Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Эффингтоны-Шелтоны - Визит сэра Николаса

ModernLib.Net / Исторические любовные романы / Александер Виктория / Визит сэра Николаса - Чтение (стр. 1)
Автор: Александер Виктория
Жанр: Исторические любовные романы
Серия: Эффингтоны-Шелтоны

 

 


Виктория АЛЕКСАНДЕР

ВИЗИТ СЭРА НИКОЛАСА

Скрудж увидел перед собой странное существо, похожее на ребенка, но еще более на старичка, видимого словно в какую-то сверхъестественную подзорную трубу, которая отдаляла его на такое расстояние, что он уменьшался до размеров ребенка. Его длинные, рассыпавшиеся по плечам волосы были белы, как волосы старца, однако на лице не видно было ни морщинки и на щеках играл нежный румянец. Руки у него были очень длинные и мускулистые, а кисти рук производили впечатление недюжинной силы. Ноги — обнаженные так же, как и руки, — поражали изяществом формы. Облачено это существо было в белоснежную тунику, подпоясанную дивно сверкающим кушаком, и держало в руке зеленую ветку остролиста, а подол его одеяния в странном несоответствии с этой святочной эмблемой зимы был украшен живыми цветами. Но что было удивительнее всего, так это яркая струя света, которая била у него из макушки вверх и освещала всю его фигуру. Это, должно быть, и являлось причиной того, что под мышкой Призрак держал гасилку в виде колпака, служившую ему, по-видимому, головным убором в тех случаях, когда он не был расположен самоосвещаться.

Впрочем, как заметил Скрудж, еще пристальнее вглядевшись в своего гостя, не это было наиболее удивительной его особенностью. Ибо, подобно тому, как пояс его сверкал и переливался огоньками, которые вспыхивали и потухали то в одном месте, то в другом, так и вся его фигура как бы переливалась, теряя то тут, то там отчетливость очертаний, и Призрак становился то одноруким, то одноногим, то вдруг обрастал двадцатью ногами зараз, но лишался головы, то приобретал нормальную пару ног, то терял все конечности вместе с туловищем, и оставалась одна голова. При этом, как только какая-нибудь часть его тела растворялась в непроницаемом мраке, казалось, что она пропадала совершенно бесследно. И не чудо ли, что в следующую секунду недостающая часть тела была на месте, и Привидение как ни в чем не бывало приобретало свой прежний вид.

— Кто вы, сэр? — спросил Скрудж. — Не тот ли вы Дух, появление которого было мне предсказано?

— Да, это я.

Голос Духа звучал мягко, даже нежно, и так тихо, словно долетал откуда-то издалека, хотя Дух стоял рядом.

— Кто вы или что вы такое? — спросил Скрудж.

— Я — Святочный Дух Прошлых лет.

— Каких прошлых? Очень давних? — осведомился Скрудж, приглядываясь к этому карлику.

— Нет, на твоей памяти. [1]

Чарлз Диккенс. «Рождественская песнь в прозе». 1843

Глава 1

Прошедшее Рождество

Декабрь 1843 года


«Любящая Вас Лиззи».

Леди Элизабет Эффингтон взглянула на только что написанные ею слова и поморщилась. Нет, «любящая» — это слишком лично, а «Лиззи» — фамильярно. Он никогда не называл ее Лиззи, и сомнительно, чтобы обратился к ней таким образом теперь. Если не считать одного лишь многозначительного исключения, он всегда обращался с ней не более чем вежливо. Это и было досаднее всего. Элизабет зачеркнула эту строчку, как и три предыдущие.

— Это было просто восхитительно, — произнесла у Элизабет за спиной ее младшая сестра Джулиана с глубоким, прочувствованным вздохом.

— Я так и думала, что тебе понравится, — рассеянно отозвалась Элизабет, уставившись на белый листок бумаги, лежавший перед ней на письменном столе в их общей с Джулианой гостиной.

— Это было так… так… — Жюль, как ее на французский манер называли дома, помолчала, выбирая подходящий эпитет, и наконец выпалила: — Это было чудесно!

