Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Степан Разин (Книга 2)

ModernLib.Net / Злобин Степан Павлович / Степан Разин (Книга 2) - Чтение (стр. 27)
Автор: Злобин Степан Павлович
Жанр:

 

 


      Плясали с гостями и кагальницкие казаки, все кипело, но Разин заметил, что лицо черкасского плясуна Еремейки Седельникова было испуганным, увидел, что вздрагивают седые усы Корнилы, что Петруха кому-то что-то шепнул и тотчас опасливо покосился на кагальницких. Иные черкасские гости, словно в каком-то смятении, подталкивали друг друга локтями, переглядывались и тотчас опасливо прятали взор...
      «Хитрости нашей страшатся, сами ли затевают измену?» – подумал Разин.
      – Тезка! – негромко позвал он Наумова. – А что там на дворе, как наши казаки?
      – Пьют, батька! – беспечно ответил Наумов. – Не наши и наши – все пьют. Фрол Тимофеич им выкатил бочку горилки, какую с собою привез из Качалинска-городка. Веселятся!..
      – Поди-ка уйми, чтобы не пили больше, – строго сказал Степан.
      Наумов поднялся со скамьи, шатаясь, добрел до двери и тяжело осел на сундук. Разин хотел окликнуть его, но в этот миг отворилась дверь и в землянку вошел белей снега Прокоп.
      Степан с тревогой взглянул на него, даже чуть привскочил, но казак успокоил его глазами. Он подошел к Степану и, встав за его спиной, прошептал на ухо:
      – Не могу я так, батька. Сердце мое изболелось тебя тут покинуть средь них. Гляди, у них рожи какие... Я возле буду стоять.
      – Сбесился ты, порченый! А кто в караульной остался?
      – Там Никита. Он скличет меня, коли что.
      – Давно уж ушли Черевик с Дроном? – тихо спросил Степан.
      – Час, должно быть, уж минул, – так же тихо сказал Прокоп.
      Разин взглянул на Наумова, который так и сидел на сундуке у дверей, тяжело опустив голову.
      «Не в час нализался, скотина тезка! – подумал Степан. – Упреждал его не напиться!»
      – Ваня! – снова позвал он конюшенного. – Иди-ка Каурку там посмотри. Да скажи, чтоб отстали казаки пить. Будет уж им веселья. Тверезыми были бы...
      Конюшенный поднялся от стола и, трезво пройдя по избе, вышел во двор.
      Степан тряхнул головой, отгоняя хмель. Про себя подумал: «Как поскачем, пройдет на ветру!» Он огляделся вдруг потрезвевшим глазом, прислушался трезвым ухом.
       С печки на лавку,
       С лавки на травку...
      Фролка трепал струны. Отсвет свечи тонул в полированном черном дереве гусель.
      Сквозь песни, присвист и плеск ладоней Степану послышались за дверями тревожные звуки, но песня их заглушала.
       На улице диво:
       Варил чернец пиво!..
       Пиво-то, пиво!.. -
      отчаянно громко выкрикивал хор голосов, без веселья, без смысла, уже без пляски, как бы только лишь для того, чтобы наполнить землянку гвалтом. Черкасские кармазинные кафтаны сбились все в одну нестройную кучку. Степан увидел, как Корнила что-то шепнул одному из своих на ухо...
      Дверь со двора распахнулась. Без шапки, встрепанный Никита Петух ворвался в землянку.
      – Атаманы! Измена! – крикнул с порога Никита. – Батька! Черкасские лезут!..
      Петруха Ходнев в наступившей вдруг тишине выстрелил из пистоля в упор, в лоб Никиты.
      Разин вскочил и рванулся из-за стола, но тут грохот страшного взрыва потряс землянку. С потолка посыпалась пыль, распахнулось окошко, и три-четыре свечи разом погасли... В тот же миг кожаная петля захлестнула Степана через голову сзади за шею.
      Задыхаясь, Степан сунул руку за пояс, схватил пистолет, направив его к себе за плечо... Пистоль лишь беспомощно щелкнул... Но вокруг бушевали уже крики, удары, лязг сабель...
