевали пылинки. Тайер сощурился.

– Как мне расценивать ваше молчание, мистер Лэндор? Как согласие или отказ?

– Пока никак, полковник.

– Если вопрос касается денег…

– У меня достаточно денег.

– Возможно, есть какие-то другие сложности?

– К предлагаемому мне расследованию они не имеют отношения, – как можно учтивее ответил я.

Тайер откашлялся. Он старался сделать это без излишнего шума, но мне показалось, что у него в горле застрял плотный комок.

– Мистер Лэндор, когда кадет умер совсем молодым, да еще наложив на себя руки, с этим трудно смириться. Но когда кто-то гнусно надругался над беззащитным телом… подобное просто невыносимо. Это преступление против природы. Мне оно также видится ударом в сердце…

Полковник спохватился, однако слово уже вылетело из его уст.

– В сердце нашей академии! Если надругательство совершил какой-нибудь сторонний фанатик, пусть над ним свершится Божий суд. Но если это дело рук кого-то из наших, я не успокоюсь до тех пор, пока виновный не будет вышвырнут из Вест-Пойнта. В кандалах или нет, но для блага академии он должен немедленно ее покинуть.

Закончив тираду, Тайер тихо выдохнул и опустил голову.

– Если вы возьметесь за расследование, мистер Лэндор, вашей задачей будет найти злоумышленника, а также помочь нам удостовериться, что подобное никогда не повторится.

Я молча поглядел на него, затем достал свои карманные часы и постучал по циферблату.

– Сейчас без десяти пять. Что вы скажете, если в шесть я вернусь сюда и мы снова встретимся? Вам это не создаст затруднений?

– Ничуть.

– Прекрасно. Обещаю к тому времени дать вам свой ответ.

Я собирался в одиночку прогуляться по окрестностям, что делал всегда, берясь за то или иное расследование. Однако командование академии мое намерение не устраивало. Они посчитали, что мне непременно нужен сопровождающий. Эту роль вновь поручили лейтенанту Мидоузу. Вряд ли он пришел в восторг, но, должно быть, ему доходчиво объяснили, насколько его наблюдение за мной важно для спокойствия Вест-Пойнта. Во всяком случае держался Мидоуз приветливее, чем во время нашей поездки сюда. Изуродованного тела Лероя Фрая, надо полагать, ему никто не показал.

– Куда желаете пойти, мистер Лэндор?

Я махнул рукой в сторону реки.

– Идемте в восточном направлении, лейтенант.

Чтобы добраться туда, вначале нам требовалось пересечь Равнину. От ее былой пустынности не осталось и следа. Сейчас там заканчивался вечерний парад. Кадеты Военной академии Соединенных Штатов маршировали поротно – по четыре роты сразу. Оркестр играл последний марш. Дирижер ритмично вздымал и опускал трость, украшенную ленточками. Головной убор дирижера представлял довольно забавное сооружение, напоминая ярко-красный мешок для варки пудинга. Ухнул пушечный залп, и звездно-полосатый флаг заскользил вниз по флагштоку, словно носовой платок, оброненный хорошенькой девушкой.

– Заряжай! – крикнул офицер, командующий парадом.

Ветер и расстояние исказили его команду, и я услышал нечто похожее на «Не рожай!». В то же мгновение послышался лязг двух сотен мушкетов. Каждый кадет сосредоточенно вглядывался в дуло своего мушкета. Офицер выхватил из ножен шпагу, щелкнул каблуками и скомандовал:

– Взять на изготовку!

Ветер вновь сыграл со мной шутку. Я знал эту команду, но услышал ее как «Зять в топку!» Даже знакомое «Пли!», прозвучавшее следом, отозвалось у меня в ушах: «Влип!» Кадеты тут же сделали пол-оборота направо, готовые выстрелить по врагу.

Зрелище было довольно впечатляющее: кадетские ноги поддевали комья земли вместе с пожухлой зеленой травой, а на штыках играли лучи заходящего солнца. А сами кадеты в их облегающих мундирах с тугими воротниками и высоких киверах с развевающимся плюмажем!

Влип… Я невольно усмехнулся шутке ветра. Она как нельзя лучше отражала мое состояние.

Ко времени вечернего парада кадеты уже знали об их несчастном товарище. Разумеется, не столько, сколько знал я. Крохи фактов были густо облеплены слухами и домыслами. Однако муштровка Тайера делала свое дело: внешне все обстояло, как прежде. В шеренге, где еще вчера стоял Фрай, кадеты сомкнули ряд. Поверхностный наблюдатель даже не заметил бы, что в ней недостает одного кадета. От более опытного и знающего не укрылось бы, что какая-то из шеренг то и дело сбивается с ритма. Впрочем, и это легко объяснить, когда в каждой роте собирается до двух десятков плебеев[18]. Чего ждать от этих недотеп? Еще совсем недавно они держали в руках не мушкет, а вилы, разгребая на родительской ферме сено или навоз. Ничего, скоро приучатся ходить в строю и держать шаг.

До чего же восхитительно, читатель, смотреть, как ранним октябрьским вечером солнце постепенно скрывается за вершинами холмов и они приобретают серо-синий цвет, становясь чем-то похожими на форму кадетов. Где-то в ветвях брюзжит ворчливый пересмешник. Я невольно залюбовался этой картиной. И не только я. Возле квартирмейстерской конторы собралась довольно большая компания визитеров: дамы в платьях со странными рукавами – широкими у плеч и постепенно сужающимися к запястьям; мужчины в голубых сюртуках и бежевых жилетках. Все они находились в легкомысленно-приподнятом настроении. Наверное, прибыли сюда пароходом, отчалившим утром с Манхэттена. Возможно, они даже наняли себе пароход. Впрочем, это могли быть и англичане, путешествующие по Северному пути – их излюбленному маршруту. Ветер и до них доносил обрывки завершающих фраз спектакля, именуемого вечерним парадом:

– 'Деты 'ной 'кадемии 'ст-Пойнт, 'ат 'ю-Йорк! 'ушай 'каз 'омер ДВА!

А кому еще стоять в середине этой толпы зевак, как не Сильвейнусу Тайеру? Он не позволил, чтобы смерть Лероя Фрая выбила его из привычной колеи. Полковник выглядел так, словно весь день провел на плацу, наблюдая за упражняющимися кадетами. Я искренне восхищался его выдержкой. Когда требовалось, Тайер говорил, когда не требовалось – молчал. Он внимательно выслушивал вопрос каждого мужчины и терпеливо давал пояснения дамам, не выказывая ни малейших признаков скуки или недовольства. Я почти слышал его слова:

– Миссис Бреворт, не знаю, уловили ли вы определенный esprit d'Europe[19] в этом маневре. А создал его еще Фридрих Великий[20]. Затем маневр был усовершенствован Наполеоном во время Нильской кампании…[21] Возможно, вы заметили в первой шеренге роты Б молодого человека? Это Генри Клей-младший. Да, представьте себе, сын своего великого отца[22]. Представляете, он был командиром среди своих одногодков, но его обошел сын фермера из Вермонта. Да, миссис Бреворт, мы по заслугам ценим Америку, вышедшую из низов…

Кадетские роты торопливо покидали плац (оркестр уже успел скрыться за холмом). Визитеры направлялись к своему пароходу. До меня не сразу дошел вопрос лейтенанта. Мидоуз спрашивал, желаю ли я остаться здесь или идти дальше. Я ответил, что мы идем дальше. И мы двинулись прямиком к скале Любви.

Под скалой, на сотню футов ниже, тек Гудзон, полный лодок, парусных кораблей и пароходов. Там были грузовые суда, направлявшиеся к каналу, соединяющему Гудзон с озером Эри. Шлепая колесами, плыли пакетботы, держа путь в Нью-Йорк. Рядом сновали ялики и каноэ. И сама река, и все, что плыло по ней, было щедро залито красно-оранжевыми лучами вечернего солнца. С полигона донесся пушечный выстрел, и окрестные холмы отозвались щедрым эхом. Река окружала меня с трех сторон: с запада, востока и юга. Я стоял на каменном выступе. При должном воображении я бы увидел рядом с собой индейцев или Бенедикта Арнольда[23], некогда стоявшего на этом самом месте. Или, скажем, солдат, перегораживающих Гудзон громадной цепью, чтобы не пропустить британский флот на север…

Будь я более религиозно настроенным человеком, я бы задумался о Провидении или Боге, ибо Сильвейнус Тайер просил меня ни много ни мало спасти честь Военной академии. Не хочу говорить о божественном вмешательстве, но кто-то определенно вмешался в судьбу несчастного кадета Фрая.

Но увы, мой разум в тот момент был занят более прозаическими мыслями. Я думал о своей корове Агари. Меня занимало, куда она могла уйти – к реке или в сторону нагорий? Может, где-нибудь возле водопада Агарь нашла себе укромное местечко, о котором знала только она? Да, читатель, я думал о своей корове. О том, вернется ли она назад.

Без десяти шесть я отвел взор от реки. Лейтенант Мидоуз стоял на своем прежнем месте, заложив руки за спину и прикрыв глаза. Наверное, если бы понадобилось, он мог бы стоять так всю ночь.

– Идемте, лейтенант, – сказал я.

Через пять минут я уже находился в палате Б-cl. Тело Лероя Фрая вновь прикрыли простыней. Тайер и Хичкок стояли, словно в почетном карауле. Мне казалось, что, открыв дверь и войдя, я скажу им:

– Джентльмены, я – ваш человек.

Но я сказал нечто иное. Вначале произнес слова и лишь потом понял, что говорю.

– Что вы хотите, джентльмены? – спросил я их. – Чтобы я вначале нашел того, кто похитил сердце Лероя Фрая? Или вам желательно, чтобы прежде всего я занялся поисками его убийц?

Рассказ Гэса Лэндора

4

27 октября

У этого дерева есть несколько названий. Кто называет его робинией[24], кто – ложной акацией. Оно росло в сотне футов от Южного спуска. Обыкновенная черная робиния с тонкими изогнутыми ветвями и длинными красноватыми стручками. Таких деревьев полно на Нагорьях. Пожалуй, я не обратил бы на него внимания, если бы не плющ, свисавший с ветвей.

Этот якобы плющ как раз меня и подвел. Могу сказать в свое оправдание: с момента гибели Фрая прошло более тридцати двух часов. За это время веревка стала не такой уж заметной. Я рассуждал следующим образом: те, кто вынимал кадета из петли, наверняка отвязали и забрали веревку. Но я ошибся. Эти люди, не задумываясь о важности каждой улики, избрали линию наименьшего сопротивления. Они просто перерезали веревку над головой Фрая, оставив ее конец болтаться между ветвей и листьев… Сейчас веревка была намотана на ладони капитана Хичкока. Он осторожно дернул за нее, потом потянул с большей силой, словно другим концом она была привязана к языку церковного колокола. Хичкок повис на веревке всей своей массой. Колени капитана чуть дрогнули, и я только сейчас заметил, насколько он утомлен.

Ничего удивительного. Хичкок провел на ногах всю прошлую ночь и весь день, а в половине седьмого уже сидел за завтраком в жилище полковника Тайера. Я и сам не мог похвастаться, что хорошо отдохнул, проведя ночь в гостинице Козенса.

Гостиница, как и многое другое в Вест-Пойнте, своим появлением была обязана Тайеру. Если визитеры, прибывающие с дневным пароходом, желали увидеть академию во всем ее величии, им обязательно требовалось место для отдыха и ночлега. Правительство Соединенных Штатов, проявив государственную мудрость, построило в пределах академии прекрасную гостиницу. В разгар сезона сюда ехали визитеры со всех концов света, находя приют в ее номерах, где их ждали заново набитые пуховые матрасы и тишина «горного королевства» полковника Тайера.

Я не был визитером, однако мой дом находился достаточно далеко, чтобы постоянно ездить туда и обратно. Поэтому мне на неопределенное время отвели номер с видом на остров Конституции[25]. Ставни на окнах были достаточно плотные и не пропускали в комнату свет луны и мерцание звезд. Укладываясь спать, я как будто нырял в черную яму. Сигнал побудки казался пришедшим из необъятной дали – почти с другой планеты. Единственными местами, все же пропускавшими утренний свет в мою келью, были нижние кромки ставен. Я лежал, наслаждаясь сумраком, и спрашивал себя: может, мне стоило пойти в армию, а не в полицию?

Впрочем, какой из меня солдат? Я безбожно нарушал дисциплину, продолжая валяться в кровати. Минут через десять я неторопливо встал и так же неторопливо оделся. Представляя себе кадетов, стремглав несущихся на утреннюю поверку, я накинул на плечи одеяло и вышел из гостиницы. Когда я добрался до жилища Тайера, полковник успел вымыться, одеться и просмотреть четыре утренние газеты. Сейчас он сидел перед тарелкой с бифштексом, ожидая меня и Хичкока.

Завтракали мы молча, запивая бифштекс великолепным кофе, который сварила Молли. Насытившись, мы отставили тарелки и чашки и откинулись на спинки виндзоровских стульев. Тогда-то я и объявил о своих условиях.

– Прежде всего, джентльмены, мне понадобится моя лошадь. Похоже, я буду вынужден некоторое время провести под крышей вашей гостиницы.

– Мы надеемся, что не слишком продолжительное, – сказал Хичкок.

– Я тоже на это надеюсь, но мне предпочтительнее, чтобы мой Конь находился в пределах досягаемости.

– Мои хозяева пообещали, что жеребца приведут и определят ему место в конюшне. Когда же я сказал Тайеру и Хичкоку о своем намерении проводить воскресные дни у себя дома, они ответили, что, будучи лицом штатским, я имею право покидать расположение академии в любое время. Нужно лишь ставить их в известность, куда я отправляюсь. И последнее, – сказал я. – Отпустите вожжи.

– Как понимать ваши слова, мистер Лэндор? – спросил Хичкок.

Очень просто, капитан: избавьте меня от вооруженных сопровождающих. Для лейтенанта Мидоуза наверняка найдутся другие занятия, чем таскаться за мной по пятам. Иными словами, я обойдусь без того, чтобы меня каждые три часа провожали в сортир и желали спокойной ночи. Это лишь помешает успеху дела, джентльмены. Я привык действовать в одиночку и не хочу повсюду натыкаться на чьи-то локти.

Это требование, по словам полковника и капитана, было невыполнимым. Вест-Пойнт, сказали они, как любое военное устроение, должен тщательно охраняться. Конгресс возложил на них обязанность обеспечивать безопасность всякого, кто ступил в расположение академии, а потому… Не стану утомлять тебя, читатель, повторением суконных фраз из циркуляров и распоряжений, от которых у меня самого началась изжога.

И все же нам удалось найти золотую середину. Я получил право свободно разгуливать по внешнему периметру, включая берег Гудзона. Мне пообещали дать все необходимые пароли и отзывы, чтобы часовые нигде меня не останавливали, однако внутри академии я должен буду ходить с сопровождающим. И еще: беседовать с кадетами мне позволялось только в присутствии представителя академии.