— Да-да, — пробормотала Лиззи и написала: «С самыми искренними сердечными пожеланиями, леди Элизабет Эффингтон».

— Нет, больше чем чудесно. Я хочу сказать, что это самый лучший рассказ о Рождестве, нет, вообще самый лучший из рассказов, какие я читала!

И это не годится. Выражение «с самыми сердечными пожеланиями» очень обязывает. Словно ты пишешь кому-нибудь из пожилых родственников, кого не слишком жалуешь, однако вынуждена быть любезной. Кроме того, если Лиззи — фамильярно, то «леди Элизабет Эффингтон» уж очень формально… Резким движением Лиззи вычеркнула и эту строчку.

— Более того, — продолжала Жюль тоном, скорее приличествующим умудренному опытом литературному критику, нежели шестнадцатилетней девушке, — я полагаю, что это лучшее произведение из всех написанных мистером Диккенсом. Разумеется, из тех, какие я прочитала. Но думаю, что я прочитала почти все, потому что он мой любимый писатель. «Рождественская песнь» не так забавна, как «Николас Никльби», но кончается гораздо лучше, чем «Лавка древностей», хотя я и очень люблю истории о девочках, с которыми происходят разные приключения. — Жюль немного помолчала. — Правда, приключения Нелл были такими страшными.

— Да уж, смерть юной героини в конце романа не позволяет назвать ее приключения увлекательными. Скорее их следует назвать злоключениями, — негромко проговорила Лиззи, продолжая размышлять о своих затруднениях.

«С неизменной дружбой, Элизабет».

— Я не люблю книги, которые плохо кончаются. Мамины книжки всегда кончаются хорошо. «Рождественская песнь» тоже хорошо кончается, только жаль, что Скрудж так поздно понял, как плохо он жил. Если бы он женился на Белле, жизнь у него сложилась бы прекрасно. Ты тоже так считаешь?

—Угу.

Так, «с неизменной дружбой» — это вполне хорошо и нисколько не формально. И «Элизабет» тоже годится… Лиззи вздохнула. Ну почему это так до чертиков трудно? И нужно-то всего-навсего сделать надпись на книге, которую даришь. Правда, ее слова столь же важны, как и сам подарок. Может быть, даже важнее.

— Самое любимое мое место в этой истории, — медленно и мечтательно продолжала Жюль, — это когда у Малютки Тима вырастают крылья, и он улетает вместе с Физзиуигом и Духом прошлого Рождества. Ты не согласна?

— Да-да. Разумеется. Я… — Лиззи вздернула подбородок, повернулась на стуле и посмотрела на младшую сестру. — Что ты сказала?

— Так я и думала. — Жюль прищурилась и вгляделась в лицо Лиззи. — Ты не слышала ни одного моего слова, верно?

— Разумеется, я все слышала. Ты говорила… — Лиззи покопалась у себя в памяти. Она терпеть не могла признавать, что младшая сестра права хотя бы отчасти. — Ты сказала, что «Рождественская песнь» мистера Диккенса нравится тебе больше всех его произведений.

Жюль фыркнула в манере, совсем не подходящей для воспитанной молодой леди.

— Это я сказала в самом конце. — Она выпрямилась и вытянула шею, пытаясь разглядеть, что написано на листке, который лежал перед Лиззи. — Чем это ты занимаешься, в конце концов?

Лиззи подвинулась таким образом, чтобы прикрыть исписанный лист.

— Ничем особенным, — ответила она самым равнодушным тоном. — Просто пытаюсь подобрать нужные мне слова.

Жюль вздернула брови:

— Слова для чего?

— Для того, что тебя совершенно не касается, — отрезала Лиззи.

— Это что-нибудь для Чарлза? — часто-часто захлопав ресницами, возбужденно спросила Жюль.

Лиззи рассмеялась:

— Никоим образом. Но если это и было бы так, я бы тебе не сказала.

— Почему? — обиделась младшая сестра. — Я бы тебе сказала, если бы какой-нибудь джентльмен собирался просить моей руки.