      Степан чувствовал, что на его плечах сидят трое, а может быть, четверо... Он ухватил уздечку, сжимавшую его горло, силясь ее растянуть руками, по несколько человек валили его на пол. В борьбе Разин видел, как, очнувшись от хмеля и не найдя при себе оружия, Лазарь Тимофеев бросился на Петруху Ходнева с ножом. В тот же миг какой-то черкасский казак взмахнул саблей, и рука Лазаря, брызнув кровью, шлепнулась перед Степаном на стол.
      Грянул еще выстрел. Петля вдруг ослабела на шее, и Степан увидал над собой на столе Федьку Каторжного с дымящимся пистолем в одной руке, с саблей в другой... Степан с силой отбросил двоих противников прочь, однако кто-то еще и еще навалился, и уздечка на шее снова стянулась крепче, ломая хрящи горла...
      «Конец... удавили...» – подумал, слабея, Разин...
      Степан очнулся опутанный двойной рыбацкой сетью. Горло ему отпустили, но двое казаков сидели у него на ногах и груди. С улицы слышалась пальба. Разноголосый вой покрывал отдельные выкрики.
      Юрка Писаренок и другие черкасские жадно хватали со стола дорогую посуду – блюда, кубки и все кое-как со звоном и дребезгом кидали в сундуки. Какой-то казак срывал со стены оружие, изукрашенное золотом и камнями. Сам Корнила топорком на столе разбивал замок у заветного разинского ларца с узорочьем... Иные топорами рубили крышки сундуков, вытаскивали Аленино добро, раскидывали его между убитыми казаками, второпях топтали в крови сапогами шелк и атлас.
      – Выноси, выноси живей! В сани, в сани тащи! – покрикивал Корнила на казаков. – Опосле там все разберем!..
      На полу лежал недвижимый Фролка, возле растоптанных гусель, рядом с ним – Лазарь с разрубленною головой, Сеня Лапотник, конюшенный Ваня... Тут же корчился в муках Прокоп. Он сучил ногами и громко стонал...
      «Не слушал я рыбака, а чуял он их измену», – подумал Степан с горькой досадой на себя.
      – Живей, живей выноси добро-то! – крикнул Корнила. – За чем вы там гонитесь? Брось, пусть горит! Тут вам серебра да золота будет! – Корнила вырвал со злостью какой-то кафтан из рук казака и швырнул его в угол. – Сундуки подымай, тащи, черти!
      Казаки подняли тяжелый сундук. Один из них, вынося, споткнулся о ноги Лазаря, чуть не упал.
      Степан встретился взглядом с Прокопом, хотел подбодрить его, но рыбак опередил его мысль:
      – Сдыхаю, Степан, а все же тебя я сгубил... петлю на шею накинул...
      У Разина почернело в глазах от этих слов. Неужто он не ослышался?!
      – Двум хозяевам разом служил ты, Прокоп. Как знать, кому пуще! – ответил Корнила. – И без твоей бы петли никуда вот не делся!..
      «Ай, дурак я, дурак! Ай, дурак я, дурак! – про себя вскричал Разин. – Так вот он зачем из Астрахани приехал!»
      – Слышь, Степан, я взорвал и зелейную башню, без меня не влезть бы им в город! – хрипел Прокоп.
      Он схватился опять за живот. Глаза его лезли на лоб от муки. На пол возле него ползла лужа крови.
      – И через стены бы влезли! – спокойно отозвался Корнила, считая богатство в разбитом ларце.
      – А кто подслушал Степана про Новый Оскол да про Тулу? Сидел бы Минаев у вас на носу, не смели бы вы в Кагальник! – прохрипел Горюнов, обращаясь к Корниле.
      – Часу нет, часу нет добычу считать, батька! – воскликнул Петруха, с клубами дыма входя из сеней. – Пожар вокруг, поспешай!..
      Несколько казаков ввалились с улицы вместе с Петрухой и в страхе остановились в дверях.
      – Ну, давай, давай, атаманы! Живей, тащи вора в кошевку, – поспешно захлопнув крышку ларца, приказал Корнила.
      – Ить как нам, честной атаман, без попа, без молитвы?! Ноги прилипли! Все ведают, что колдун! – пробормотал казак.
      – Где там поп подевался?! – окликнул Корнила.