Я считал, что мы неплохо поговорили… пока Тайер и Хичкок не начали выдвигать свои условия. Что ж, этого следовало ожидать, и все-таки, должен признаться, я был несколько ошеломлен.

«Мистер Лэндор, ваше расследование должно совершаться в обстановке максимальной секретности. Ни слова о нем кому-либо, будь то в расположении академии или за ее пределами».

Ладно, согласен.

«Мистер Лэндор, вы должны ежедневно докладывать капитану Хичкоку о результатах».

Хорошо, могу и это.

«Мистер Лэндор, вы еженедельно должны составлять подробный отчет о проделанной работе с добавлением своих выводов. В случае если наше вышестоящее начальство командирует сюда своего человека, вы должны будете детально ознакомить его с ходом расследования».

Я согласился и с этим.

Затем Этан Ал лен Хичкок состроил свирепое лицо, откашлялся и взглянул на меня.

– И еще одно, последнее условие, мистер Лэндор.

Чувствовалось, капитану не по себе. Мне даже стало его жалко, пока я не услышал, какое это условие. От жалости моей тут же не осталось и следа.

– Мы просили бы вас воздержаться от возлияний…

– В неподобающих местах, – сказал Тайер, стараясь несколько подсластить пилюлю.

– На все время вашего расследования, – докончил Хичкок.

Вот оно что, джентльмены! А вы, оказывается, времени даром не теряли. Если они пронюхали об этой моей особенности, значит, они наводили справки обо мне! Теребили моих соседей, возможно – даже кое-кого из бывших сослуживцев и уж наверняка ребят, собирающихся в заведении Бенни Хейвенса. Таких сведений за одно утро не соберешь, на это нужны дни. Выходит, Сильвейнус Тайер уже давно положил на меня глаз. Не зная, понадоблюсь ли я ему или нет, он направил своих ищеек, приказав им разузнать обо мне и моем образе жизни. Что ж, полковнику в предусмотрительности не откажешь. Как бы там ни было, но сейчас я сидел за его столом, ел его пищу и переваривал его условия. Иными словами, находился в его власти (в какой мере – это уже другой вопрос).

Будь я в бойцовском настроении, я бы стал все отрицать. Я бы сказал им, что вот уже три дня подряд у меня во рту не было ни капли спиртного (не погрешив против истины). Но потом я вспомнил, как эти же слова часто слышал от ирландских забулдыг, валявшихся возле Гарнет-салуна.

– Вот уже три дня, – едва ворочая языком, клялся мне какой-нибудь выпивоха, – три дня подряд у меня в горле – ни капли виски.

И при этом от него за милю разило перегаром. Я не стал повторять затертых слов.

– Джентльмены, пока длится расследование, я буду трезв, как методистский проповедник.

Вот что я сказал Тайеру и Хичкоку. Они тут же оставили эту тему. Думаю, их волновала не столько моя трезвость, сколько возможный дурной пример, который я мог подать кадетам. Ох, если бы кадетам запрещалась только выпивка! В списке запретных удовольствий числились карты, табак и даже шахматы. Ни музыки, ни книг (за исключением учебников и уставов). Более того, у кадетов не было даже плохоньких кроватей, но об этом позже. Грустная картина, читатель. Честно говоря, я сомневаюсь, что все эти строгости способствовали превращению кадетов в солдат и джентльменов.

– Мы еще не затрагивали вопроса о вашем вознаграждении, – сказал капитан Хичкок.

– Это излишне, – возразил я.

– В качестве… некоторой компенсации…

– Мы же не можем нанять вас на службу и платить вам жалованье, – добавил Тайер.

Если вы служите констеблем, вам платят либо городские власти, либо частные лица, которые вас наняли к себе. Все остальное считается подкупом. Но люди есть люди. Я тоже не без греха. Раза два и я принял взятку, о чем потом вспоминал со стыдом.

Однако попадать в денежную зависимость от академии все же совсем не хотелось. Я снял повязанную салфетку и сказал:

– Джентльмены, поймите меня правильно. Я действительно не нуждаюсь в деньгах. Я ценю вашу щедрость, но судьба свела нас лишь на время. Когда расследование закончится, я очень надеюсь, что вы оставите меня в покое. Разве что будете время от времени присылать весточки.

Я искренне и благожелательно улыбнулся им. В ответ Тайер и Хичкок тоже улыбнулись, по-видимому обрадованные, что сэкономили казенные деньги. Они назвали меня «замечательным американцем», добавив еще какие-то эпитеты. Всех я не помню, но там точно присутствовали прилагательное «принципиальный» и существительное «образец». После этого обмена любезностями мы встали из-за стола. Тайер пошел по своим делам, а мы с Хичкоком отправились к злополучной робинии, где я временно и оставил утомленного капитана, чтобы рассказать тебе, читатель, обо всем этом.

Итак, Хичкок усталыми глазами взирал на кусок веревки. В десяти футах от нас стоял кадет. Его звали Эпафрастом Хантоном. Кадет третьего года обучения, в прошлом – ученик портного в штате Джорджия. Рослый, с широкими плечами и бычьей шеей, он, как мне показалось, стеснялся своего вида, пытаясь восполнить телесную неуклюжесть мечтательным взглядом и мягким, льстивым голосом. Хантон был первым, кто обнаружил Фрая мертвым.

– Кадет Хантон, я понимаю ваше состояние и сочувствую вам, – сказал я парню. – Должно быть, вы испытали изрядное потрясение.

Кадет задергал головой, будто я отзывал его для разговора наедине. Потом растерянно улыбнулся, попробовал что-то сказать, но не смог.

– Конечно, о подобных вещах бывает тяжело рассказывать, – подбодрил я парня. – Наверное, вам легче просто отвечать на мои вопросы. Скажите, позавчерашней ночью вы были в карауле?

Я решил начать с самых простых вопросов, только бы не спугнуть этого «телка» и добиться от него более или менее внятного рассказа.

– Да, сэр, – ответил Хантон. – Я заступил на пост в половине десятого. В полночь меня сменил кадет Юри.

– Что было потом?

– Я пошел в караульное помещение.

– Где оно находится?

– В Северной казарме.

– Скажите, а где находится ваш пост?

– Возле форта Клинтон. Пост номер четыре, сэр.

– Так, – улыбнулся я, оглядываясь по сторонам. – Должен признаться, я не слишком знаком с расположением академии, однако мне кажется, что место, где мы сейчас стоим, находится вовсе не на пути от форта Клинтон к Северной казарме.

– Вы правы, сэр.

– Тогда что заставило вас сделать крюк?

Верзила бросил вопрошающий взгляд на капитана Хичкока. Тот скользнул по нему глазами и бесцветным тоном произнес:

– Вам нечего бояться, кадет Хантон. Вас ведь ни в чем не обвиняют.

Кадет облегченно вздохнул, расправил плечи и одарил меня полуулыбкой.

– Видите ли, сэр… иногда… когда я сменяюсь с вечернего караула… я люблю почувствовать реку.

– Это как?

– Опустить туда ладонь или всего один палец. Не могу вам объяснить, но это помогает мне уснуть.

– Я вас вполне понимаю, кадет Хантон. Плеск речной воды действует умиротворяюще. Скажите, а каким путем вы спускались к реке?

– По лестнице Южного спуска, сэр. Пять минут вниз, десять минут вверх.

– И что произошло, когда вы оказались на речном берегу?

– Я туда не дошел, сэр.

– Почему?

– Я услышал… какой-то звук.

Здесь капитан Хичкок встрепенулся и усталым голосом спросил:

– Что вы услышали, кадет?

«Звук». Это единственное слово, которое повторял Хантон. Возможно, хруст ветки. Или дуновение ветра. Каждый раз, когда кадет пытался охарактеризовать услышанное, он вдруг замолкал. Проклятый звук снова представлялся ему чем-то другим, а не тем, о чем он хотел сказать.

– Молодой человек, – сказал я, кладя ему руку на плечо. – Прошу вас, не надо таких неимоверных усилий. Меня ничуть не удивляет, что вы не в состоянии дать мне точное описание этого звука. Давайте попробуем подойти с другого конца. Скажите, что вас заставило пойти на звук?

Похоже, мои слова успокоили Хантона. Он задумался.

– Мне показалось, сэр, что там какое-то животное.

– Какое?

– Не знаю. Я подумал… вдруг оно запуталось в ветвях… или попало в ловушку. Я очень люблю животных, сэр. В особенности собак.

– И потому вы поступили, как и следовало поступить любому христианину, – решили помочь божьей твари.

– Наверное, вы правы, сэр. Я хотел немного подняться вверх по склону. Склон довольно крутой, и я уже собирался повернуть назад.

Кадет Хантон снова умолк.

– И тогда вы увидели… – попробовал подсказать я.

– Нет, сэр, – передернул плечами Хантон. – Я ничего не увидел.

– Значит, просто продолжали идти на звук?

– Мне почудилось, что рядом кто-то есть. Или что-то. Я крикнул: «Кто идет?» Так положено по уставу. Мне никто не ответил. Тогда я взял мушкет на изготовку и сказал: «Приказываю приблизиться и назвать пароль».

– И опять вам никто не ответил.

– Так точно, сэр.

– И что тогда вы сделали?

– Я прошел еще несколько шагов, однако так его и не увидел.

– Кого?

– Кадета Фрая, сэр.

– В таком случае как же вы его обнаружили? Несколько секунд Хантон боролся с волнением в голосе.

– Я задел за его тело, сэр.

– Понятно. – Я негромко откашлялся. – Представляю, как вас это поразило, кадет Хантон.

– Вначале нет, сэр. Я не знал, кто это. Но когда пригляделся… да, меня это поразило, сэр.

Потом я часто думал: пройди в ту ночь Эпафраст Хантон на ярд южнее или севернее, он бы не нашел Лероя Фрая. Небо было затянуто облаками. Луна если и появлялась, то на короткие мгновения. Единственным источником света был тусклый фонарь в руках Хантона. Да, всего ярд влево или вправо, и тело Фрая, возможно, осталось бы висеть до самого утра.

– Что было дальше? – спросил я взволнованного Хантона.

– Я отскочил.

– Вполне вас понимаю.

– У меня упал фонарь.

– Упал? Или вы его уронили?

– М-м-м… возможно, и уронил. Не знаю, сэр.

– А потом?

Кадет Хантон не отвечал. Правильнее сказать, молчали его голосовые связки. Зато говорило все остальное тело, торопясь поведать мне о той страшной ночи. У кадета стучали зубы, шевелились пальцы. Одна рука теребила мундир, другая крутила пуговицы на форменных брюках.

– Кадет Хантон, успокойтесь! Вы же военный человек.

– Сэр… я и вправду не знал, как мне поступить. Я находился далеко от своего поста и не был уверен, что меня услышат. И тогда я побежал.

Он опустил глаза, а перед моим мысленным взором встала картина: Эпафраст Хантон мчится напролом через лес. Вокруг кромешная темень, ветки хлещут его по лицу, гремят пуговицы на шинели, а патронная сумка бьет его по боку.

– Я побежал прямо к Северной казарме, – тихо добавил Хантон.

– И кому вы там доложили о своей находке?

– Дежурному кадетскому офицеру, сэр. Он отправился за лейтенантом Кинсли, который в тот день был дежурным армейским офицером. Мне приказали оповестить капитана Хичкока. Потом мы все вернулись и…

Глаза кадета Хантона с немой мольбой устремились на Хичкока: «Ну скажите ему, что так оно и было». Капитан молчал.

– Если не возражаете, давайте вернемся немного назад, – сказал я Хантону. – К тому моменту, когда вы впервые обнаружили тело. Вы можете вспомнить, как это было?

– Да, сэр, – произнес сквозь стиснутые зубы кадет.

– Вот и прекрасно. А теперь скажите: вы слышали еще какие-нибудь звуки?

– Слышал… но это обычные звуки, сэр. Вы услышите их любой ночью. Сова крикнула. Другая ей ответила… Вроде жабы квакали.

– А люди? Поблизости был еще кто-нибудь?

– Нет, сэр. Но тогда мне было не до людей.

– Надо полагать, после вашего… столкновения с телом вы больше до него не дотрагивались?

Голова Хантона резко повернулась к дереву.

– Я… нет, я его больше не касался. Когда я увидел, что это мертвец…

– Вполне вас понимаю, – подбодрил я Хантона, всматриваясь в его лицо. – Теперь скажите: как выглядел Лерой Фрай?

– Неважно он выглядел, сэр.

Здесь я впервые услышал смех капитана Хичкока. Утробный смех. Наверное, он сам удивился своему неожиданному выплеску. Рассмеявшись, капитан оказал мне услугу: у меня появилась пауза, чтобы набрать воздуха и удержать собственный смех.

– Не сомневаюсь, – ответил я кадету, стараясь говорить как можно тише и серьезнее. – Да и можно ли хорошо выглядеть, болтаясь на веревке? Я имел в виду другое: не выражение лица, а положение тела. Можете что-нибудь вспомнить по этому поводу?

Кадет Хантон опять посмотрел на робинию, словно видел дерево впервые. Потом он прикрыл глаза. Вероятно, так ему было легче вспоминать.

– Голова, – медленно выговорил он. – Голова кадета Фрая была наклонена вбок.

– Так.

– А тело… тело было… запрокинуто назад.

– Вы не ошибаетесь? – не выдержал я.

Хантон захлопал глазами, потом начал кусать губы.

– Сэр, он висел не прямо. Его зад, сэр… находился в таком положении, будто он собирался усесться на стул или в гамак. В общем, куда-то сесть.

– А может, тело изменило свое положение, потому что вы его задели?

– Нет, сэр, – с неожиданной твердостью возразил Хантон. – Честное слово, я лишь слегка задел тело. Оно даже не шевельнулось.

– Хорошо, кадет. Продолжайте. Что еще вам запомнилось?

– Ноги, – ответил Хантон, вытягивая одну из своих. – Они были широко разведены. И еще: ноги Фрая находились впереди туловища.

– Я не совсем вас понимаю. Как у висящего мертвого тела ноги могут находиться впереди туловища?

– Его ноги находились на земле, сэр.

Тогда я сам подошел к дереву и встал под обрывок веревки. Она качнулась, задев мне шею.

– Скажите, капитан, – обратился я к Хичкоку, – какого роста был Лерой Фрай?

– Немного выше среднего, мистер Лэндор. Думаю, на пару дюймов ниже вас.

Я вернулся к Эпафрасту Хантону, стоявшему с закрытыми глазами.

Спасибо вам за интересные наблюдения, кадет. Позвольте уточнить один момент. Вы сказали о ногах. Вероятно, вы имели в виду то, что его пятки касались земли.

– Да, сэр.

– То есть они прочно покоились на земле?