— Чепуха, — быстро проговорила Лиззи. — Чарлз вовсе не собирается делать мне предложение.

— Не хочешь ли заключить пари? — усмехнулась Жюль.

Лиззи уставилась на сестренку, ощутив пренеприятное беспокойство.

— Тебе что-нибудь известно, о чем и мне следовало бы узнать?

— Может быть. — Жюль откинулась на спинку кресла с тем выражением, с каким младшие сестры обычно смотрят на старших, когда хотят их уязвить. — Мне, предположим, известно, что Чарлз сегодня утром говорил с папой с глазу на глаз. Далее мне, предположим, известно, что лицо у Чарлза, когда он вышел из папиной библиотеки, было умиротворенное и радостное.

Лиззи отмахнулась от сестры.

— Это может не иметь ни малейшего значения.

— Ладно тебе, Лиззи. Уж кому-кому, а тебе тут нечему удивляться. Сколько я себя помню, в обеих наших семьях все были уверены, что вы непременно поженитесь. Я думала, что ты этого тоже хочешь.

— Чарлз — прекрасный человек и достойный претендент на роль супруга. Любая женщина сочла бы за честь стать его женой. Мне, во всяком случае, известны юные леди, которые этого хотели бы, — произнесла Лиззи с едва заметной усмешкой, надеясь, что ее слова удовлетворят Жюль.

— Я бы определенно хотела. Чарлз — просто чудо, — с глубоким вздохом призналась Жюль. — Он такой красивый, у него такие ясные голубые глаза, такая веселая улыбка… Боюсь, что у меня неодолимое пристрастие к мужчинам со светлыми волнистыми волосами. Так и тянет запустить в них пальцы, просто с трудом удерживаешься.

— Советую тебе держать себя в руках, — уже без улыбки сказала Лиззи.

— Можешь не советовать, в будущем я непременно обзаведусь собственным женихом с голубыми глазами и золотыми волосами, и никто мне не запретит запускать пальцы в его шевелюру, — возразила Жюль с озорной улыбкой.

— Смею заметить, что вряд ли стоит выбирать мужа по этому признаку.

— Я полагаю, что внешность мужчины следует принимать во внимание, также как и прочие его качества. И предпочла бы выйти замуж за человека красивой, а не самой обыкновенной наружности. — Жюль сдвинула брови. — Неужели Чарлз не напоминает тебе Фреда?

— Фреда?

— Да, Фреда, племянника Скруджа. Он был невероятно счастливым, веселым и красивым, хотя у него и не было много денег.

— У Чарлза денег очень много.

— Тем лучше. Я считаю, что тому, у кого много денег, легче быть счастливым и веселым, чем тому, у кого их мало. — Жюль на минутку задумалась: — Хотя вот Кретчиты были бедны, но, кажется, достаточно счастливы. За исключением Малютки Тима. Но он тоже не умер — благодаря помощи Скруджа. Вернее, так сделал мистер Диккенс. — Между бровей у Жюль появилась раздумчивая морщинка. — Слушай, Лиззи, ты не думаешь, что мистер Диккенс пытался сказать нам, что, если у человека много денег, он может изменить свою судьбу и не умереть ужасной смертью?

— Не говори глупостей. Ничего подобного он не имел в виду. Он хотел, чтобы люди понимали, что милосердие и щедрость в состоянии изменить к лучшему жизнь тех, кто имеет мало. Мораль этой повести заключается в том, что каждый из нас обязан сделать все что может в помощь обездоленным, и не только на Рождество, но всегда, каждый день в течение года.

— Вероятно, так оно и есть, но лучше бы ты мне этого не говорила. — Младшая сестра сморщила носик. — Я люблю читать истории безо всякой морали и нудных поучений.

— Мораль и поучения полезны твоему характеру.

— Спасибо, меня мой характер вполне устраивает. Но и мама, и бабушка, и все тетушки то и дело пытаются преподать мне что-нибудь полезное для моего характера. Или для моего ума.

— Быть может, это означает, что и твой характер и твой ум нуждаются в совершенствовании, — строго поджав губы, заметила Лиззи.