      – А черт его знает, где поп! Я и сам за попа! – отозвался Петруха. Он подскочил к Степану. – Колдун?! – воскликнул он. – Вот какой он колдун! Пускай заколдует!
      И с размаху Петруха ударил Степана в лицо сапогом.
      – Хватай да тащи! – крикнул он казакам.
      В этот миг поп с крестом показался в дверях.
      – Вот и поп! – воскликнул Петруха. – Куды ты пропал, долгогривый?! С крестом иди провожай колдуна – не ушел бы!..
      – Да воскреснет бог и расточатся врази его! – заголосил поп, поднимая над головою крест.
      Казаки схватили связанного Степана и вчетвером потащили его во двор.
      – Помираю! – хрипел ему вслед Прокоп. – Ан все ж я тебя погубил, атаман, то мне сладко! Ой, батюшки! Выдирают нутро!..
      Вокруг по всему городку разливался пожар. Царил грабеж и общее разрушение. Черкасские бежали с узлами и сундуками. Между домов валялись на почерневшем снегу убитые казаки. Разина вынесли за ворота Кагальника, положили связанного на снег.
      – Эй, тройку давай самых резвых! – кричал в стороне Петруха.
      Разин видел, как горит у ворот караульня, как катят пушки из городка... Ставят в сани бочонки с вином, валят узлы, сундучки, корзины с каким-то добром...
      «Куды же теперь повезут? В Черкасск или прямо в Москву?» – гадал Разин.
      К Корниле, стоявшему рядом со связанным Степаном, подъехали всадники из темноты. Один соскочил.
      – Христос воскресе, Корнила Яковлич! – узнал Степан голос Михайлы Самаренина. – Славно слажено дело, батька!
      – Помог господь уловить волка в логове! – угодливо подхватил тут же рядом стоявший Ведерников.
      Корнила обнялся с Михайлой Самарениным.
      – Слышь, Яковлич, Логин в погоню пустился за Федькой Каторжным со дружками, а я с тобой до Черкасска: в пути не отбили бы вора у нас, – сказал Корниле Михайла.
      У Разина радостной надеждой забилось сердце. «В Черкасск! – воскликнул он про себя. – Ну так, атаманы! Я-то ваш, а Черкасск-то мой город! Везите меня туда себе на беду!»
      В один миг он представил себе, как Корнила въезжает в черкасские ворота, как их окружают со всех сторон казаки Черевика и Дрона, как после короткой схватки порублен Корнила, а он развязан... «Нет, никому домовитым вперед не спущу!.. Всех под корень!» – решил Степан.
      Вот подкатила тройка к воротам.
      – Давай подымай! Клади в сани! – покрикивал в темноте Корнила.
      Степана кинули в сани на сено.
      – Пошел! – приказал Корнила.
      Дернули лошади, с места рванули вскачь. И вдруг во тьме крики:
      – Стой!.. Стой!.. Сто-ой!..
      Бег прервался. Какие-то всадники окружили сани.
      – Вой-ско! Войско, Корнила Яковлич! – закричали из мрака. – Кагальницкие скачут, не менее тысячи!
      – Где? С какой стороны?
      – С низовьев по правому берегу гонят.
      И вдруг все вокруг охватило смятенье.
      – Срезай постромки к чертям!.. Давай сюды вора... Сюда-а!.. – торопливо покрикивали вокруг. – Тпру! Тпру-у!..
      – А, ч-чер-рт вас... дава-ай!..
      Степана схватили, волоком за ноги потащили по снегу, колотя головой об ухабы, скребя голой спиной по сугробам...
      Но он не чувствовал ни боли, ни холода. Все его существо было охвачено только одной мыслью: «Неужто Панас возвратился назад?! Эх, беда!.. Как бы здорово взяли Черкасск, покуда черкасская сила вся тут завязла!»
      Степана вскинули, как мешок, на спину лошади, под брюхом ее связали ему руки с ногами...
      – Живей, черт, живе-ей! – кричал рядом Петруха.
      И лошади понеслись... Его везли, окруженного всадниками, но кое-как он все же узнал, что везут через Дон к Ведерниковской станице. Вот кладбище, где хоронили Минаева. По темной станице несколько конных мчалось стремглав, увозя его в темную степь...