– Да, сэр.

– Я могу подтвердить сказанное кадетом Хантоном, – вмешался капитан Хичкок. – Когда я увидел тело, оно находилось именно в таком положении.

– Итак, кадет, вы обнаружили тело Фрая, побежали в казарму, доложили, вернулись и вновь увидели мертвеца. Как, по-вашему, сколько времени это у вас заняло?

– Минут двадцать, сэр. Самое большее – полчаса.

– Вы заметили какие-нибудь изменения в положении тела, когда увидели его вторично?

– Нет, сэр. И потом, было слишком темно.

– Еще пара вопросов, кадет Хантон, и я больше не буду вас мучить. Увидев повешенного, вы узнали в нем Лероя Фрая?

– Да, сэр.

– Вы что, были хорошо с ним знакомы?

У кадета Хантона густо покраснели щеки и скривился рот.

– Сэр, фонарь был у меня в правой руке. При столкновении с телом Фрая рука дернулась, и фонарь осветил его лицо.

Он махнул рукой, показав мне, как это было.

– Так вы были знакомы с кадетом Фраем? – повторил я вопрос.

– Нет… то есть да, сэр, – кисло улыбнулся Хантон. – Однажды, когда я был еще плебеем, кадет Фрай решил подшутить надо мной и выбрил мне половину волос на голове. Это случилось перед самым построением на обед… Такое не забывается, сэр.

Рассказ Гэса Лэндора

5

Как известно, труп библейского Лазаря по прошествии нескольких дней начал смердеть. Схожая участь постигла и труп Лероя Фрая. Было бы странно, если бы он сохранялся нетленным да еще распространял благовония. Поскольку никто из командования академии не умел воскрешать мертвецов, а родителей Фрая ожидали не раньше чем через три недели, полковник Тайер и его окружение оказались перед жестким выбором. Тело нужно было либо хоронить и тогда уже принимать на себя весь гнев родных кадета, либо оставлять, сознавая неизбежность дальнейшего разложения. После недолгих совещаний командование все же решило дождаться приезда родителей Фрая. А поскольку запасов льда для хранения трупа было недостаточно, доктору Маркису пришлось применить способ, который он наблюдал много лет назад, будучи студентом-медиком Эдинбургского университета. Иными словами, он погрузил тело кадета Фрая в спиртовую ванну.

Когда мы с капитаном Хичкоком переступили порог знакомой палаты, голое тело Фрая лежало в деревянном ящике, заполненном этиловым спиртом. Дабы держать рот мертвеца в закрытом состоянии, между ключицей и нижней челюстью вставили палочку, а чтобы труп не всплыл – в грудную полость натолкали древесного угля. Однако нос Фрая все равно торчал наружу, и веки по-прежнему не желали опускаться. Кадет плавал в спирте, имея вполне живой вид. Мне даже показалось, что сейчас его волной вынесет из ящика прямо нам под ноги.

По-видимому, щели в ящике недостаточно просмолили. Капли спирта просачивались наружу и падали вниз. Вверх поднимались прохладные дурманящие пары. Только утром Тайер и Хичкок предостерегали меня против выпивки в «неподобающих местах». Но совсем не обязательно пить. Можно ведь и нанюхаться допьяна, причем во вполне «подобающем» месте!

– Скажите, капитан, вам доводилось бывать на берегу океана? – спросил я Хичкока.

Он ответил, что да, причем неоднократно.

– А я был всего один раз. Мне запомнилась девочка лет восьми. Она строила собор из песка. Впечатляющее здание с несколькими колокольнями… Словами трудно описать, до чего красивым было ее творение. Девочка подумала обо всем, кроме прилива. Чем быстрее она строила, тем быстрее надвигался прилив. Не прошло и часа, как прекрасный собор превратился в гряду бесформенных песчаных холмиков.

Я подкрепил свои слова жестом руки.

– Девочка оказалась мудрой, – продолжал я. – Видела, как волны уничтожают ее постройку, и ни слезинки… Знаете, потом я часто вспоминал эту картину, когда пытался выстроить нечто целостное из разрозненных фактов. А потом налетала волна и размывала их все до основания.

– Я что-то не понимаю ваших аллегорий, мистер Лэндор, – признался Хичкок.

– Попробую объяснить по-другому. Мы считаем, что Лерой Фрай хотел умереть, и это предположение кажется нам вполне прочным. Иначе зачем молодому парню вешаться на дереве? Скорее всего, он был доведен до отчаяния. Тоже понятно. Без причины никто вешаться не будет. Но что обычно делает человек, доведенный до отчаяния? Он оставляет записку, объясняя друзьям или родным, почему решил пойти на такой шаг. Иногда записка бывает совсем короткой, а иногда выливается в целую предсмертную исповедь… Где записка, оставленная Фраем, капитан?

– Мы не находили никаких записок.

– Я сказал, что самоубийцы обычно оставляют записки. Но не всегда. Бог свидетель, как люди вдруг бросались с моста и после них тоже не оставалось записок… Итак, Лерой Фрай решает свести счеты с жизнью. Допустим, вначале он намеревается броситься с ближайшего утеса вниз. Потом отказывается от этой мысли, выбирая повешение. Но он не хочет вешаться там, где его легко обнаружат. Почему? Казалось бы, мертвому ему уже будет все равно. Возможно, ему не хотелось, чтобы из-за него сразу же поднялся переполох.

Я замолчал, мечтая о глотке свежего воздуха. Спиртовые пары не проясняли, а наоборот, затуманивали мне голову.

– Кадет Фрай покидает казарму и идет туда, где, как ему кажется, его найдут не скоро. Он выбирает крепкое дерево, привязывает к ветке веревку… Но Фрай пребывает в столь отрешенном состоянии, что даже не удосуживается проверить длину веревки.

Хичкок молча слушал мои объяснения.

– Казалось бы, нужно перевязать веревку, сделав ее покороче. Но мы должны учитывать состояние Лероя Фрая. Он настолько хочет умереть, что начинает… отчаянно дрыгать ногами.

Я показал, как это могло выглядеть.

– Но Фрай дергался на месте гораздо дольше. Сколько это продолжалось? Трудно сказать. Во всяком случае, шея у него не сломана. Значит, достаточно долю.

– Вы же сказали, Фрай был не в своем уме, – нарушил молчание Хичкок.

– Я говорил не столь категорично, капитан. Я сказал: «В отрешенном состоянии». А почему вы спрашиваете?

– Если человек находится даже в отрешенном состоянии, способен ли он действовать рационально?

– Отрешенность не мешает рациональным действиям, капитан. Скажу вам по своему прошлому опыту: люди, решившие покончить с собой, нередко отличаются крайней рациональностью. Однажды женщина на моих глазах покончила с собой. Так вот, она имела в голове очень четкую картину действий. Мысленно она уже не раз проигрывала их, и, когда дело дошло до осуществления, ей требовалось лишь вспомнить последовательность.

– Женщина, о которой вы упомянули, это была… она? – спросил капитан Хичкок.

Нет, читатель, здесь я грешу против истины. Капитан Хичкок не задавал мне этого вопроса. Он молча обошел вокруг «спиртового гроба», поддевая носками сапог воск, накапавший со свечей.

– Мистер Лэндор, а если кадет Фрай лишь… примерялся к самоубийству? Эдакая мальчишеская блажь, которая вдруг окончилась трагедией.

– Если доверять рассказу нашего свидетеля, ни о какой «блажи» не могло быть и речи. Ноги Фрая находились на земле. Он вполне мог дотянуться до ветки, на которой закрепил веревку. Ничто не мешало ему выбраться из петли. Здесь было что-то еще, капитан.

Капитан не спешил расставаться со спасительной соломинкой.

– Веревка могла провиснуть уже потом, когда Фрай повесился. Или кадет Хантон толкнул тело сильнее, чем ему показалось. Должны же быть какие-то следы…

Хичкок привык сражаться до последнего, это было в его природе. При других обстоятельствах я бы, пожалуй, даже восхитился таким упорством. Но только не сейчас.

– Смотрите, капитан, – сказал я ему.

Сбросив свой байковый сюртук, я закатал рукава рубашки и погрузил руку в спирт. Вначале рука закоченела от холода, но ее тут же обожгло ложным теплом. Следом появилось странное ощущение: кожа на руке одновременно твердела и растворялась. Но это было всего лишь ощущением. Мои пальцы подцепили голову Лероя Фрая и подняли ее на поверхность. Вместе с головой всплыло и все тело. Левой рукой я поддерживал спину мертвого кадета.

– Взгляните на его шею, капитан, – сказал я Хичкоку. – Шея меня сразу поразила. Видите? На ней нет четкого следа от веревки. Такое ощущение, что веревку ему… набросили. Он отчаянно дергал шеей, ища точку опоры.

– Как будто он… – Хичкок не договорил.

– Да, капитан, как будто он от кого-то отбивался. А теперь взгляните на его пальцы.

Я качнул подбородком (руки были заняты). Помешкав, капитан Хичкок тоже снял мундир, закатал рукава и склонился над телом Фрая.

– Посмотрите на его правую руку, капитан. На самые кончики пальцев. Видите?

– Вижу. Там волдыри.

– Совершенно верно. Причем свежие. Сдается мне, Фрай хватался за веревку, пытаясь скинуть ее с шеи.

Мы оба смотрели на закрытый рот кадета Фрая, вглядываясь в его губы так, словно наши глаза могли оживить их и заставить заговорить. И голос раздался! Нет, не из уст мертвеца. Голос раздался откуда-то сзади. От неожиданности мы убрали руки, и тело Лероя Фрая с бульканьем и шипением вновь погрузилось в спирт.

– Позвольте узнать, что здесь происходит?

Представляю, какую картину застал вошедший доктор Маркис! Мы оба, с закатанными рукавами, обшариваем мертвеца! Могильные воры, да и только.

– Доктор! – воскликнул я. – Как хорошо, что вы сюда зашли. Мы отчаянно нуждаемся во мнении профессионального врача.

– Я не совсем понимаю, чем вы тут занимаетесь, джентльмены, – пролепетал Маркис. – Но я застал нечто из ряда вон выходящее.

– Так оно и есть, доктор. А теперь не будете ли вы любезны прощупать затылок покойного?

Он стал отнекиваться, но лишь для видимости. Затем и он закатал рукава и сжал в руках голову покойного. Вскоре недовольная гримаса на лице Маркиса сменилась сосредоточенным вниманием. Медицинское любопытство одержало верх.

– Вы что-нибудь нащупали, доктор? – спросил я Маркиса.

– Пока еще нет… впрочем… Нащупал! След от удара.

– То есть вы нащупали шишку?

– Да.

– Пожалуйста, опишите ее нам.

– Теменная область… примерно три дюйма в диаметре.

– И насколько ощутимая?

– Достаточно, чтобы не ошибиться. Полагаю, ее толщина не менее четверти дюйма.

– А каким образом могла появиться эта шишка?

– Как и любая шишка – в результате соприкосновения затылка с чем-то твердым. Чтобы сказать вам больше, требуется внимательный осмотр.

– А может, шишка появилась уже после смерти?

– Маловероятно. Вы ведь знаете такое слово – кровоподтек. Оно очень точно характеризует, что происходит с участком тела при ударе. Иными словами, чтобы возникла шишка, нужна кровь. Если кровообращение прекратилось… если сердце бездействует… хотя на тот момент оно еще находилось на своем месте…

Маркис сделал над собой усилие, чтобы не хихикнуть.

– Тогда, джентльмены, не будет и шишки.

Все мы медленно, словно стыдясь друг друга, застегнули рукава рубашек. Мы с доктором надели свои сюртуки, а капитан Хичкок – мундир.

– Итак, что же мы узнали в результате этого вторжения? – задал я риторический вопрос, на который мне же пришлось и отвечать. – Некий молодой человек решает покончить с собой, но никому об этом не сообщает. Не оставляет предсмертной записки. Он избирает повешение, но умирает, стоя на земле. На его затылке мы находим, как изволил выразиться доктор Маркис, след от удара. На кончиках пальцев этого юноши обнаруживаются волдыри, кожа на шее не просто натерта – она содрана веревкой. Можно ли после всего перечисленного говорить, что этот молодой человек добровольно свел счеты с жизнью?

Хичкок теребил нашивки на своем голубом мундире, словно напоминая себе, в каком он чине.

– Так как, по-вашему, что же все-таки случилось? – задал я второй риторический вопрос. – Разумеется, джентльмены, я могу рассуждать лишь теоретически, пытаясь представить себя на месте этого кадета… Лерой Фрай самовольно покидает казарму в вечернее время, где-то между десятью часами и половиной двенадцатого. Конечно же, он знает, что грубо нарушает внутренний распорядок. Скажите, капитан, на сколько тянет его прегрешение?

– Самовольное оставление казармы после отбоя? Десять взысканий.

– Десять, говорите? В таком случае кадет Фрай серьезно рискует, не правда ли? Но чего ради? Может, ему не терпится поглядеть на Гудзон, как нашему симпатяге Хантону? Я уж начинаю подумывать, а вдруг в стенах академии существует тайное общество любителей природы? Но кадет Фрай вряд ли принадлежал к их числу. Я склоняюсь к мысли, что причина самовольного ухода из казармы была совсем иной. Фрая кто-то ждал.

– И этот кто-то… – сказал доктор Маркис, оставив свой вопрос незаконченным.

За неимением фактов ограничимся пока предположением, что некто, ожидавший Фрая, ударил его по затылку, а потом накинул ему на шею петлю и стал затягивать.

Я отошел к стене, улыбнулся, словно цирковой фокусник, и добавил:

– Не забывайте, джентльмены, пока это всего-навсего теория.

– Простите, мистер Лэндор, но ваша уклончивость выглядит несколько наигранной, – с заметным раздражением произнес капитан Хичкок. – Вряд ли бы вы стали излагать нам совершенно беспочвенную теорию.

– Сегодня она представляется мне последовательной и логичной. А завтра… завтра ее может смыть волной фактов. Как песчаный собор.

Воцарилось молчание, нарушаемое лишь стуком капель и шуршанием подошв Хичкока. Наконец капитан заговорил, и с каждым словом росло напряжение в его голосе.

– Не прошло и суток, как вашими стараниями, мистер Лэндор, у нас теперь целых две загадки там, где раньше была всего одна. Получается, мы теперь должны искать и того, кто надругался над телом кадета Фрая, и того, кто кадета убил.

– Если только осквернитель и убийца не был одним и тем же человеком, – смущенно поглядывая на нас, сказал доктор Маркис.

Казалось бы, вполне естественно, что такое предположение высказывает врач. Но стоило Маркису произнести эти слова, как наше молчание обрело новое качество. Каждый из нас троих двигался по своей мысленной дороге, однако все мы ощутили произошедшую перемену.

– Единственный, кто мог бы рассказать нам, как было дело, – это несчастный Фрай, – сказал я.