— На твоем месте я бы не стала говорить о необходимости совершенствовать чей-либо характер или ум.

— Джулиана Эффингтон, как вы смеете говорить подобные вещи? — Лиззи эффектно изобразила деланное возмущение, прижав ладонь к горлу. — И рассудок, и характер у меня, слава Богу, без изъянов. Я умная, образованная, честная и открытая по натуре, а мои нравственные принципы вне всякой критики.

— В таком случае тебе, должно быть, приходится тратить немало усилий, чтобы обманывать всех вокруг, потому что и Эффингтоны, и Шелтоны в полном составе дружно считают тебя самой веселой и ветреной девушкой на свете.

— Это и в самом деле так. Я стараюсь изо всех сил, — произнесла Лиззи с самым серьезным видом, но тут глаза сестер встретились, и обе громко расхохотались. — Сказать по правде, Жюль, — продолжала, отсмеявшись, Лиззи, — я уже давно поняла, что мужчины ценят в женщине прежде всего наружность, а не ум и предпочитают ветреных девушек серьезным. Но настанет время, когда я стану старше и давно уже буду замужем, вот тогда-то я и проявлю свой ум во всей красе, тогда-то и стану заниматься разными интересными вещами.

— Надеюсь, что мне удастся дожить до этого. — Жюль немного подумала и сказала: — Я считаю, что Чарлз не станет возражать против твоих серьезных намерений и позволит тебе заниматься всем, чем ты захочешь.

— Он чудесный человек, — негромко проговорила Лиззи.

— Что касается дюжины голубоглазых и золотоволосых ребятишек, которыми ты обзаведешься…

— Дюжины? — перебила сестренку Лиззи.

— Ну, может, не дюжины, но, во всяком случае, нескольких, — поправилась Жюль. — Вы с Чарлзом очень подходите друг другу. Все так говорят. Думаю, вы с ним непременно поженитесь, так суждено.

— Да, все так говорят и всегда говорили, — согласилась Лиззи, которая и сама считала, что скорее всего выйдет за Чарлза: он ей нравился с детских лет.

Чарлз Лэнгли был наследником огромного состояния и почитаемого титула. Их семьи издавна жили в дружбе. Чарлз был самым близким другом Джонатона, старшего брата Лиззи и Джулианы. Он будет прекрасным мужем и отцом, ни одна девушка не могла бы желать лучшей судьбы. Да, он просто чудесный человек.

Но у него нет темных сверкающих глаз. Он никогда не выглядит чрезмерно серьезным или мрачным. И когда Чарлз сорвал у нее однажды на вечернем приеме поцелуй в укромном уголке, Лиззи не ощутила того трепета, от которого кружится голова и слабеют ноги и дышать становится почти невозможно.

— Знаешь, кто напоминает мне Скруджа? — вывел ее из задумчивости голос Жюль. — Николас Коллингсуорт.

— Николас? — Лиззи сдвинула брови, стараясь не замечать, как забилось у нее сердце при одном упоминании этого имени. — Что за немыслимые вещи ты говоришь! Он ни капельки не похож на Скруджа. Такой добрый, такой великодушный и… и…

Он такой непреклонный и суровый… и мрачный, ужасно серьезный, совсем невеселый, — заявила Жюль. — Единственное его достоинство заключается в том, что он дьявольски красив.

—Жюль!

Но Жюль продолжала тараторить, не обращая внимания на слова сестры:

— Мне безразлично, каким ты его считаешь, он похож, похож, ужасно похож на Скруджа в молодости [2]. Я просто не понимаю, почему Джонатон и Чарлз так с ним дружат. У них обоих нет с ним ничего общего.

— Они дружат уже много лет, и Николасу повезло, что у него друзья, настроенные не столь критически, как ты, — съязвила Лиззи. — Не забывай, кстати, что жизнь у него далеко не такая приятная, как у нас.

— Да, да, я знаю, он сирота и все такое, — снова зачастила Жюль, удобнее устраиваясь в кресле. — Мой характер и вправду нуждается в исправлении, но вообще-то говоря, человек должен хотя бы изредка улыбаться.