      Разин понял, что Дрон и дед Черевик не успели уехать достаточно далеко, услышали взрыв, увидели зарево и возвращаются...
      Крики и выстрелы раздались на том берегу... Вот-вот, всего через Дон... Там схватились они с черкасскими...
      – Э-ге-ге-э-эй! Дед Пана-ас!.. Выручайте!.. – закричал изо всей своей силы Степан.
      Чем-то тупым и тяжелым его оглушили по голове.

Крестом и цепями

      После того как на темной улице Ведерниковской станицы Петруха Ходнев оглушил Степана ударом мушкетного приклада по голове, Разин очнулся в притворе черкасской церкви уже закованным в цепи и прикованным толстой цепью к бревенчатой новой стене притвора. Перед глазами его все время будто маячил туман, помутивший зрение после удара, который опять угодил по едва залеченной ране.
      В церкви все время служили молебны, чтобы «колдун» не мог расковаться и сбросить цепи. Толпа казачек с подростками казачатами сходилась глядеть на Степана, и все шарахались и визжали, когда от его движений гремела цепь, которой он был прикован.
      По десяткам сменялись понизовые казаки для охраны его днем и ночью...
      Шел великий пост. С разных станиц съезжались сюда казаки и казачки молиться, и потому перед пленником не редела толпа любопытных зевак...
      «Неужто же нет среди них никого, кто слово доброе молвил бы! – думал Степан. – Не одни домовитые сходятся тут. Али всех устрашил Корнила?»
      Так вот для чего было нужно объявить его колдуном!
      Степан вспомнил «старицу Алену» из Темников, атаманшу, сложившую ватагу в семь тысяч крестьян. В самое тяжкое время, когда уже сам он был ранен и в Арзамасе свирепствовал Долгорукий, Алена бесстрашно била боярское войско, спасая народ от воеводской расправы. Разин с ней говорил только раз. Но крестьяне рассказывали о ней, что она не знала ни страха, ни жалости к врагам, убивая дворян и пуская на дым помещичьи гнезда. Когда ее наконец одолели, ее объявили колдуньей и сожгли живьем в срубе. Она и тут не явила страха и, плюнув на Долгорукого, спокойно легла на костер... «А сердечко-то бабье!» – припомнил Степан ее слова и ямочки на щеках от улыбки... Он даже чуть-чуть улыбнулся сам...
      «От срама и страха творят они нас колдунами, чтобы народ не дерзал восставать. Внушают, что не людскою народной силой биты дворяне и всякие ратные люди, колдовским ухищреньем, – понял Степан. – Да поздно уж нынче, бояре и воеводы! Видал народ ваши пятки, ведает он, что бежали вы от простого дубья. Видел народ и трепет ваш перед плахой, слезы ваши да кровь, простую, как наша... Прозрел ныне народ на Руси. Не уляжется, нет! Опять будет трясти вас, как груши... Отсеют хлеба мужики – и опять соберутся в ватаги!..»
      Хотя был еще пост, но с каждым днем становилось теплее. К церкви уже привезли целый воз нарезанных по донским берегам краснокожих гибких вербинок с нежными, пушистыми «котятами»
      В вербную всенощную, бывало, на площади в городе закипала игра в «верба-хлест, бей до слез» и молодежь хлестала друг друга вербными прутьями. Попы бранились за эту языческую забаву, однако унять ее не могли.
      На этот раз молодые казаки и казачки, словно охваченные какою-то робостью, тихо шли ото всенощной, и никто не затеял веками жившей игры. Только где-то, уже далеко от церкви, услышал Степан взрывы смеха и вскрики и визг вспугнутых девчонок...
      «А болит у них сердце, болит! – думал Разин. – Сколь ни старайся, Корней, не поднять тебе злобы их против меня: знают, что я для народа за правду бился, и скажут еще они свое слово!»
      Через день поутру, тотчас после обедни, когда толпа собравшихся не вмещалась в маленькой церкви, поп в облачении, с зажженной свечою вышел на площадь.
      Петруха Ходнев помогал мелкорослому, щупленькому, как сухое яблоко сморщенному псаломщику с седоватой косицей вытащить из церкви пузастый, тяжелый аналой, обшитый черным сукном.