Тело кадета слегка покачивалось; его глаза оставались полуоткрытыми, а спина по-прежнему была прямой и жесткой. Я знал: вскоре трупное окоченение прекратится, суставы утратят прочность и… возможно, тогда тело Фрая подбросит нам малую крупицу фактов.

И тут я вновь обратил внимание на сжатые в кулак пальцы левой руки.

– Если вы не возражаете, джентльмены… – пробормотал я.

Должно быть, я произнес что-то в этом роде. В тот момент я обращал на свои слова не больше внимания, чем на действия. Я знал лишь одно: мне нужно добраться до этих сомкнутых пальцев.

Я не стал опять вытаскивать на поверхность все тело, а опустил свою руку в спирт. Хичкок и Маркис не догадывались, зачем я это делаю, пока не услышали хруст насильно разгибаемого большого пальца на левой руке Фрая. Даже плотный спирт не заглушил хруста суставов. Звук был жутковатым. Я почему-то подумал о курице, которой сломали шею.

– Мистер Лэндор! – закричал доктор.

– Что еще вы затеяли? – крикнул мне Хичкок.

Остальные пальцы разжались быстрее. В тишине палаты хрустнуло еще четыре раза… Ладонь мертвеца раскрылась. На ней лежал желтоватый комочек, мокрый и мятый. То был огрызок бумаги.

Когда я вытащил этот огрызок, развернул его и поднес к свету, Хичкок и Маркис встали по обе стороны от меня. Мы вместе читали написанное, и наши губы беззвучно шевелились, как у школяров, силящихся прочесть написанную на доске латинскую фразу.

– Возможно, это нам ничего не даст, – сказал я, сворачивая клочок и опуская его в карман своей рубашки.

Потом я шумно, с присвистом выдохнул и, глядя в глаза ошеломленным Маркису и Хичкоку, добавил:

– Как вы считаете, нужно вернуть пальцы покойного в их первоначальное, согнутое состояние?

За несколько недель моего пребывания в расположении академии бывали моменты, когда мои сопровождающие ненадолго оставляли меня или позволяли отклониться в сторону. И тогда на пару минут невидимые кандалы падали, и в самом сердце Вест-Пойнта я вновь чувствовал себя самим собой. Я ощущал волосы, щекочущие мне уши, слышал хрипы в левом легком и морщился, когда у меня прихватывало левый бок. Но главное, я начинал слышать биение своего сердца… как тогда, когда впервые очутился в кабинете Тайера. Я радовался этому, значит, во мне еще оставалось что-то, непричастное академии. Я смотрел на кадетов и офицеров, думая, что их-то академия поглотила целиком.

А теперь, читатель, вернемся к тому моменту, когда мы с капитаном Хичкоком, оставив доктора Маркиса возиться с пальцами Фрая, отправились к дому полковника Тайера. По пути нам встретился некий профессор Чёрч, имевший к капитану приватный разговор. Они оба отошли в сторону, а я побрел дальше, пока не оказался в саду, окружавшем дом Тайера. Сад был небольшим, но очень милым местечком. Там росли рододендроны и астры; там стояли дубы, увитые розовым плющом. Я закрыл глаза и представил себя в буковом лесу, где вокруг – ни души.

Мысленная прогулка не удалась, ибо в саду я был не один. Сзади послышался чей-то тихий сдавленный шепот:

– Простите, сэр.

Я обернулся и увидел позвавшего меня. Он скрывался за грушевым деревом (эту породу именуют грушей святого Михаила). Встретить здесь кадета было для меня столь же удивительным, как Встретить эльфа или гнома. Хичкок рассказал мне (да я и сам успел увидеть), что по территории академии кадеты всегда передвигаются группами и строем. Строем они ходят на завтрак, обед, ужин; строем маршируют на занятия, на парад и обратно в казармы. Строй для них начинался с самого утра и заканчивался лишь вечером, в тесном пространстве своей комнатки, чтобы завтра начаться снова. Да простит меня читатель, но кадеты казались мне стадом, которое пастухи по частям перегоняли туда, куда нужно. Мысль о том, что какой-то кадет отважился покинуть строй и отправился по своим делам (более важным, чем окунуть пальцы в Гудзон), была для меня столь же невероятной, как мысль о камне, у которого вдруг выросли ноги.

– Простите, сэр, – повторил он. – Вы – Огастас Лэндор?

– Да.

– Разрешите представиться: кадет четвертого класса[26] По[27]. К вашим услугам, сэр.

Начнем с того, что он был значительно взрослее своих однокашников. И не столько обликом, сколько поведением. У тех ребят еще белел пушок на розовых щеках. У них были крупные руки крестьян или мастеровых. В сравнении с ним они и вели себя как школяры, до сих пор боящиеся услышать у себя над головой свист учительского хлыста. Но у этого плебея пушок давно сменился щетиной (об этом свидетельствовали следы не слишком умелого обращения с бритвой). Держался он прямо и уверенно. Короче говоря, поведением своим он больше напоминал не кадета, а офицера, находящегося на лечении и решившего прогуляться по больничному саду.

– Здравствуйте, мистер По, – ответил я.

Из-под нелепого вида кожаной шляпы выбивались две пряди гладких черных волос. Его серо-карие глаза были слишком большими для худощавого узкого лица. Зубы кадета были мелкими и очень ровными (мне почему-то представилось ожерелье из таких зубов, украшающее шею вождя племени людоедов). Деликатные, я бы сказал, зубы, вполне подходящие его облику, ибо человек этот отличался крайней худобой. Исключение составлял лишь массивный лоб, который не могла скрыть даже эта шляпа. Лоб его был бледным и выдающимся вперед. Оставалось только гадать, как тощая шея выдерживает тяжесть головы с таким лбом.

– Сэр, если не ошибаюсь, вам поручено раскрыть тайну, окружающую гибель Лероя Фрая, – сказал кадет По.

– Вы правы.

Официального объявления об этом еще не сделали, тем не менее я не видел смысла отрицать сказанное. Услышав мое подтверждение, он почему-то смешался и замолчал.

– Что заставило вас искать встречи со мной? – не выдержав, спросил я.

– Мистер Лэндор, я считаю, что во имя чести академии обязан поделиться с вами некоторыми выводами, к которым я пришел.

– Выводами?

Да. Выводами по l'affaire[28] о гибели Фрая.

Произнося эти слова, По встряхнул головой. Мне подумалось, что каждый, выражающийся в подобной манере, должен был бы сделать такой жест – небрежно встряхнуть головой.

– Мне будет очень интересно услышать ваши выводы, кадет По.

Он уже раскрыл рот, но тут же закрыл и быстро огляделся по сторонам. Вряд ли ему хотелось убедиться, что нас никто не видит и не подслушивает. Скорее, он хотел удостовериться в моем полном внимании. По вышел из-за дерева, показавшись мне целиком, затем наклонился ко мне (с некоторой долей извинения за фамильярность) и прошептал на ухо:

– Человек, которого вы ищете, является поэтом.

Произнеся эту фразу, кадет четвертого класса По коснулся своей шляпы, отвесил мне глубокий поклон и зашагал прочь. Самое удивительное – он без труда влился в строй проходящих мимо кадетов.

Как правило, большинство своих встреч мы забываем. Только если какой-то человек потом начинает играть определенную роль в нашей жизни, мы стараемся придать особую значимость первой встрече с ним (или с нею) и найти там то, чего не было. Что же касается По, мои впечатления о нем всегда сохраняли яркость. Хотите знать причину? Этого человека отличала непредсказуемость.

Рассказ Гэса Лэндора

6

28 октября

На следующий же день я нарушил зарок трезвости. Началось, как и все великие прегрешения, с благих намерений. Я отправился домой взять кое-что из вещей. Но что, спрашивается, привело меня на ступени питейного заведения Бенни Хейвенса? Не иначе как перст судьбы. Во рту у меня пересохло так, будто я странствовал по пустыне. Да и Конь мой плелся еле-еле, а на заднем дворе у Бенни всегда найдется охапка вкусного сена. И наконец, как человек штатский, я имел полное право пообщаться с другими штатскими.

Но даже когда я открыл дверь «Красного домика» Бенни, у меня и в мыслях не было выпить спиртного. Я просто собирался отведать гречишных оладий, которые мастерски печет жена Бенни, и запить их смесью лимонного сока и воды со льдом. Но Бенни уже готовил другую смесь – свой знаменитый пивной флип. В особую посуду, где находилась смесь пива с яичным белком и пряностями, он погрузил раскаленный утюг. Воздух мгновенно напитался запахом горячего солода. В огонь очага полетели брызги. Как говорится, не успел я и глазом моргнуть, как оказался сидящим возле стойки. Миссис Хейвенс нарезала ломтики жареной индюшки. Бенни неторопливо наливал свежеприготовленный флип в оловянный кувшин. Я вновь почувствовал себя дома.

Справа от меня восседал Джаспер Мейгун, в прошлом – помощник главного редактора «Нью-Йорк ивнинг пост». Как и я, он покинул город, чтобы поправить расшатанное здоровье. Прошло менее пяти лет. Увы, перемена климата не пошла старине Джасперу на пользу. Он наполовину оглох и ослеп и теперь буквально умолял всех подряд, чтобы ему почитали газеты. Подставив правое ухо, он жадно ловил заголовки новостей: «Ярмарка в Мэсоник-холле»… «Отчет о скончавшихся за неделю»… «Рецепт потрясающего сиропа из аралии»…

В углу восседал Эшер Липпард, пастор епископальной церкви и ярый реформатор. Однажды он чуть не утонул, попав в шторм вблизи Мальты. Липпард был одним из учредителей Американского общества поощрения трезвости. Потом реформаторский зуд перенес его на другую стезю. Нынче от его трезвеннических устремлений не осталось и следа. Липпард пил наравне со всеми и относился к выпивке с не меньшей серьезностью, чем священник к помазанию.

За другим столиком расположился Джек де Виндт, завязший в многолетнем судебном разбирательстве. Он пытался доказать, что изобрел пароход раньше Фултона[29]. Этот человек слыл местной достопримечательностью по двум причинам: за все он расплачивался… русскими копейками и поддерживал только кандидатов, обреченных на проигрыш. Так, в семнадцатом году он сделал ставку на Портера, в двадцать четвертом – на Янга, а в двадцать шестом – на Рочестера. Говорили, что у де Виндта нюх на неудачников. Однако сам он был бодрым и веселым и с удовольствием делился замыслами на будущее. Как только ему удастся отсудить у наследников Фултона свою законную долю, он займется поисками Северо-Западного прохода[30]. Джек даже подыскивал ездовых собак для своей грядущей экспедиции.

А теперь о самом Бенни – пастыре этих стриженых овечек. Ему к сорока. Ростом он невысок, лицо со старческим ртом и мальчишескими глазами, украшенное гривой вечно сальных волос. Человек с большим чувством собственного достоинства. Хотя ему частенько приходится обслуживать заскорузлых грубых матросов с речных барж или отъявленных бездельников, на нем всегда безупречно накрахмаленная рубашка и галстук-бабочка (правда, это не мешает ему совершенно не следить за своими волосами). Насколько мне известно, Бенни всю жизнь прожил в долине Гудзона, однако в его речи нередко проскальзывают интонации какого-нибудь захолустного уголка. А еще он обожает рассказывать разные истории.

– Лэндор, я не рассказывал вам про папашу Джима Донегана? Нет? Слушайте… Отец его был деревенским могильщиком. Он не только копал могилы, но и готовил покойников к погребению: наряжал в лучшую одежду, какая от них осталась, а мужчинам еще и завязывал галстуки. Мой дружок Джим сам не больно-то умел завязать галстук. Приходилось просить отца. Тот ему говорил: «Ложись на кровать, закрой глаза и скрести на груди руки, иначе у меня ничего не получится». Скажу вам больше, Лэндор. Он и сам мог одеваться только лежа на спине. При этом ему и в голову не приходило хоть раз взглянуть, все ли у него в порядке сзади. Зачем? Разве кому-то важно, есть у покойника складки на заднице или нет?

В заведении Бенни Хейвенса вы не найдете коктейлей, какие подают в изысканных салунах Манхэттена. Здесь в ходу неразбавленное виски и бурбон, ром и пиво. Ну а если кто-то малость перебрал и уже не слишком соображает, его под видом бурбона угостят «шипучкой», приправленной мускатным маслом. Есть у Бенни еще одна особенность, отличающая его от всех остальных. Он и его жена – единственные граждане Соединенных Штатов, которым законом запрещено появляться в расположении академии. Несколько лет назад их поймали на тайных поставках виски кадетам. Об этом они оба рассказывают охотно, как о военном подвиге, и в их голосах звучит нескрываемая гордость.

– По правде говоря, конгресс должен был бы нас наградить за помощь армии, – любит повторять Бенни Хейвенс. – Солдатам выпивка нужна не меньше картечи.

Кадеты вполне солидарны с Бенни, и, когда их обуревает жажда, они самовольно покидают расположение академии и навещают его заведение. А если им, по разным причинам, это не удается, на выручку всегда приходит Пэтси – служанка и подавальщица в «Красном домике». Под покровом темноты она отправляется в Вест-Пойнт с корзинкой, полной заветных бутылок. Кадеты ждут ее визитов не только из-за возможности промочить горло. По их словам, Пэтси – девчонка сговорчивая, не ломается и любит денежки. Добавлю, что пара дюжин кадетов если не влюблены в Пэтси, то очарованы ею (мы дажедэб заклад бились). Кто знает. Пэтси готова болтать о чем угодно, только не о таких вещах. Весьма возможно, она просто входит в роль трактирной служанки, отвечающую распространенному мнению об этом типе женщин. Вот Пэтси и играет эту роль, одновременно глядя на себя как бы издали. Вообще-то я могу поручиться, что Пэтси отдается лишь одному мужчине, а он не из хвастунов.

Не успел я о ней подумать, как Пэтси вынырнула из помещения для мытья посуды. Вид у нее был довольно хмурый. На голове, как всегда, маленький кружевной чепчик. Кто-то скажет, что бедра у нее широковаты, но это уже дело вкуса.

– Пэтси, ангел мой, – крикнул я ей, ничуть не лукавя.

– Добрый день, Гэс, – ответила она бесцветным голосом.

Я сразу понял, что у нее что-то стряслось. Джеку де Виндту было все равно.

– Мисс Пэтси, – застонал этот покровитель неудачников. – Я умираю с голоду!

В ответ служанка что-то пробормотала, провела ладонью по глазам, будто смахивая слезы, и скрылась за кухонной дверью.

– Чем это она опечалена? – спросил я завсегдатаев.

– Ее надо простить, – мотнув головой, ответил мне Слепец Джаспер (так мы называли его меж собой). – Она потеряла одного из своих воздыхателей.

– Неужели?