— Он улыбается достаточно часто, — возразила Лиззи, стараясь убедить скорее самое себя, а не сестру, ибо Николас и в самом деле редко улыбался, но тем больше радости доставляла эта редкость.

Николас Коллингсуорт приобщился к их кругу, пожалуй, уже больше десяти лет назад, когда умерли его родители. Осиротевший мальчик поселился у своего дяди-холостяка, графа Торнкрофта, который был давним другом родителей Лиззи, герцога и герцогини Роксборо. Джонатон и Чарлз сразу приняли Николаса как друга, трио стало неразлучным. Мальчики вместе учились и проводили каникулы в одном из трех фамильных имений. Николас был более замкнутым, чем Джонатон и Чарлз, и Лиззи уделяла ему гораздо меньше внимания, чем кому-либо из друзей брата. Николас, как и Чарлз, просто постоянно присутствовал в ее жизни, но в отличие от Чарлза мало значил в ее глазах.

Три года назад Николас и его дядя отправились в большое путешествие — не только по Европе, но по всему миру. Граф вернулся из этого кругосветного вояжа, не изменившись ни на йоту: остался таким же веселым и милым, как всегда, разве что несколько постарел. Что касается Николаса, с ним произошла большая перемена.

Юноша, на которого Лиззи почти не обращала внимания, превратился в молодого мужчину, всецело завладевшего ее мыслями.

Он выглядел сильным, мужественно-красивым, даже загадочным. Подбородок его приобрел твердые очертания, взгляд стал пристальным и проницательным. Он, казалось, обособился от других, более того — как бы обособился от действительности, его окружающей, сделался скорее наблюдателем, нежели участником событий, и вид у него был, как верно отмечала Жюль, мрачный и серьезный. Однако сдержанность его и отстраненность порождены были благородным честолюбием. Лиззи до сих пор не встречала человека такого честолюбивого и целеустремленного, как Николас Коллингсуорт.

Николас являлся единственным наследником состояния и титула своего дяди и, казалось бы, не нуждался в большем, однако он твердо решил приобрести собственное состояние. Джонатон объяснил Лиззи, что для Николаса это вопрос чести и гордости. Он хотел компенсировать ошибки и неудачи своего отца, который тоже хотел приобрести собственное состояние, но был слишком доверчив и наивен, почему и терпел неудачи во всех своих начинаниях.

С той самой минуты, как Лиззи увидела Николаса в новой ипостаси, ею овладело любопытство, вызванное желанием разгадать эту загадку. Вскоре после его возвращения в Лондон Лиззи нашла возможность остаться с ним наедине на террасе. Впервые за все время их знакомства они разговаривали не о друзьях, не о погоде и иных предметах обычного и скучного общения ради вежливости. Хорошо отработанное кокетливое поддразнивание Лиззи увяло под взглядом умных, спокойных глаз Николаса, и девушка сама не заметила, как стала расспрашивать его о совершенном путешествии и поделилась с ним своей завистью по поводу того, что ему, как мужчине, доступно многое, совершенно недоступное ей.

Он рассказывал ей о еще неизведанных странах, обладающих неисчерпаемыми ресурсами, говорил о том, что его восхищают полная радости жизнь Эффингтонов и взаимная привязанность всех членов этой семьи. Лиззи, в свой черед, поведала о своем желании сделать собственную жизнь содержательной и интересной. Николас в ответ сказал, что он хотел бы оставить свой след в этом мире, реализовать отпущенные ему природой способности и занять в жизни более серьезное положение, чем то, какое он занимает теперь.

Он разговаривал с ней так же, как разговаривал бы с ее братом или со своими друзьями. Так, словно бы она была для него не только хорошенькой, веселой и беззаботной белокурой девушкой с зелеными глазами и солидным приданым, но человеком умным и понимающим, достойным доверия. До сих пор ни один мужчина не говорил с Лиззи подобным образом.

А она до сих пор не знала мужчин, похожих на Николаса Коллингсуорта.