      Домовитые казаки, вся знать, со строгими, великопостными лицами, важно расположились вокруг аналоя. Таинственно перешептывались. Простые казаки почуяли что-то необычайное, напряглись любопытством. Поп развернул длинный свиток и торжественно огласил послание патриарха, которое сообщало, что великим постом, в неделю православия, в Москве, в Успенском соборе, патриарх Иоасаф отлучил от церкви, проклял и предал анафеме «вора, безбожника, клятвопреступника, сатанинского сына, изверга и убийцу, пролившего кровь невинных», казака Зимовейской станицы Стеньку Разина.
      Вся собравшаяся на площадь у церкви толпа гулко охнула одним вздохом, как вершины деревьев в лесу при внезапном порыве ветра, глухим шумом вдруг охватило площадь, но все тотчас же смолкли, когда поп взял из рук дьякона сразу целый пук зажженных свечей. Все с любопытством уставились на небывалый факел в поповских руках.
      – Трижды анафема, проклят безбожник, враг церкви Христовой Стенька, – возгласил поп с каким-то озлобленным торжеством. – Предан навек сатане и отвергнут от бога! Во ад, в геенну огненную, на веки веков предается душа его Вельзевулу. Да никто не спознается с ним. Да никто же любит его, да никто же молится за него, безбожника-убийцу. Трижды анафема проклят! – воскликнул поп и повернул зажженные свечи, которые держал в руке, горящими концами вниз. Некоторые из них погасли и зачадили.
      Степан словно и не слышал попа, словно не видел толпы казаков и стоящей впереди всей старшины. Он сидел, опустив голову, отламывая хлеб от краюхи, лежавшей рядом с ним на полу притвора, и бессознательно медленно жевал подгорелую корку.
      – Трижды анафема Стенька проклят! – повторил на всю площадь поп и снова огнем вниз поставил свечи.
      На площади в задних рядах толпы в это время поднялась суматоха, словно кто-то проталкивался, рвался сквозь людское скопище, послышались приглушенные возгласы, восклицания. Многие головы повернулись в сторону шума.
      Войсковая старшина, опасаясь явить страх и утратить достоинство, беспокойно косилась на окружавших...
      – Трижды проклят безбожник, враг церкви Христовой, убийца, вор, клятвопреступник, анафема Стенька! – выкрикнул поп и в третий раз опрокинул свечи. Пламя затрепетало, и фитили потухли, распространяя чад.
      Толпа раздалась, пропуская к церкви неприбранную, с измученными глазами, запыхавшуюся от долгой и быстрой ходьбы Алену.
      Вырвавшись наконец из людского скопища, Алена остановилась, взглянула на скованного цепями мужа, грязного, со всклокоченной поседевшей бородой, в растерзанном дорогом кафтане и об одном сапоге, глядевшего в пол, где лежала краюха.
      Домовитые успокоенно переглянулись и отвели от несчастной глаза.
      Алена всплеснула руками, ноги ее подкосились, и молча она упала на колени там, где стояла. Глаза ее помутились, но слезы не лились по щекам, а как-то странно держались, дрожа между густыми ресницами. Она вся была в этих покрытых трепетной влагой синих глазах, затаивших отчаяние и муку.
      – Так да погаснет в душах людских любовь к анафеме Стеньке. Так потухнет бесовская сила его, как погас для него свет любви и прощенья божьего! – возгласил поп, глядя на тающий чад от погасших свечей.
      – Аминь! – откликнулись дьякон, псаломщик и с ними Петруха.
      Стоявшая рядом старшина с поспешностью начала расходиться.
      – Степанушка! – закричала Алена, протянув к мужу руки, но не в силах подняться. – Да что же злодеи с тобой сотворили?! – вскричала она, не вставая с колен.
      Степан только тут, только вблизи, узнал ее и ласково посмотрел на нее.
      – Встань, Алеша, – глухо сказал он. – Жива! А Гришатка?
      И слезы теперь сорвались у нее с ресниц и потекли по щекам. Алена вскочила, метнулась к нему, но казаки охраны скрестили меж ней и Степаном две пики.
      – Назад! Куды к сатане полезла!