Должно быть, вы слышали, – включился в разговор Бенни. – Кадет по фамилии Фрай. Однажды за пару стаканчиков виски отдал мне макинтошевский плащ[31]. Разумеется, не свой. Так вот, недавно этот парень повесился.

Оглянувшись по сторонам, Бенни наклонился ко мне и громко, даже очень громко, прошептал:

– Знаете, что я еще слышал? Будто бы стая волков вырвала из тела мертвеца печень.

Потом он выпрямился и стал с усердием протирать пивную кружку.

– Впрочем, зачем я вам это рассказываю, Лэндор? Вы же были в академии.

– С чего вы взяли, Бенни?

– Да так, козодой пропел.

Чем меньше человеческое поселение, тем быстрее распространяются новости. А Баттермилк-Фолс – это даже не городишко. Это деревня. Самое забавное, здешние жители почти все ниже среднего роста. Исключение составляет торговец жестяной посудой, которого заносит сюда дважды в год. Такого великана я еще нигде не встречал.

– Козодои – болтливые пташки, – важно поддакнул Слепец Джаспер.

– Бенни, а вам случалось говорить с этим Фраем? – спросил я хозяина.

– Раз или два, не больше. По-моему, у бедняги не все было ладно с головой.

– Не с головой, а пониже, – возразил Джек.

Он хотел что-то добавить, но в тот момент появилась Пэтси, неся пресные лепешки. Мы невольно замолчали. Когда она проходила рядом со мной, я не удержался и тронул ее за подол платья.

– Прости, Пэтси. Я не знал, что этот Фрай был…

– Не был, – ответила она. – Не был тем, кем бы ему хотелось. Но ему очень хотелось. Парня можно понять, правда?

– А все-таки, Пэтси, чем же он навлек твою немилость? – полюбопытствовал Джаспер.

– Тем, чего не исправишь. Вы же знаете, мне нравятся темноволосые мужчины. А рыжие волосы… На голове еще туда-сюда, но только не ниже. Такой уж у меня принцип.

Опустив поднос на столик, Пэтси вперилась в пол.

– Не понимаю, что довело парня до таких дел. Совсем мальчишка. Даже сделать не смог как следует.

– Что значит «как следует»? – немного насторожился я.

– То и значит, что он веревку толком не отмерил. Говорят, целых три часа помирал.

– Кто говорит, Пэтси?

Она ответила не сразу. Кивнув в сторону дальнего угла, Пэтси негромко сказала:

– Вот он.

В дальнем углу сидел кадет. Рядом стоял прислоненный к стене мушкет. На самом краешке стола лежала кожаная шляпа. Черные волосы поблескивали от капелек пота, а бледный высокий лоб был наполовину скрыт в тени.

Трудно сказать, сколько правил он нарушил, явившись сюда. Без разрешения покинул пределы академии… Наведался в питейное заведение с явной целью выпить самому… Разумеется, этот кадет был не единственным нарушителем правил. Многие его товарищи наведывались сюда ближе к ночи, когда двуногие ищейки спали. Но я впервые видел, чтобы кадет появился в «Красном домике» днем.

Думаю, читатель уже догадался, кто сидел в дальнем углу. Да, то был кадет четвертого класса По. Моего прихода к Бенни он явно не видел. Не могу сказать, находился ли он в ступоре или глубоко погрузился в свои мечтания. Я простоял над ним полминуты и уже собирался вернуться к стойке, когда наконец услышал глухое, бессвязное бормотание – не то поэтические рифмы, не то заклинания.

– День добрый, – сказал я.

Его голова резко запрокинулась назад, а серые глазищи выпучились и уставились на меня.

– Вы? – воскликнул он.

Едва не опрокинув стул, По вскочил, схватил мою руку и стал сжимать в своей.

– Рад вас видеть. Не угодно ли присесть? Мистер Хейвенс! Еще порцию для моего друга.

– А кто платить будет? – услышал я вопрос хозяина заведения.

По, скорее всего, этих слов не слышал, ибо он жестом подозвал меня и тихо прошептал:

– Мистер Хейвенс…

– Лэндор, что он там говорит обо мне?

Смеясь, По сложил руки рупором и крикнул:

– Мистер Хейвенс – единственный человек в этой забытой Богом пустыне, душе которого знакомо понимание и сострадание.

– Как же я тронут его словами!

Здесь, читатель, я вынужден дать некоторые пояснения. В словах Бенни скрывалась едва уловимая двусмысленность. Дело в том, что восторженные слова По и ответ Бенни на них прозвучали… одновременно. Только завсегдатай может обратить внимание на такой нюанс. По не был завсегдатаем. Он решил, что хозяин не расслышал его комплимента, и поспешил повторить сказанное – уже громче и цветистее.

– Во всем этом беспросветном, забытом Богом… логове… алчных филистеров. Только он один, и да покарает меня Господь, если я изрекаю ложь!

– Знаете, кадет По, еще немного, и я разрыдаюсь от умиления, – усмехнувшись, сказал я ему.

Но я буду несправедлив, если не упомяну еще одно прекрасное создание – жену мистера Хейвенса, – продолжал По. – А также Пэтси – благословенную Гебу Нагорий![32] Довольный своим панегириком, По взметнул руку с бокалом в сторону Гебы Нагорий.

– И какой это будет по счету? – спросил я.

От этого вопроса мне стало неуютно: я вдруг почувствовал себя Сильвейнусом Тайером.

– Не помню, – отмахнулся кадет По.

Возле его правого локтя в ряд стояли четыре пустых бокала. По заметил, -что я пересчитываю их.

– Уверяю вас, мистер Лэндор, это не мои. Должно быть, Пэтси позабыла убрать. Она сегодня огорчена и потому несколько рассеянна.

– А вы, кадет По, по-моему, несколько перебрали.

– Должно быть, вас пугает мое хрупкое телосложение. Достаточно одной рюмки, и у меня начинают путаться мысли. Две – и я уже спотыкаюсь. Таково совместное заключение нескольких медицинских светил.

– Печально слышать.

По едва заметно кивнул, принимая мое сочувствие.

– Но пока ваши мысли еще не окончательно запутались и вы не упали под стол, я бы хотел кое о чем вас спросить.

– Почту за честь вам ответить, – церемонно произнес По.

– Откуда вы узнали, в каком положении находилось тело Лероя Фрая?

Вопрос показался ему оскорбительным.

– Как откуда? От Хантона, разумеется. Он кричал об этом, как городской глашатай. Не удивлюсь, если вскоре кто-нибудь и его повесит.

– Повесит? – переспросил я. – Вы намекаете на то, что кадета Фрая… повесили?

– Я ни на что не намекаю, мистер Лэндор.

– Хорошо, оставим этот вопрос. Почему вы считаете поэтом того, кто похитил сердце Фрая?

Этот вопрос ничуть не оскорбил кадета По. Наоборот, заставил его собраться. Мой собеседник отодвинул бокал и поправил рукава мундира.

– Сердце, мистер Лэндор, является либо символом, либо… ничем. Уберите его символический смысл, и что останется? Набор мышц и артерий, имеющих не больше эстетической привлекательности, чем мочевой пузырь. Изъятие человеческого сердца – деяние символическое. А кто наиболее пригоден для такого деяния, как не поэт?

– Поэт, понимающий все в буквальном смысле. Так мне представляется.

Только не говорите, мистер Лэндор, только не пытайтесь меня уверить, что это варварское деяние не нашло литературного отклика в потаенных глубинах вашего разума. Вы позволите изложить мою ассоциативную цепь рассуждений? Прежде всего я подумал о Чайльд-Гарольде. Вспомнил строчку оттуда: «И сердце, хоть разбитое, живет…»[33] Следом мне вспомнились чарующие строки лорда Саклинга[34]: «Молю тебя: верни мое мне сердце, раз мне не суждено владеть твоим». Должен признаться вам, мистер Лэндор, Библия никогда не была моим источником вдохновения и я нередко отодвигал ее, чтобы почитать нечто более увлекательное… Но тут мне на ум пришли стихи из Пятидесятого псалма: «Сердце чистое сотвори во мне, Боже…» И еще: «…сердца сокрушенного и смиренного Ты не презришь, Боже»[35].

– В таком случае, кадет По, нам, вероятно, следует искать религиозного фанатика.

– Ага! – Он хватил кулаком по столу. – Утверждение веры! Вы ведь это имели в виду?

Не дожидаясь моего ответа, По с воодушевлением продолжал:

– Обратимся к классической латыни. Глагол credere образован от существительного cardia, означающего «сердце». Вы согласны? В английском языке, как вы знаете, слово heart не имеет предикативной формы. Это вынуждает нас переводить credo как «я верю», однако упомянутое латинское слово в буквальном смысле означает «я кладу свое сердце» или «я помещаю свое сердце». Как видим, здесь упор делается не на отрицании плоти и не на выход за ее пределы, а скорее на… отчуждение ее. Такие рассуждения присущи секулярной вере.

Мрачновато улыбаясь, По откинулся на спинку стула.

– Под секулярной, или светской, верой я понимаю поэзию.

Возможно, он заметил опустившиеся уголки моего рта, и это повергло его в новые раздумья. Затем По вдруг рассмеялся и хлопнул себя по лбу.

– Забыл вам сказать, мистер Лэндор! Я ведь тоже поэт. Посему я склонен мыслить в поэтическом ключе. Мне сложно мыслить по-другому.

– Это тоже констатировали медики? – с издевкой спросил я.

– Да, – не моргнув глазом ответил По. – После таких ценных наблюдений я просто обязан завещать свое тело науке.

Тогда у меня впервые мелькнула мысль, что он, должно быть, здорово играет в карты и блефует до последнего.

– Боюсь, я не слишком разбираюсь в поэзии, сказал я.

– Ничего удивительного. Вы же американец.

– А вы кто, кадет По? Римлянин?

– Я обладаю артистической натурой, мистер Лэндор. Такие, как я, принадлежат всему миру.

Чувствовалось, ему нравится играть словами. Вот и эту фразу он вертел, словно старинный испанский дублон.

– Что ж, – произнес я и встал. – Должен вас поблагодарить, кадет По. Ваши рассуждения мне очень помогли.

– Подождите!

Он схватил меня за руку и заставил сесть. (Никогда бы не подумал, что в его изящных пальцах столько силы.)

– Вам стоит приглядеться к кадету Лугборо.

– Я такого не знаю.

– Вчера, на вечернем параде, я заметил, что он все время сбивает шаг. Бедняга постоянно путал команды «налево!» и «кругом!». Стало быть, его разум был занят чем-то другим. Добавлю, что и сегодня во время завтрака он вел себя как-то не так.

– А нам-то что до перемен в его поведении? – недоумевал я.

Если бы вы были с ним знакомы, то знали бы: Лугборо чем-то похож на Кассандру[36]. Постоянно вещает, но его никто не слушает. Понимаете, никто. Даже лучшие друзья отмахиваются. А сегодня ему не требовались слушатели.

Желая придать больший драматизм своим словам, По закутал лицо в воображаемую ткань и сел, изображая из себя кадета Лугборо. Я уловил разницу, хотя в следующее мгновение передо мной вновь мелькнул прежний По, будто кто-то осветил его спичкой.

– Забыл вам сказать, мистер Лэндор: раньше Лугборо жил в одной комнате с Лероем Фраем. Но потом между ними случился разлад, причина которого до сих пор остается неясной.

– Странно, что вы, кадет По, знаете о вещах, происходивших до вашего поступления в академию.

Он лениво пожал плечами.

– Я не умею читать чужие мысли, мистер Лэндор. Об этом мне рассказали. Знаете ли, люди склонны поверять мне свои тайны. Я ведь принадлежу к очень древнему роду. Мои далекие предки были предводителями франкских племен. И уже тогда, на заре цивилизации, им доверяли сокровенные тайны, которые они умели надежно хранить.

И вновь он дерзким жестом запрокинул голову. Я запомнил его жест еще по первой встрече в саду Тайера. Да, этот человек умел с достоинством выдерживать любые насмешки и издевательства.

– Простите меня, дорогой кадет По, – как можно мягче сказал я. – Я еще не вполне освоился со всеми подробностями распорядка вашей академии, однако у меня складывается стойкое впечатление, что вас могут хватиться.

По дико взглянул на меня, словно я растолкал его, пробудив от кошмарного сна. Отпихнув бокал, он вскочил на ноги.

– Который час? – хрипло спросил он.

– Сейчас узнаем, – ответил я, доставая из кармана часы. – Двадцать минут четвертого, сэр.

Он молчал.

– Вы слышите меня? Двадцать минут четвертого.

В серо-карих глазах что-то промелькнуло.

– Мистер Хейвенс, в следующий раз я непременно расплачусь с вами.

– Я только и слышу эти ваши «в следующий раз», – проворчал Бенни.

Со всей невозмутимостью, на какую он был способен, По надел свою кожаную шляпу, застегнул медные пуговицы и подхватил мушкет. Все это он проделал достаточно легко: сказались пять месяцев муштры. Сложнее было добраться до двери. Кадет По двигался с величайшей осторожностью, будто перешагивал через ручей с вязкими берегами. Достигнув двери и упершись в косяк, он обворожительно улыбнулся и сказал:

– Леди и джентльмены, желаю вам приятного времяпрепровождения.

Затем он рванул дверь и исчез.

Не знаю, что заставило меня пуститься вслед за ним. Возможно, я беспокоился за его самочувствие. Но, скорее всего, меня заинтересовала недосказанная им история. И потому я отправился его догонять. Я шел за ним буквально по пятам. Когда мы оба поднимались по каменным ступеням, я услышал мерную поступь кованых сапог, доносящуюся с южной стороны и быстро приближающуюся к нам.

По уже бежал на этот звук. Достигнув верхней ступеньки, он обернулся и лукаво улыбнулся мне, приложив палец к губам. Затем кадет По обвил руками толстый ствол вяза, дабы увидеть, кто это движется со стороны полигона.

Вскоре зазвучала знакомая дробь барабана, и за стволами деревьев замелькали фигуры кадетов. Они шли в две шеренги, взбираясь на протяженный холм. Судя по их виду, кадеты были достаточно утомлены дневными занятиями и долгим переходом. Шли они медленно, опустив плечи и сгорбившись под тяжестью ранцев. Эти парни настолько устали, что даже не заметили нас. Наверное, вертеть головами по сторонам у них уже не хватало сил. Они глядели только вперед. Когда шеренги стали удаляться, По пустился их догонять, постепенно сокращая расстояние между собой и марширующими кадетами. Пятнаддать футов… десять… и вот он уже шел в заднем ряду, втиснувшись между усталыми однокашниками. Они поднялись на самый гребень холма. Среди остальных кадетов По отличался разве что более прямой осанкой. Прежде чем скрыться из виду, он успел на прощание махнуть мне рукой.