Их разговор на террасе породил те необычные чувства по отношению к Николасу, которые владели ею сейчас, и послужил началом дружбы, не менее необычной. Чем далее, тем охотнее искала она встреч с ним и понимала, что и он ищет этих встреч, чтобы продолжить долгие беседы об их жизни, об их будущем, их взглядах и эмоциях. Они говорили и об искусстве, о музыке, даже о политике и событиях мирового значения.

Разговоры их в присутствии других людей оставались по-прежнему незначительными. Бывало, они танцевали друг с другом — не более часто, чем Лиззи танцевала с любым другим молодым человеком. И если он во время вальса прижимал ее к себе чуть крепче, нежели другие, и произносил обычные любезности подчеркнутым тоном, понятным одной лишь ей, то знали об этом только они двое, Лиззи и Николас.

Ничего неуместного или слишком личного не происходило между ними на публике. Ни жеста, ни слова, по поводу которых кто бы то ни было мог выразительно приподнять бровь или посплетничать между делом. Но когда взгляды их встречались на расстоянии, сердце у Лиззи, казалось, готово было выскочить из груди, и она знала, вернее, чувствовала интуитивно, что Николас разделяет ее волнение.

Но в конце концов, и это, по-видимому, было неизбежно: встретившись на некоем приеме, оба смутились и стали запинаться в разговоре, словно бы опасаясь неожиданного, но закономерного взрыва долго сдерживаемых эмоций. Лиззи хотела бы высказать очень многое и многое услышать в ответ, однако слова не шли на язык ни ему, ни ей. Лиззи намеревалась уйти, но по неловкости столкнулась с Николасом и замерла на месте. Глаза их встретились и выразили взаимную тягу, желание близости и, может быть, даже любовь…

Потом она очутилась в его объятиях, и Николас поцеловал ее так, что у нее перехватило дыхание и замерло сердце. Этот поцелуй она считала возможным только в несбыточных грезах. Он проник в самую глубину ее души.

Казалось, вечность прошла до того, как они отпрянули друг от друга. Николас пробормотал извинение, Лиззи слабо махнула рукой с нелепым смешком. И оба повели себя так, будто ничего не случилось, но Лиззи не могла забыть ни взгляда Николаса, ни его поцелуя, ни того смятения, какое он вызвал во всем ее существе.

— Он скоро уезжает из Лондона, — услышала она беззаботный голос Джулианы, для которой отъезд Николаса Коллингсуорта, разумеется, не имел особого значения.

— Да, я слышала, — по возможности столь же равнодушно ответила Лиззи. — Джонатон сказал, что он отплывает завтра. Кажется, в Америку.

— Да, и я, во всяком случае, не буду о нем скучать. Сегодня вечером он будет у нас. Не могу даже вообразить, чтобы кто-то пожелал пропустить рождественский бал у Эффингтонов.

— Это было бы невежливо с его стороны.

И пагубно для нее. Лиззи должна понять, серьезны ли ее собственные чувства или это все лишь игра воображения. Обыкновенная ошибка суждения, вообще не важно и совершенно несерьезно. А если ее отношение к Николасу серьезно, испытывает л и он к ней то же самое?

— Я просто не могу дождаться вечера, — возбужденно сверкнув глазами, сказала Джулиана. — Ведь это первый рождественский бал Эффингтонов, на котором я буду присутствовать как взрослая.

Насколько Лиззи помнила, младшее поколение Эффингтонов и их кузин и кузенов подглядывало за увеселениями на рождественском балу, спрятавшись на всеми забытом балконе, примыкающем к бальному залу. Впрочем, в точности нельзя было сказать, что делалось это в полной тайне от взрослых, ибо как только часы били десять, за детьми приходила одна из гувернанток и отправляла их в постель.

— Мне даже не верится, что мама позволила тебе присутствовать. Мне она не разрешала, пока я не начала выезжать в свет, а тебе это предстоит только весной.

— Мне скоро будет семнадцать, а мама не придерживается устаревших условностей. Она женщина вполне современная, — с гордостью заявила Жюль, но тут же рассмеялась. — По правде говоря, я просто взяла ее измором.