      Она не слыхала окрика. Схватившись за пики руками, как за ограду, которая отделяла ее от Степана, она видела и слышала только его одного.
      – Гришатка не ведаю где, – говорила она. – Тогда же вослед за тобой увели. А я-то сомлела... Меня Машута да Катя с Парашенькой взяли, держали, никак не пускали, насилу-то я убегла... А ныне сказали народ, что тебя показнят... уж как я бежала.
      По щекам Алены, оставляя мокрый след, текли слезы, мокрая прядка волос прилипла к потному лбу.
      – А как атаманы? – нетерпеливо спросил Степан. – Тезка где? Федор Каторжный, дедко Панас?..
      – Не ведаю ведь сама ничего, Степан Тимофеич...
      Пробираясь в толпе, она не слышала слов проклятья и не думала ни о чем теперь, кроме того, что перед нею закованный в цепи ее муж, ее жизнь...
      Степан тоже глядел на нее, позабыв о толпе, окружавшей церковь, как будто их было здесь только двое...
      – Неужто тебя казнят?.. – опять прорвалась рыданьем Алена и снова метнулась к нему. – Пойду лягу вместе с тобою на плаху! – вскричала она.
      Но пики скрестились выше и крепче.
      – Наза-ад! – зарычал караульный.
      Алена вдруг возмутилась.
      – Да что ты, взбесился?! Кого не пускаешь, ирод? Жена я ему! – закричала Алена, с неожиданной силой встряхнув обе пики.
      – Женщина! Стой, раба божья! – громко сказал поп, выходя из церкви. – Не муж он тебе, и ты ему не жена. Уймись! Церковь тебя с ним венчала, церковь отторгла тебя от него. Проклят он...
      – Господи! Боже! – воскликнула она, в страхе крестясь.
      – Не греши? – остановил ее поп. – Краше тебе молиться за нехристя, чем за него: ангел-хранитель покинул его в слезах... Сам патриарх его проклял...
      – Гос-по-ди-и! – вскричала Алена, только тут и поняв, что постигло Степана. – Боже мой, да за что мне одной, окаянной, сдалося такое!.. Сына малого отняли, вот казака проклинают!.. Да что ж я наделала?! Чем виновата у бога?!
      Алена вцепилась пальцами в косы, дернула клочья волос и упала на землю.
      Какая-то женщина из толпы, глядя на муки ее, не сдержала слез и вскрикнула.
      – Муж мо-ой! – вопила Алена.
      – Уймись, неразумная, – неумолимо твердил ей поп. – Нет у него ни жены, ни детей, ни брата. Сатана и нечистые – то ему вся родня. Токмо молитвою перед богом...
      – Встань, Алешка! – твердо и повелительно перебил Степан. – Продали нашего бога боярам за тридцать алтын... Нет больше бога!..
      – Унять колдуна! На бога хулу шумит! – взвизгнул Петруха.
      – Камнями побить колдуна! – подхватил другой молодой казак.
      – Анафема про-оклят? Ана-фема про-оклят!.. – закричал нараспев какой-то нарядный подросток. Он выбрал камушек на земле и, запустив им в Степана, попал в висок.
      Из рассеченного виска на лицо потекла кровь.
      – Колдун, колдун, заколдуй! Колдун, колдун, заколдуй! – подхватили другие ребята, дети домовитого казачья, меча мелкие камушки в Разина.
      – Пошли, собачата! – несмело турнул их кто-то, но ребята не унялись.
      Алена, недвижно лежавшая на земле ничком, подняла голову, взглянула на них, вскочила и, как мать, защищая детеныша, разъяренная, бросилась на ребят.
      – Мучители, нехристи! Иродо племя! – голосила она, стараясь схватить испугавшихся не на шутку подростков...
      – Растер-за-а-и-ит! Спасайте де-те-ей! – тонко, пронзительно заголосила тучная Демьяниха, мать одного из ребят, кидаясь вослед за Аленой.
      – Ишь, ощерилась, ведьма! Когтищи железные на ребят... Хватай ее, ведьму!.. – крикнул Петруха.
      – Саму-то камнями, камнями!.. – подхватили за Демьянихой старшинские жены, из любопытства не ушедшие за мужьями с площади.
      – Ой, матынька, матка-а!.. – откуда-то издали заорал один из подростков.