Я постоял еще немного, вспоминая наш разговор. Потом повернулся и побрел обратно к «Красному домику». На пороге меня встретили слова преподобного Липпарда:

– Если бы я знал, что в армии такие вольности по части выпивки, я бы непременно стал военным.

Рассказ Гэса Лэндора

7

29 октября

Следующим шагом в моем расследовании был опрос кадетов, близко знавших Лероя Фрая. Их собрали за дверями офицерской столовой. Кадеты стояли с серьезными лицами и облизывали губы после недавнего обеда. Парней запускали по одному. Каждый входящий вытягивался по стойке «смирно» и салютовал. Хичкок отвечал на приветствие и командовал «вольно». Кадет закладывал руки за спину и выпячивал нижнюю челюсть. Не знаю, читатель, возможно, последнее тоже входило в команду «вольно». Кадеты не сразу понимали, что расспрашивать их буду только я. Отвечая мне, каждый из них не сводил глаз с командира и в конце разговора спрашивал не у меня, а у него:

– Это все, сэр?

Хичкок отвечал, что да. Кадет вновь салютовал и с облегчением покидал помещение. За час я опросил около дюжины кадетов. Отпустив последнего, Хичкок повернулся ко мне и сказал:

– Боюсь, мы напрасно тратим ваше время, мистер Лэндор.

– Почему вы так считаете, капитан?

– Вы и сами убедились: никто из них не знает о последних часах жизни Фрая. Они не видели его покидающим казарму. Мы вернулись к тому, с чего начали.

– А я думаю, нам стоит еще раз послушать кадета Стоддарда. Пусть его позовут.

Стоддарду не стоя л ось на месте. Этот кадет второго года обучения извивался, точно угорь. Родом он был из Южной Каролины, где его отец владел плантацией сорго. На левой щеке у него красовалась большая лилово-черная родинка. Стоит добавить, что кадет Стоддард не отличался примерным поведением. Год еще не кончился, а число замечаний и взысканий достигло ста двадцати. Над парнем висела угроза отчисления.

– Скажите, капитан, – обратился я к Хичкоку, – если кадет расскажет нам о последних часах Лероя Фрая, может, это ему зачтется и снимет хотя бы часть взысканий?

После некоторых колебаний Хичкок согласился.

– А теперь, кадет Стоддард, еще раз изложите все, что сумеете вспомнить. Все до мельчайших подробностей, какими бы пустяковыми они вам ни казались.

По-видимому, кадету не хотелось расставаться с академией, и он поднапряг память. Мы узнали, что двадцать пятого октября Стоддард довольно поздно возвращался от кого-то из своих друзей. Как поздно? Спустя час после сигнала отбоя. Крадучись, он стал подниматься по лестнице Северной казармы и вдруг услышал, что ему навстречу кто-то спускается. Стоддард поначалу решил, что это сержант Локк, который дежурил в тот вечер. Кадет вжался в стену и с замиранием сердца слушал приближающиеся шаги… Беспокойство оказалось напрасным: то был всего-навсего Лерой Фрай.

– А как вы узнали, что это Фрай? – спросил я Стоддарда. – Насколько я понимаю, на лестнице было темно.

Стоддард ответил, что поначалу он не знал, кто идет. Но Фрай, спускаясь, задел за его плечо и довольно испуганным тоном спросил: «Кто это?»

«Лерой, это я», – ответил ему Стоддард.

«Джулиус? Скажи, офицеров нет поблизости?»

«Нет, все тихо», – успокоил его Стоддард.

Фрай пошел дальше, а Стоддард, не зная, что видит его в последний раз, отправился в комнату, лег и проспал до самой побудки.

– Это весьма полезные для нас подробности, – ободрил я кадета, который так и не мог совладать со своим вихляющим телом. – Может, вы припомните что-нибудь еще? Например, как выглядел кадет Фрай?

Стоддард ответил, что лестница освещалась единственным тусклым фонарем и он видел не лицо, а скорее силуэт Фрая.

– Скажите, а вы, случайно, ничего не заметили у него в руках? Допустим, моток веревки?

Кадет Стоддард замотал головой и снова повторил слова про темень на лестнице. И вдруг он хлопнул себя по лбу: оказывается, прежде чем расстаться, они с Фраем перебросились еще парой фраз.

Стоддард спросил его: «Куда это ты собрался в такую позжину?»

«По неотложному делу», – ответил ему Лерой Фрай.

По неотложному делу.

Случалось, кадетов припирало по большой нужде, и, чтобы не опорожнять утром ночные горшки, они выбегали из казарм и неслись к отхожим местам. Нарываясь на дежурного офицера, обычно говорили: «По неотложному делу». Офицер их пропускал, хотя нередко прерывал обход и дожидался их возвращения. Что же поразило Стоддарда в привычном ответе? Он сказал, что слово «неотложному», произнесенное с каким-то особенным нажимом.

Неотложное. Неотложное дело.

– И все-таки, кадет Стоддард, какие мысли у вас это вызвало?

Он не знал. Сказал лишь, что эти слова Фрай произнес полушепотом и довольно торопливо.

– То есть у вас сложилось впечатление, что Фрай куда-то торопится?

Стоддард неопределенно пожал плечами.

– Но его голос – каким он вам показался? Вялым или бодрым? – допытывался я.

Кадет ответил, что вполне бодрым. То есть Фрай вел себя, как любой другой кадет, решивший под покровом ночи куда-то улизнуть. Никаких признаков, что он собирается покончить с собой. Но разве самоубийцы непременно должны выглядеть мрачно и говорить надтреснутым голосом? Тот же Стоддард поведал нам, что у него был дядюшка, который однажды намылил себе щеки, насвистывая «Эй, Бетти Мартин»[37], а потом вдруг взял и полоснул бритвой по собственному горлу. Без всяких видимых причин.

Это все, что мы сумели узнать от кадета Джулиуса Стоддард а. Он ушел с тайным чувством гордости. Схожее чувство я заметил и у других кадетов. Они были рады поведать о своем знакомстве с Лероем Фраем. Нет, не потому, что он блистал успехами или отличался примерным поведением, а потому, что он был мертв.

Но у Стоддарда к гордости примешивалось что-то еще. Какая-то печаль. Причин ее я не знал, однако поделился своим наблюдением с Хичкоком.

– С чего вы это взяли, мистер Лэндор? – прямо, по-военному, спросил меня капитан.

– Думаю, мне подсказали плечи Стоддарда. Вспомните, как держались кадеты. Они отвечали на мои вопросы, но ни на минуту не забывали о вашем присутствии. В их позах ощущалась напряженность.

– Знакомое явление. Мы его зовем «экзаменационным горбом».

– Но стоило кадету почувствовать, что все расспросы позади, как напряженность снималась. Тело возвращалось в свое нормальное состояние, и плечи распрямлялись. Так было со всеми, кроме Стоддарда. Если вы заметили, он уходил ссутулившимся, с опущенными плечами.

Хичкок поднял на меня свои красивые карие глаза. Казалось, его губы вот-вот тронет улыбка. Но он произнес исключительно серьезным тоном:

– Может, позвать еще кого-нибудь для повторного опроса?

– Для повторного не надо, а вот с кадетом Лугборо, если не возражаете, я бы хотел поговорить.

Лугборо не входил в упомянутую дюжину. После обеда он отправился на занятия в класс философии и естествознания. Когда за Лугборо пришли, он стоял у доски. Еще не зная, куда его вызывают, кадет обрадовался и посчитал это избавлением, ниспосланным свыше. Думаю, его заблуждения развеялись, едва он переступил порог офицерской столовой и увидел коменданта. Хичкок сидел, как на экзамене, сложив перед собой руки. Интересно, что этот Лугборо подумал обо мне? Я же увидел перед собой довольно толстого парня с короткими ручками и пухлыми щечками. Блестящие, похожие на бусинки глазки были скорее обращены внутрь, чем во внешний мир. Родом Лугборо был из штата Делавэр.

– Кадет Лугборо, вы, кажется, некоторое время жили с покойным кадетом Фраем в одной комнате, – сказал я, поздоровавшись с ним.

– Да, сэр. Мы тогда оба были плебеями.

– И впоследствии между вами произошел разлад. Это так?

М-м-м… Я бы, сэр, не стал называть это разладом. Наши пути разошлись. Так будет правильнее.

– И что послужило причиной расхождения?

Кадет Лугборо наморщил лоб.

– Ничего особенного, сэр. Я бы сказал, это произошло… само собой.

Звонкий голос Хичкока заставил его вздрогнуть.

– Кадет Лугборо, если вам известны какие-то подробности относительно личности или поступков покойного Фрая, вы обязаны об этом рассказать. И немедленно.

Я даже посочувствовал стоявшему передо мной увальню. Если, как утверждал По, он и впрямь болтает без умолку, окрик капитана почти лишил его дара речи.

– Вот что я скажу, сэр, – наконец залепетал он. – С тех пор как я узнал о смерти Фрая, я без конца вспоминаю один случай. Он не выходит у меня из головы.

– Недавний или более ранний? – спросил я.

– Давнишний, сэр. Это было два года назад.

– Не такой уж давнишний. Пожалуйста, продолжайте.

– Ничего я вам не буду рассказывать!

Нет, читатель, таких слов от кадета Лугборо мы с капитаном не услышали. Кадет Лугборо ответил по-другому:

– Дело было в один из майских вечеров.

– Вы имеете в виду май тысяча восемьсот двадцать восьмого года?

Да, сэр. Я запомнил этот вечер, потому что накануне получил письмо от своей сестры. Она сообщала о предстоящей свадьбе с Габриелем Гилдом. Ответ я собирался отправить на адрес моего дяди в Довере[38]. Я знал, что сестра будет там через неделю после свадьбы, то есть в первую неделю июня.

Я понял, что По сказал правду. Нужно было срочно обуздать этот поток красноречия и направить в нужное мне русло.

– Благодарю за подробности, кадет Лугборо. А теперь давайте все-таки вернемся к тому случаю. Можете ли вы мне вкратце рассказать: что случилось в упомянутый вечер?

Лугборо вновь наморщил лоб и изогнул брови.

– Лерой отправился в самовольную отлучку.

– Куда?

– Этого он мне не сказал, сэр. Только попросил меня сделать все возможное, чтобы его не хватились.

– А вернулся он, надо полагать, лишь под утро?

– Да, сэр. Но на утренней поверке его все равно хватились и записали в отсутствующие.

– Фрай так и не рассказал вам, где он был? – спросил я.

– Нет, сэр. – Лугборо оглянулся на Хичкока. – Но мне показалось, что он вернулся каким-то… взволнованным… Нет, сэр, правильнее сказать – немного подавленным.

– Подавленным?

– Да, сэр. Я изучил его характер и знал: если он с первого раза отказывается о чем-то говорить, то потом непременно расскажет. Но про ту ночь он вообще не заикался. Я особо и не приставал к нему. Меня удивило другое: Лерой старался даже не глядеть на меня. Вот это меня по-настоящему насторожило, сэр. Я начал его выспрашивать, не обидел ли я его чем-нибудь. Он долго отнекивался, потом сказал, что я тут ни при чем. Поскольку мы были с ним близкими друзьями, я спросил у него имя обидчика.

– Но он вам его не назвал.

– Нет, сэр. Все мои расспросы натыкались на глухую стену. Но как-то ночью… стоял уже июль… Лерой немного приоткрылся. Он сказал мне, что связался с дурной компанией.

Краешком глаза я заметил, как Хичкок слегка подался вперед.

– Дурной компанией? – повторил я. – Он так и сказал?

– Да, сэр.

– А о том, что это за компания, он вам не говорил?

– Нет, сэр. Разумеется, я сказал ему: если те люди имеют преступные намерения или затевают что-то противозаконное, он обязан об этом сообщить.

Кадет Лугборо улыбнулся и взглянул на Хичкока, ожидая жеста одобрения. Напрасно. Капитан сидел не шевелясь.

– А кого Фрай имел в виду под словом «компания»? – спросил я Лугборо. – Других кадетов?

– Не знаю, сэр. Мне кажется, он говорил о кадетах. Сомневаюсь, чтобы это были люди из Баттермилк-Фолс. Скорее всего, кадеты, если только Лерой не связался с бомбардирами, сэр.

За время моего недолгого пребывания в Вест-Пойнте я успел узнать, что «бомбардирами» именовали солдат и офицеров артиллерийского полка, находящегося на территории академии. Кадеты взирали на артиллеристов так, как миловидная дочка фермера взирает на старого мула: хоть и страшилище, но в хозяйстве необходим. Что касается артиллеристов – те считали кадетов неженками, играющими в солдатики.

– Итак, кадет Лугборо, как я понял, ваш друг, невзирая на все ваши усилия, больше ничего вам не рассказал. И со временем ваши пути разошлись.

– Да, сэр. Думаю, так оно и было. Лерой заметно переменился. Он забивался в комнату и сидел не вставая. Даже пойти искупаться отказывался. Никаких игр на воздухе. Говорю вам, сэр: он вел себя как настоящий затворник. А потом записался в молитвенную команду.

Руки Хичкока сами собой заскользили в разные стороны.

– Любопытно, – сказал я Лугборо. – Получается, Лерой Фрай нашел новый смысл в религии?

– Не знаю, сэр… Не решусь утверждать. Вряд ли его надолго хватило. Лерой всегда с неохотой ходил на богослужения. Возможно, он искал себе новое окружение, а я остался в старом. Так мы с ним и разошлись, сэр.

– А его новое окружение? Вам известны какие-либо имена?

Лугборо назвал нам пять имен. Все кадеты были из числа тех, кого я недавно опросил, однако Лугборо, словно заводная птичка, снова и снова повторял эти имена, топя их в потоке болтовни. Хичкок не выдержал.

– А почему вы раньше не пришли и не сообщили о странном поведении вашего товарища?

Вопрос застиг Лугборо на середине фразы.

– Понимаете, сэр… я не считал… вскоре нас все равно разъединили… И потом, это было давно.

Представляю, каково было Хичкоку выслушивать такое блеяние! Я решил немного помочь смущенному кадету.

– Мы вам очень признательны за рассказ, кадет Лугборо, – сказал я. – Ваш бывший друг мертв, а потому, рассказав об этом, вы ничем не нарушили неписаный кадетский кодекс чести. Если сумеете вспомнить что-нибудь еще, мы с готовностью вас выслушаем.

Кадет Лугборо кивнул мне, отсалютовал Хичкоку и направился к двери. Там он остановился.

– Хотите что-то добавить? – спросил Хичкок.

Мне вдруг показалось, будто время повернулось вспять и Лугборо только что вошел сюда.

– Сэр, – промямлил он, обращаясь к Хичкоку, – есть один вопрос, который сильно заботит меня, наполняя все мои мысли. Вопрос этического порядка.

– Говорите, – с некоторым раздражением сказал капитан.

– Если некто знает, что его друг чем-то угнетен, а потом этот друг идет и совершает что-то… недопустимое…

– Дальше! – почти рявкнул Хичкок.