— Насколько мне известно, все мы брали ее измором, — заметила Лиззи.

Она знала, что Жюль начала битву за право присутствовать на большом приеме два года назад, когда самой Лиззи исполнилось семнадцать и она получила разрешение участвовать в своем первом рождественском бале. Бесконечные атаки Джулианы на мать были поводом для постоянных шуток прислуги.

— Кроме того, Лиззи, ведь это Рождество, а на Рождество возможно все. — Жюль вскочила и закружилась по комнате. — Все на свете!

— Надеюсь, — пробормотала Лиззи.

Жюль внезапно замерла на месте и уставилась на сестру.

— Что с тобой случилось? Ты стала невероятно тихой и даже задумчивой в последние дни. Просто сама не своя. Можно подумать, что тебе на голову свалилась куча разных бед.

— Ничего подобного, — твердо проговорила старшая сестра. — Ты подумай, ну что на белом свете может огорчить легкомысленную Лиззи? — Она заставила себя улыбнуться как можно веселей. — И ты права, начинаются Святки, а в это время возможно любое чудо. Скажи-ка, ты подготовилась к сегодняшнему вечеру?

— Хорошо, что ты напомнила. — Жюль кивнула и направилась к двери своей комнаты. — В моем распоряжении всего каких-нибудь шесть часов, а ведь это мой первый рождественский бал, вообще мой первый бал, и я хочу выглядеть как можно лучше. Даже более того. Я хочу выглядеть… — Тут она повернула голову и бросила на сестру лукавый взгляд через плечо. — Лучше, чем ты.

Лиззи подняла брови и улыбнулась в ответ.

— Да неужели?

— Ты можешь оставаться самой веселой и остроумной, как утверждают все Эффингтоны, а я намерена стать такой, за которой ухаживают все подряд. — Жюль улыбнулась, но тотчас посерьезнела. — Я навсегда запомню этот вечер, Лиззи. Я в этом уверена.

Она повернулась и вышла из гостиной.

Лиззи рассмеялась. Да уж, если Джулиана вобьет себе что-нибудь в голову, ее не удержишь. Решила стать первой красавицей в Лондоне — так оно и будет. Лиззи не сомневалась, что Жюль устроит свою жизнь как захочет.

А как ей быть с собственной жизнью? Послушаться ума или сердца? Она любила Чарлза. Всегда любила. В этом нет ни малейших сомнений. Но любит ли она Николаса? И возможно ли одновременно любить двух мужчин? Одного, который согревает твою душу своим присутствием, и второго, при одном звуке голоса которого ты вся дрожишь?

Она должна сделать выбор, и сегодня у нее будет единственный шанс. Прежде чем Чарлз попросит ее руки. Прежде чем Николас оставит Лондон, уйдет из ее жизни — быть может, навсегда…

Лиззи выдвинула верхний ящик письменного стола и достала купленную заранее книгу. Ей повезло: книготорговец сказал, что все эти книжки будут распроданы еще до наступления Рождества. Лиззи открыла маленький томик, глубоко вздохнула и написала несколько строк, которые наконец пришлись ей по душе. Личные, но не чересчур. Прочувствованные, но не слишком. Прекрасный подарок мужчине, которого она то ли любит, то ли нет. И он ее то ли любит, то ли нет. Прекрасный подарок старому другу семьи, отправляющемуся в далекий путь, или тому, кто может стать гораздо более, чем просто старым другом.

Лиззи подождала, пока высохнут чернила на титульном листе, и осторожно закрыла книгу в темно-красном переплете. С улыбкой посмотрела на яркие золотые буквы названия: «Рождественская песнь» Чарлза Диккенса. Эти слова были обведены золотой рамкой.

Жюль права.

Так или иначе, этот вечер навсегда останется в памяти.

Глава 2

— Тебе совершенно незачем уезжать. Для этого нет никаких разумных причин. — Граф Фредерик Торнкрофт сидел в своем любимом кресле в своей любимой комнате в Торнкрофт-Хаусе, потягивал свой любимый коньяк, держа в руке любимую и неизменную сигару и глядя на своего любимого единственного племянника. — Ты унаследуешь мои деньги и мой титул, когда я уйду в мир иной.