      Озверевшая и жирная Демьяниха с диким визгом рванулась туда сквозь толпу. Кто-то подставил ей ногу, она растянулась и завизжала пуще...
      Петруха Ходнев, Микола Ведерников, Ванька Семенов – старшинская молодежь – с плетями кинулись на толпу.
      Никто не противился им, не вступил с ними в драку. Толпа молча пятилась, отползала от церкви. Откуда-то издали доносились еще возбужденные голоса, но постепенно они умолкли, и возле церкви остались лишь караульные казаки.
      Степан сидел неподвижно в притворе, уставясь глазами в грязный, заплеванный и зашарканный пол, не замечая, что из виска его все еще продолжает сочиться кровь...
      Теперь он остался один. Рядом с ним жил Черкасск. Проходили и проезжали на торг, уходили с торга, на ночь гасили огни. В церкви шли службы страстной недели, приходили казачки и казаки молиться; мимо него протискивались пугливо, не глядя ему в глаза, словно чувствуя за собою вину или и вправду страшась от него колдовской «порчи»...
      Миновала и пасха. Когда вскрылся Дон, Степан радостно слушал, как трескался зимний лед. Ему казалось, что вслед за рекой и он сам разобьет оковы. «Дон взломался, знать, Волга крушит свои льды, – думал он, – и ударят сюда, астраханцы всем войском! Чую, что тут мне еще не конец!..»
      Но все было тихо. Никто не давал никаких вестей, не слышно было смятения, шума. Сытые и довольные лица домовитых не отражали ни тени тревоги. Степана охватывало нетерпение. Где же выручка? Не всех же его атаманов побили тогда, в кагальницком бою! Как же так: он сидит на цепи собакой, и никто не идет выручать, будто так все и надо... Будто он не Степан Тимофеевич Разин, единым словом своим подымавший на смерть и на подвиг бессчетные толпы... Не может быть! Нет! Придут еще атаманы. Придут выручать, спустят на дым черкасских хозяев – и пепел по ветру!..
      Но как-то раз на рассвете на черкасскую площадь подъехали две телеги с бревнами и досками, за ними пришли работные люди, ударили топоры... Слеповатыми глазами Разин всматривался в постройку. Что они ладят! Сруб – не сруб, избу – не избу... И вдруг понял: помост для казни...
      Разин знал, что Корнила послал гонца в Москву с вестью о том, что его схватили и заковали, знал, что ждут от царя указ, казнить его или везти в Москву.
      «Устрашились везти по станицам и городам. Устрашились народа. Не смеют. Тут кончить велели!» – подумал Степан.
      Мысль о том, что его казнят, может быть, нынче же в полдень, вселила в него тревогу...
      Может быть, слух долетел, что идут из верховьев казаки ему на выручку, и старшина торопится, чтобы никто не успел прийти. «Наумыч, да Федор, да дед Черевик как ударят! – радостно рисовалось Степану. – Ударят, да поздно: не станет меня уж на свете, не погляжу на их праздник!..»
      И вот уж к утру возвышался почти готовый помост. Проходя через площадь к торгу, казаки и казачки останавливались в стороне от него, молча глядели, шептались о чем-то между собою и дальше шли сумрачно, задумчиво покачивая головами...
      Потом ребятишки сбежались стайкой смотреть на постройку. Плотники отгоняли их...
      От войсковой избы прискакали двое подъесаулов, со всех сторон обошли помост, ускакали, и тотчас вышел красильщик с кистью и деревянной бадейкой и начал мазать помост. Солнце грело, и легкий весенний ветер донес до Степана запах смолы, которой чернил казак свежие доски...
      В церкви пели обычный молебен. Поп бормотал заклятие: «Да воскреснет бог». Как каждый день, поп окропил «святой» водой круг возле Разина, круг, через который «колдун» не мог бы уйти... Но Степан уже видел, что и сам поп не верит в его колдовство...
      И вот потекли на площадь со всех сторон люди – прежде всех значные казаки, домовитые хозяева понизовьев, старшинство... Они обступили помост. Молодежь – с мушкетами за плечами. Потом – простое казачество из станиц... Подъезжали конные с пиками у стремян, становились позади толпы, чтобы не застить пешим зрелище казни.