– В этом и состоит дилемма, не дающая мне покоя… Должен ли этот некто сознавать и свою ответственность за случившееся? Допустим, если бы он был более чутким и внимательным, тогда с его другом не случилось бы беды и все обстояло бы намного лучше.

Хичкок ущипнул себя за ухо.

– Я думаю, кадет Лугборо, что ваш гипотетический некто не должен испытывать угрызений совести. Он сделал все, что смог. А у его друга была и своя голова на плечах.

– Благодарю вас, сэр.

– У вас все, кадет Лугборо?

– Да, сэр.

Толстяк уже взялся за дверную ручку, но тут его настиг металлический голос Хичкока.

– В следующий раз, кадет Лугборо, когда вы окажетесь в присутствии офицера, потрудитесь застегнуть свой мундир на все пуговицы. Объявляю вам взыскание.

Мое джентльменское соглашение с академией включало в себя регулярные встречи с Хичкоком. На этот раз к нам присоединился и Тайер.

Мы собрались в гостиной полковничьего дома. Молли подала нам сэндвичи с говядиной и кукурузные лепешки с кленовым сиропом. Тайер собственноручно разлил чай. Громко тикали напольные часы, стоявшие в углу возле двери. Полковник с гордостью сообщил, что часы достались ему от деда. Темно-красные портьеры придавали солнечному свету зловещий оттенок. Картина была весьма далека от идиллической.

Двадцать минут мы молча насыщались. Когда же заговорили о деле, я услышал лишь общие вопросы. Но ровно без тринадцати минут пять (с места, где я сидел, мне был виден циферблат дедушкиных часов) полковник Тайер отставил чашку и сцепил пальцы.

– Мистер Лэндор, вы по-прежнему уверены, что Лерой Фрай был убит? – спросил он.

– Да.

– И вы можете что-нибудь сказать о личности убийцы?

– Пока нет.

Полковник умолк и стал ковырять пальцем в кукурузной лепешке. Проделав в ней дыру размером с десятицентовик, он спросил:

– Вы продолжаете считать, что оба преступления связаны между собой? Я имею в виду убийство и надругательство над телом.

– Видите ли, полковник, нельзя забрать у человека сердце, пока он вам его не отдаст. А для этого он должен быть мертв.

– Я не совсем вас понимаю, мистер Лэндор.

– Как вы думаете, велика ли вероятность того, что в одну и ту же октябрьскую ночь два разных человека решили осуществить свои преступные замыслы относительно Лероя Фрая?

Насколько я понял, этот вопрос полковник Тайер уже себе задавал. Но одно дело прокручивать вопросы в собственном мозгу и совсем другое – слышать их извне. Тайер вжался в спинку стула. Морщинки в уголках рта сделались резче и глубже.

– Стало быть, вы придерживаетесь мнения, что за обоими преступлениями стоит один и тот же злоумышленник? – спросил он, убрав из голоса начальственные нотки.

– Возможно, у него был сообщник. Но это лишь наши предположения. Чтобы не усложнять себе дело, будем считать, что злоумышленник действовал в одиночку.

– И как, по-вашему, только внезапное появление кадета Хантона помешало злоумышленнику сразу же перейти ко второму преступлению – изъятию сердца?

– Пока давайте примем эту версию.

– Однако убийца Фрая не отказался от своих преступных намерений… Прошу вас, мистер Лэндор, поправьте меня, если я зайду слишком далеко… Я хотел сказать, преступник поставил своей целью во что бы то ни стало заполучить сердце несчастного кадета. И стал искать способ. Вы согласны?

– Нам остается признать этот факт, полковник.

– И вновь мы возвращаемся к главному вопросу: кем является злоумышленник? Посторонним или одним из наших?

Хичкок вдруг поднялся и направился ко мне, будто хотел загородить мне путь к отступлению.

– Нам с полковником Тайером важно знать, не угрожает ли этот безумец жизни других кадетов, – выпалил он.

– Вот этого, к великому сожалению, я вам никак сказать не могу, – признался я.

Хичкок и Тайер встретили мой ответ с максимальной выдержкой. Мне даже показалось, что они сочувствуют моей некомпетентности. Оба налили себе по чашке чая и стали задавать мне более простые вопросы. Их интересовало, что я сделал с клочком бумаги, который скрывался у Фрая в кулаке.

– Внимательно изучаю, – ответил я.

– А собираетесь ли вы, мистер Лэндор, беседовать с преподавателями?

– Да, со всеми, кому довелось обучать Лероя Фрая.

И конечно же, полковника и капитана занимало, буду ли я и дальше говорить с кадетами.

Я ответил, что намерен опросить каждого, кто был знаком с покойным.

Время в гостиной полковника Тайера тянулось еле-еле. Если бы не мерное тиканье дедушкиных часов, я бы решил, что оно вообще исчезло. Вскоре Хичкок и Тайер исчерпали свои вопросы. И тут неожиданно заговорило мое сердце. Та-там, та-там, та-там.

– Вы плохо себя чувствуете, мистер Лэндор? – деликатно спросил Тайер.

Я вытер вспотевшие виски и сказал:

– Джентльмены, я хочу просить вас об одолжении.

– Слушаем вас, мистер Лэндор.

Наверное, они ждали, что я попрошу принести полотенце со льдом или открыть форточку. Но услышали они совсем другое:

– Я бы хотел взять себе в помощники одного из ваших кадетов.

Я знал, что злоупотребляю любезностью своих хозяев. С самого начала наших отношений Тайер и Хичкок возвели барьер между военными и штатскими и ревностно следили за его прочностью. И вдруг я со своей просьбой! Естественно, она насторожила их (если не напугала). Куда только девалась их выдержка и способность выслушивать доводы! Полковник и капитан резко отодвинули чашки, столь же резко вскинули головы и заговорили в два голоса… Мне пришлось демонстративно зажать уши; только так я вынудил их обоих замолчать.

– Джентльмены, по-моему, вы превратно поняли мою просьбу. Речь идет вовсе не об официально назначенном помощнике. Ни в коем случае. Просто мне требуется человек, который бы стал моими глазами и ушами среди кадетов. Если угодно, моим агентом. И чем меньше об этом будут знать, тем лучше.

В глазах Хичкока промелькнула искорка недовольства.

– Вы что же, мистер Лэндор, хотите, чтобы этот кадет шпионил за своими товарищами?

– Если угодно, да, капитан. Только я вижу его в роли не своего, а нашего шпиона. Не думаю, чтобы это нанесло урон чести армии.

Их это не убедило. Хичкок внимательно разглядывал узор чаинок на дне своей чашки. Тайер сосредоточенно оттирал с рукава мундира крохотное пятнышко.

Я встал и прошел в дальний угол гостиной.

– Джентльмены, я не могу проводить расследование, когда по вашей милости у меня связаны руки. Мне запрещено свободно передвигаться по расположению академии. Без вашего позволения я не могу поговорить ни с кем из кадетов. Повсюду я натыкаюсь на сплошные запреты. Но даже если бы их не существовало… – Я поднял руку, предупреждая возражения Тайера. – Да, полковник, даже если бы их не существовало, я бы все равно не многого добился. В чем вашим кадетам не откажешь – так это в умении хранить секреты. При всем моем искреннем уважении к вам, полковник Тайер, ваша система воспитания заставляет их хранить секреты. Делиться ими кадеты отваживаются только с подобными себе.

Так ли оно было на самом деле, я не знал. Зато по опыту своей службы я знал, что уверенно произнесенная фраза нередко способна сойти за правду. Во всяком случае Тайер и Хичкок замолчали.

А потом они… медленно, очень медленно… пошли на попятную. Уже не помню, кто из них первым допустил такую возможность. Я осторожно начал расширять возникшую брешь. Я заверил Тайера и Хичкока, что помощь мне ни в коем случае не должна освобождать избранного кадета от всех занятий и обязанностей. Наоборот, чтобы не вызывать подозрений, он должен будет наравне со всеми заниматься в классе, упражняться на плацу, ходить в караул. Словом – выполнять все то, что требует славный процесс превращения в солдата и джентльмена. Вместе с тем, помогая мне, этот кадет приобретет богатый опыт по сбору сведений. Он станет настоящим разведчиком, что, несомненно, самым благотворным образом скажется на его будущей офицерской карьере. Несколькими пышными фразами я обрисовал заманчивое будущее своего помощника.

Итак, они согласились с моими доводами. Не скажу, чтобы мой замысел особо их вдохновил, однако вскоре и Тайер, и Хичкок стали называть мне имена возможных кандидатов. Как я насчет Клея-младшего? А как мне кадет Дюпон? А Кибби – образец благоразумия и осмотрительности? А Риджли, отличающийся изобретательностью?..

Имена продолжали сыпаться как из рога изобилия. К этому времени я вновь сидел на своем месте с лепешкой в руке. Благосклонно улыбаясь, я подался вперед и спросил:

– Джентльмены, а что вы скажете насчет кадета По?

Воцарилось молчание. Мне подумалось, что Тайер и Хичкок не расслышали фамилию. Нет, они прекрасно ее расслышали. Они просто опешили.

Теперь на меня потоком полились возражения. Их было столько, что всех и не упомнить. Какой помощник из кадета-первогодка, который еще ни разу не сдавал экзаменов? А известно ли мне, что за свое недолгое пребывание в академии По успел отличиться многочисленными нарушениями распорядка? Он был записан отсутствующим на вечернем параде, параде своего класса и приготовлениях к караулу. Еще несколько записей отмечали его высокомерное и даже вызывающее поведение. В прошлом месяце его фамилия фигурировала в списке главных нарушителей распорядка. Что касается его успехов в учебе…

– Среди восьмидесяти кадетов своего класса По занимает семьдесят первое место, – сообщил мне Тайер.

Для него и Хичкока это было просто немыслимо: я прошу себе в помощники плебея, да еще лентяя и разгильдяя, предпочитаю его кадетам старших классов, отличающимся усердной учебой и безупречным поведением. Опять замелькали эпитеты «вопиющий», «беспрецедентный» и так далее…

Я дал им обоим выговориться. Они были людьми военными и привыкли мыслить в иных плоскостях. Когда шквал возражений и возмущений иссяк, я сказал:

– Джентльмены, а теперь прошу меня внимательно выслушать. Моим помощником никак не может быть кадет старшего класса и в особенности – находящийся на должности кадетского офицера. Ведь все знают, что кадетские офицеры постоянно вам докладывают. Можно ли им доверить какую-нибудь тайну? Ответ, думаю, очевиден. На месте кадетов, если бы мне захотелось чем-нибудь поделиться, я бы рассказал о своем секрете такому, как По.

Тайер повел себя несколько странно: указательными пальцами прижал и оттянул кожу в уголках глаз.

– Мистер Лэндор, это в высшей степени противоречит всем правилам, – сказал он.

– Убийство кадета и надругательство над его мертвым телом тоже противоречит всем правилам, – парировал я. Не дав ему опомниться, я ринулся в атаку: – А ведь не кто иной, как По, подсказал мне мысль расспросить кадета Лугборо. Этот парень отличается изрядной наблюдательностью, которую он прячет под своими выходками и хвастливой болтовней. Но я умею отсеивать шелуху, джентльмены.

– Вы действительно уверены, что По справится с таким поручением? – глухим от изумления голосом спросил Хичкок.

– Не начав с ним работать, я пока ничего сказать вам не могу. Но задатки у парня имеются.

Тайер скептически усмехнулся и покачал головой.

– Обещаю вам, полковник: если кадет По окажется непригодным, я честно признаю ошибочность своих предположений и безропотно приму любую из предложенных вами кандидатур.

Хичкок закрыл рот ладонью, словно не желал выпускать произносимые слова:

– Если говорить безотносительно личности этого кадета, По достаточно смышлен. Даже Берар вынужден это признать, а уж ему трудно угодить.

– Росс придерживается того же мнения, – неохотно добавил Тайер.

– Во всяком случае, рядом с остальными плебеями По не выглядит желторотым юнцом. Должно быть, служба в армии его чему-то научила.

Наконец-то за все время, проведенное в полковничьей гостиной, я узнал что-то полезное.

– Значит, он успел послужить в армии? – спросил я, надеясь узнать дополнительные подробности.

– Три года, – ответил Тайер.

– Признаться, я ошеломлен, джентльмены. Мне он назвался поэтом.

– Он вам не солгал, – печально улыбнувшись, сказал Хичкок. – Я являюсь обладателем двух книжек его стихов.

– И они достойны похвалы?

– В какой-то мере, да. Правда, в них очень мало смысла. Во всяком случае, с моими скромными способностями этот смысл не постичь. Мне думается, в раннем возрасте его слишком опьянила поэзия Шелли.

– Если бы он опьянялся только поэзией, – пробормотал Тайер.

Последнее замечание заставило меня побледнеть. Думаю, читатель, ты меня поймешь и простишь: ведь не далее как вчера я видел кадета По в заведении Бенни. Видел я и то, какой походкой он оттуда выбирался. А полковник Тайер, оказывается, лучше, чем я думал, осведомлен об особенностях своих кадетов. Уж не завербовал ли он себе в соглядатаи деревья и камни?

– Что ж, джентльмены, приятно узнать, что его поэтические упражнения вылились в осязаемую форму. Мне думается, кадет По любит сочинять разные истории, делая себя главным героем повествований.

– Я бы добавил: интригующих повествований, – сказал Хичкок. – Желаете пример? По рассказывал, что является внуком… Бенедикта Арнольда. Впоследствии нас с полковником замучили вопросами, так ли это.

Здесь, читатель, я не выдержал и громко расхохотался, взорвав сонную атмосферу полковничьей гостиной. Ну что за безумец этот По! Решиться говорить такое в Вест-Пойнте – том самом месте, которое генерал Арнольд когда-то намеревался сдать войскам короля Георга[39] и наверняка бы сдал, если б не арест майора Андре… Эта история По явно выходила за пределы здравого смысла.

Конечно, сочинитель подобных историй не мог рассчитывать на благосклонность Сильвейнуса Тайера. Губы полковника стали совсем тонкими, а глаза приобрели голубизну льда. Повернувшись к Хичкоку, он сказал:

– Вы забыли упомянуть самую интригующую из историй По. Он же называет себя убийцей.

Мы надолго замолчали. Хичкок глядел в пол, морща не только лоб, но и все лицо.

– Полагаю, джентльмены, вы не поверили в эту выдумку, – наконец сказал я. – У меня просто в голове не укладывается, чтобы этот человек мог лишить кого-то жизни.

– Если бы я поверил в этот бред, то немедленно выгнал бы его из академии, – резко ответил Тайер.

Он схватил чашку и залпом допил остывший чай.

– Вопрос в том, верите ли в это вы, мистер Лэндор.