— Но ведь суть в том, дядя, что тебе пришлось бы умереть первым, — мягко произнес Николас Коллингсуорт, вышагивая по периметру библиотеки Торнкрофта более неспокойно и быстро, чем обычно. — А я слишком люблю тебя, чтобы желать этого.

— В этом определенно есть смысл, — пробормотал граф Фредерик. — В таком случае я мог бы снабдить тебя всем, чего ты пожелаешь, еще при жизни" и рад сделать это.

— Ты обеспечивал меня всем с того самого дня, как умерли мои родители. Настало время мне самому себя обеспечить.

— Знаешь, ты точь-в-точь такой же, как твой отец.

Благодарю, — сверкнул короткой улыбкой Ник. Минуту-другую дядя и племянник молчали, охваченные воспоминаниями, один — о нежно любимом младшем брате, второй — о безвременно ушедшем отце. — Но я все же надеюсь, что сходство не чересчур велико.

Дядя посмотрел на него сосредоточенно и вдумчиво, словно бы мысленно сопоставляя отца и сына:

— Джеймс был прекрасным человеком, но совершенно лишенным деловой сметки.

— Он был мечтателем, — рассеянно произнес Ник, осторожно обходя высокую и неустойчивую на вид башню из книг, расположенную на полу. Беспорядок в библиотеке служил постоянным предметом возмущения для домоправительницы графа миссис Смизерс и штата управляемых ею горничных, но Ник и Фредерик отлично знали, что уборка тем не менее производится — тайком. — И отказался от бесплодных попыток воплотить свои мечты в действительность.

— А ты гораздо более практичен? — Это прозвучало скорее как утверждение, нежели вопрос.

— Совершенно верно, — ответил Ник, умело обходя груду корреспонденции и непрочитанных рукописей. Дядя Фредерик питал тайное пристрастие к разного рода научным изысканиям, особенно в области истории. Немногие из его светских знакомых знали об этой серьезной стороне его характера — среди них он скорее пользовался славой поклонника женщин, нежели чего-либо другого, — однако в любительских академических кругах его почитали как специалиста-эксперта по флоре и фауне Древнего Египта.

— И с более обширными запросами, — бормотнул дядя.

Эта мысль не была новой для графа, а Ник считал ее верной уже с давних пор.

Второй сын графа Торнкрофта, отец Ника, Джеймс Коллингсуорт не унаследовал ничего, кроме семейного имени, но, казалось, ни к чему более и не стремился. И никто не был более удивлен, чем его старший брат, узнав, что Джеймс намерен сколотить собственное независимое состояние. Поиски подходящих возможностей привели его и его жену в Америку. К несчастью, желания Джеймса никак не совпадали с его способностью действовать и его характером. Если он и был к чему-то расположен, как, впрочем, и мать Ника, то главным образом к беззаботной и веселой жизни. Он ни в малой мере не обладал темпераментом, необходимым для успешных финансовых операций, и мог бы разбогатеть только в том случае, если бы унаследовал чье-либо значительное состояние. Даже потом Ник, переехав в дом дяди Фредерика, нередко гадал, сохранилось ли бы семейное достояние, если бы старшим братом оказался не Фредерик, а Джеймс.

Тем не менее Джеймс был хорошим человеком, добросердечным и благородным. Воспоминания Ника о родителях были оттенены веселостью и любовью. И хотя жили они отчасти в долг, отчасти при материальной поддержке дяди Фредерика, Нику в детстве никогда не приходили в голову мысли об ошибках или недостатках отца. Если эти ошибки не имели значения для его родителей, почему они должны волновать его самого?

Только после их смерти во время эпидемии гриппа Ник узнал, насколько беспомощен в деловом отношении был его отец. Узнал не от дяди — Ник подозревал, что дядя защищал бы доброе имя брата до самой своей смерти, — но из слов самого отца в его просительных письмах Фредерику, разных других бумаг и долговых расписок.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16