      Степана никто не расковывал, ему в этот день даже не принесли с утра его постоянную пищу – хлеб и квас. Это было против обычая: всегда обреченного казни в канун ее и поутру заведено было сытно кормить, даже давать вино...
      Каждый день смотреть на Степана сходились кучки людей. Казалось бы, в этот последний день должно быть зевак больше всегдашнего, но никто не смотрел – всем было не до него. О нем позабыли...
      Народ зашумел на площади. Взоры всех обратились куда-то в противоположную сторону.
      – Ведут! – крикнул кто-то.
      И вслед за тем с колокольни пронесся одинокий нежный, плачущий удар колокола.
      Пока он звенел и таял, Степан догадался... О чем? Он и сам не решался себе признаться: это было страшнее, чем казнь...
      Второй удар в колокол большей величины, такой же протяжный и одинокий, рванул его за сердце. Это был похоронный звон по тому, кого где-то там, за толпой, подводили к помосту...
      На помост поднялся палач – пленный турок с двумя помощниками. Несмотря на свою слепоту, Степан их узнал по красным рубахам...
      Дружный звук нескольких колоколов раздался над площадью, медленно таял... Поп в черной рясе торопливо вышел из церкви, держа в руке крест.
      – Палач, кого казнить спешишь? – спросил его Разин, когда поп поравнялся с ним.
      Еще поспешнее, не оглянувшись, поп сбежал с паперти и зашагал к толпе, окружавшей помост...
      Тягучий похоронный перезвон продолжал звучать над Черкасском...
      Конные казаки оттесняли толпу от церкви, когда она слишком приближалась сюда.
      «Страшатся ко мне допускать людей!» – мелькнуло в уме Разина.
      Рана на голове загудела ударами, словно по ней били молотом, в ушах стоял звон, в глазах замелькали слепящие черные пятна и золотые искры, сквозь которые было почти ничего не видно.
      Петруха Ходнев с конными казаками гнал на площадь толпу пленных разинцев, взятых на острове и выловленных поодиночке в степях после боя.
      Корнила с седла в тревоге взглянул на огромное шествие связанных пленников.
      – Что ты, сбесился?! Куды столь пригнал! – рыкнул он на Петруху – Народ во смущенье приводишь... Пошто ты их всех?..
      – Не беда, пусть страшатся! – ответил Петруха. – Два десятка чертей, которые лезли из Паншина в город Степана спасать, те первыми лягут на плаху. Пусть ведают все, что не будет спасенья, кто злодеев пойдет выручать Потом атаманов и ближних людей палачам под топор, а там ты, коли хочешь, им милость объявишь, – тебе же хвалу воздадут!
      – "...клятвопреступника, вора, злодея, анафему Стеньку спасти из неволи да для того пробраться в черкасские стены, пожогом пожечь войсковую избу, затеять смятенье и расковать своего атамана. За то войсковой судья и вся войсковая старшина тех казаков обрекли принародному отсечению головы, да кто впредь помыслит вора, безбожника и убийцу Стеньку Разина вызволять, с теми будет содеяно против того же..." – читал войсковой подьячий с угла помоста...
      Степан видал, как ввели на помост казака. Тот молча взошел, поклонился народу, перекрестился и лег.
      «Кого же казнят? Кого?» – думал Степан.
      Казнь прошла в молчанье. Только глухой удар топора отдался над площадью, и тотчас же вслед за ним раздался удар похоронного перезвона...
      Взор Степана туманился блеском солнца и охватившим его волнением. Он не узнал казака, не расслышал названного подьячим имени. Вторая безвестная для Степана казацкая голова пала с плахи... Третья...
      Кто же послал их из Паншина? Кто у них там атаманом? Наумов? Не кинет тезка. Других уж пошлет не двадцать – два ста казаков и две тысячи наберет... Войсковую избу сберегли от пожога, так весь Черкасск погорит...
      Разин по-прежнему не мог разглядеть тех, кого подводили на казнь.
      – Эй, друже, казак, кто там в Паншине атаманом? Кто посылал меня выручать? – громко спросил Степан.
      Казак на помосте хотел перед смертью перекреститься, поднял руку да так и застыл.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31