Тайер водрузил чашку себе на колено, откуда она тут же покатилась вниз, однако полковник успел ее подхватить, не дав упасть. Потом он слегка зевнул и сказал:

– Если уж вам так хочется заполучить По себе в помощники, может, вы пойдете и спросите его согласия?

Рассказ Гэса Лэндора

8

30 октября

Теперь, когда пыль моих споров с Тайером и Хичкоком улеглась, оставалось единственное – подступиться к кадету По. Капитан предложил зазвать его куда-нибудь на чердак и там устроить тайную встречу. Я придерживался противоположного мнения: лучше действовать на виду у всех – так мы лучше сумеем скрыть наши истинные намерения и избежим ненужных подозрений. Хичкок согласился, и в среду утром мы с ним неожиданно явились в класс преподавателя Клодиуса Берара, где в числе прочих кадетов занимался и По.

Мсье Берар родился и вырос во Франции. Служба в наполеоновской армии не привлекала молодого француза, и он освободился от воинской повинности вполне законным способом, наняв себе замену. Все шло прекрасно до тех пор, пока человека, пошедшего служить вместо него, не убило в Испании пушечным ядром. Над мсье Бераром вновь нависла угроза армейской службы. Быстро сообразив, что к чему, он собрал вещички и спешно отплыл в Америку. Оказавшись по другую сторону Атлантического океана, мсье Берар стал зарабатывать преподаванием родного языка сначала в Диккинсоновском колледже[40], а затем в Военной академии. Должно быть, этот француз не раз задумывался об иронии судьбы, которая все равно привела его в армию. Конечно, служить в тишине Гудзоновских нагорий было куда приятнее, чем в каком-нибудь пехотном или артиллерийском полку, ведущем боевые действия. Но иногда мсье Берару становилось невыносимо слушать, как американские оболтусы безбожно перевирают французские слова. Тогда он начинал сомневаться: стоило ли покидать родину? Может, опасность была не так уж велика и он поторопился? Эти мысли то затихали, то вновь будоражили разум мсье Берара, отчего его зрачки всегда излучали какое-то беспокойство.

Увидев вошедшего коменданта, француз проворно вскочил на ноги. Кадеты, сидевшие на простых скамьях без спинок, тоже шумно поднялись. Хичкок разрешил им сесть. Мы с ним разместились на такой же скамье, поставленной возле самой двери. Мсье Берар приподнял свои тяжелые, с синеватыми прожилками, веки и устремил глаза на кадета, что стоял посреди класса. В руках у того была книжка in quarto[41] в красном кожаном переплете.

– Продолжайте, Планкетт, – сказал француз.

Бедняга-кадет вновь стал прорубаться сквозь джунгли французской прозы: «Он приехал на постоялый двор и спрятал… нет… убрал лошадь. Потом он съел внушительный обед из хлеба и… отравы».

– Ну как же так? – не выдержал мсье Берар. – Думаю, даже очень голодный кадет не позарился бы на такой обед. А все потому, Планкетт, что вы не обратили внимания на написание слова poisson. Там два «s», а не одно, и потому это слово переводится как «рыба»[42].

После столь существенной поправки кадет собрался продолжать, однако мсье Берар махнул своей пухлой белой рукой.

– Достаточно. Можете садиться. И настоятельно прошу: в следующий раз будьте повнимательнее с предлогами. Ваша оценка – один и три десятых.

После Планкетта мы выслушали потуги перевода еще от троих кадетов, получивших соответственно 2, 5, 1, 9 и 2, 1. Пока они с трудом изрекали корявые фразы, двое их товарищей потели у доски, письменно спрягая глаголы. За все это время в классе не было произнесено ни слова по-французски. Обучение языку сводилось к умению переводить тексты военного характера. Наверное, не один кадет спрашивал себя: почему в таком случае они должны корпеть над переводом романа, а не пытаться переводить книгу Жомини[43] о стратегии и маневрах? Между тем мсье Берар предпочел теоретическим рассуждениям военного инженера философские рассуждения Вольтера и плутовской роман Лесажа. Наверное, теперь он и сам был не рад этому выбору, ибо его утомили нескончаемые ошибки. За десять минут до конца урока он вдруг встал, сцепил пальцы и чуть более высоким голосом, чем обычно, произнес:

– Кадет По, прошу к доске.

Сидевший в дальнем углу По вскинул голову, затем встал.

– Кадет По, не соблаговолите ли вы перевести отрывок из второй главы «Истории Жиля Блаза»?[44] По в три прыжка оказался на середине класса и встал напротив Берара. Парень прекрасно сознавал, что к нему обращено внимание не только однокашников, но и коменданта академии. По дважды прочистил горло, затем открыл книгу и начал:

– «Пока мне жарили яичницу, я завел беседу с хозяйкой, которую прежде не видел. Женщина показалась мне достаточно привлекательной…»

Слушая его, я сразу же отметил два момента. Во-первых, По знал французский лучше остальных кадетов. Во-вторых, он хотел, чтобы его перевод «Жиля Б лаза» стал образцом не только для современников, но и для грядущих поколений.

– «Он подошел ко мне, будучи весьма дружественно настроенным: «Я слышал, что вы и есть тот самый… не побоюсь сказать… знаменитый Жиль Блаз из Сантильяны, являющийся подлинным украшением Овьедо и факелом… – простите, мсье Берар, я ошибся, – светочем философии»».

Как По выразительно двигал подбородком и выпячивал челюсть, как грациозно взмахивал рукой! Я увлекся спектаклем и не сразу заметил перемену в лице Берара. Француз улыбался, но его глаза оставались по-кошачьи жесткими. Мне подумалось: он заманил самоуверенного По в западню. Вскоре я получил необходимые подтверждения – сдавленное хихиканье кадетов.

– ««Я и сам хочу удостовериться, что это не сон, и потому вопрошаю: неужто мы, собравшиеся здесь, лицезрим истинного гения, человека редкостного ума, слава о котором гремит по всей стране? Разве вы не знаете, – продолжал он, обращаясь к хозяину и хозяйке, – кто является вашим гостем?»»

Смешки стали громче, а взгляды – озорнее.

– « « Ваш дом стал временной обителью для драгоценного сокровища!»«

Один кадет пихал локтем соседа. Другой зажимал рот, чтобы не расхохотаться во весь голос.

– « « Этот господин являет собой восьмое чудо света!» » Кадеты ловили ртом воздух и давились от смеха, однако По невозмутимо продолжал, перекрывая шум в классе:

– «Затем, повернувшись ко мне и раскинув руки, словно он намеревался меня обнять, он добавил: «Простите этот выплеск чувств, но я никак не могу совладать… – По сделал паузу, дабы еще сильнее подчеркнуть заключительные слова: – С неимоверной радостью, в которую повергает меня ваше присутствие!»»

Берар деликатно улыбался, зато кадеты едва не выли от смеха. Лавина, грозившая вырваться наружу, могла бы сорвать крышу, однако было достаточно одного негромкого звука, чтобы стихия успокоилась. Капитан Хичкок всего-навсего кашлянул. В классе стало тихо.

– Благодарю вас, кадет По, – сказал Берар. – Как всегда, вы вышли за рамки требований дословного перевода. В дальнейшем я все же предлагаю оставить литературные украшения заботам мистера Смоллетта[45]. Тем не менее вы замечательно передали смысл отрывка. Ставлю вам два и семь десятых.

По молчал. Он замер посреди класса, стоя с пылающими глазами и приоткрытым ртом.

– Можете садиться, кадет По.

Медленно, ни на кого не глядя, он вернулся на свое место.

Не прошло и минуты, как послышалась барабанная дробь, возвещавшая о построении на обед. Кадеты шумно встали, подхватили свои грифельные доски и нахлобучили кивера. Почему По разрешали ходить в его странном головном уборе – для меня оставалось загадкой.

– Кадет По, задержитесь, – велел Хичкок.

По замер как вкопанный, и кадет, идущий следом, едва на него не налетел.

– Слушаю, сэр, – сказал По, теребя поля шляпы белыми от мела пальцами.

– Нам хотелось бы поговорить с вами.

Поджав губы, он приблизился. К этому времени все кадеты покинули класс.

– Не стойте, кадет По. Садитесь.

Я заметил, что голос Хичкока звучал мягче обычного. Меня это не особо удивило: понимал он в поэзии или нет, но благодарность за два тома стихов не позволяла ему слишком уж сурово разговаривать с автором.

– Мистер Лэндор просит вас уделить ему немного времени, – сказал комендант. Вы освобождены от построения на обед, посему, когда закончите беседу, можете идти прямо в столовую. Скажите, мистер Лэндор, вам требуется что-нибудь еще?

– Нет, благодарю вас.

– В таком случае, джентльмены, мне остается пожелать вам плодотворной беседы.

Я никак не ожидал, что Хичкок оставит нас наедине. Но капитан направился к двери. Берар пошел следом.

В тесном классе пахло опилками, которыми был посыпан пол. Мы с По сидели на скамьях, глядя перед собой, точно квакеры на молитвенном собрании.

– Славное представление вы устроили, кадет По, – сказал я ему.

– Представление? – удивился он. – Я всего лишь выполнил то, что велел мне мсье Берар.

– Спорю на кругленькую сумму, что вы уже читали «Жиля Б лаза».

Краешком глаза я увидел: его рот слегка дрогнул.

– Вас удивила моя догадка?

– Нет. Я думал о своем отце.

– О По-старшем?

– Об Аллане-старшем, – ответил он. – Об этом мелочном, прижимистом человеке. Несколько лет назад он застал меня за чтением «Жиля Блаза». Рассердился, стал кричать, как я смею тратить драгоценное время на подобную чепуху… А теперь… – По обвел рукой класс. – А теперь мы находимся в стране военных инженеров, где Жиль Б лаз – король.

По усмехнулся и прищелкнул своими тонкими пальцами.

– Не спорю: перевод Смоллетта по-своему очарователен, но уж слишком помпезный и жеманный. Если зимой мне хватит времени, я обязательно сделаю свой перевод. Первый экземпляр книги пошлю мистеру Аллану.

Я достал кусок жевательного табака и отправил себе в рот. Слюна сразу же сделалась сладковатой и пряной. Она разлилась по внутреннему пространству щек, достигнув боковых зубов.

– Если ваши однокашники начнут расспрашивать, о чем мы здесь говорили, пожалуйста, скажите им, что это был обычный разговор. Я всего лишь спрашивал вас о том, насколько близко вы знали Лероя Фрая.

– Я вообще не был с ним знаком, – ответил По.

– Великолепно. Тогда скажете кадетам, что мы вместе посмеялись над моим ошибочным предположением и расстались.

– Я найду что им сказать, мистер Лэндор. А вот что вы скажете мне?

– Я предлагаю вам сотрудничество.

Он посмотрел мне в глаза, но не произнес ни слова.

– Прежде чем мы двинемся дальше, я должен вас предупредить, кадет По: наше сотрудничество имеет одно непреложное условие. Никаких поблажек в учебе, никаких освобождений от ваших обязанностей. Ваша кадетская жизнь останется прежней, и, если только вы где-то что-то нарушите или от чего-то уклонитесь, наше сотрудничество немедленно прекратится. Я передаю вам слова полковника Тайера и капитана Хичкока.

Имена возымели действие. Кадеты-первогодки привыкли думать, что начальство их не замечает. Но стоит им убедиться в обратном, как они начинают лезть из кожи вон, только бы не обмануть начальственных ожиданий. И здесь кадет По, невзирая на его изрядные притязания к миру, ничем не отличался от других плебеев.

– Никаких денег вы за это не получите, – продолжал я. – И похвастаться товарищам тоже не сможете. Надеюсь, вам это понятно. Учтите: если кадеты пронюхают про ваше участие в расследовании… думаю, дальше объяснять не надо.

В ответ По лениво улыбнулся и блеснул серыми глазами.

– Похоже, мистер Лэндор, вы не оставляете мне выбора. Но, наверное, вы еще не все сказали. Прошу вас, продолжайте.

– В свою бытность нью-йоркским констеблем я очень внимательно относился к получаемым сведениям. Я имею в виду не газетные новости, а сведения, которые я получал от разных людей. Они не принадлежали к «сливкам общества». Таких субъектов вам вряд ли захотелось бы пригласить на обед. Сомневаюсь, чтобы вы пошли с ними в театр или вообще рискнули показаться на публике. С одной стороны, это отъявленные преступники: воры, скупщики краденого, фальшивомонетчики и так далее. А с другой – я не знаю ни одного полицейского, который обходился бы без их помощи.

По сидел, опустив голову на руки. Я его не торопил: пусть переварит услышанное. Затем он поднял голову и, очень медленно выговаривая каждый слог (как будто мы находились в горах и он дожидался эха), спросил:

– Вы хотите сделать меня своим осведомителем?

– Наблюдателем, – поправил я его. – Иными словами, я хочу, чтобы вы продолжали внимательно наблюдать за окружающей жизнью. Я говорю о кадетской среде.

– А что именно вас в ней интересует?

– Этого я сказать не могу.

– Почему?

– Потому что сам пока не знаю.

Я встал и отошел к доске.

– Не возражаете, если я расскажу вам одну историю?.. По-моему, я уже говорил вам, что мой отец был проповедником. Помню, однажды он взял меня с собой на полуночное молитвенное собрание. Меня поразило, что оно происходило не в доме, а под открытым небом, в рощице. Забыл добавить: было это в штате Индиана. Отец не собирался произносить там проповедей, а приехал по какой-то иной причине. Я тогда был совсем мальчишкой. Мне очень понравился тамошний проповедник: красивый, видный мужчина с честным и открытым лицом. Среди собравшихся было много молодых женщин. Проповедь настолько взбудоражила их, что они громко плакали, кричали и стонали. А проповедник, не обращая на это внимания, продолжал говорить, и его голос звенел все сильнее. И вдруг женщины стали падать в обморок. Я тогда подумал: «Как хорошо, что есть кому их подхватить – ведь так недолго и ушибиться»… Вас, наверное, удивляет, зачем я рассказываю вам давнишнюю историю про каких-то религиозных фанатичек. Просто я тогда подметил любопытную особенность: женщины падали, не обращая внимания, куда они падают и кто их подхватит. Все, кроме одной. Прежде чем упасть, та слегка повернула голову. Хотите знать, кто был счастливчик, подхвативший ее на лету? Конечно же, сам проповедник! С таким провожатым было совсем не страшно отправляться в царство Божие!..

Я провел рукой по классной доске, ощутив шершавость черной поверхности.

– Но этим история не кончилась. Через полгода проповедник бросил жену и сбежал с той женщиной. И не просто бросил. Он убил жену, поскольку, видите ли, не желал быть двоеженцем. Парочку настигли в нескольких милях от канадской границы. Никто из знавших их обоих даже не подозревал, что они любовники. Никто, кроме меня… Впрочем, я тоже этого не знал. Я просто это увидел и почувствовал, что между ними есть какие-то отношения.