Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Слепой (№32) - Троянская тайна

ModernLib.Net / Боевики / Воронин Андрей Николаевич / Троянская тайна - Чтение (стр. 22)
Автор: Воронин Андрей Николаевич
Жанр: Боевики
Серия: Слепой

 

 


Человек стоял к ней спиной, и лица его Ирина не видела, но голос был ей хорошо знаком, хотя раньше она никогда не слышала металлических ноток, которые звучали в нем сейчас.

– Кончай придуриваться, Бура, – сказал Глеб Сиверов, и Ирина отчетливо услышала щелчок взведенного курка. – Брось перо и садись в машину.

Ирина опустила пистолет, чувствуя себя полной идиоткой. Это было подстроено, подстроено нарочно, подстроено с самого начала и до конца; это была ловушка, в которую кандидат искусствоведения Ирина Андронова чуть было не влетела вместе с человеком по имени Бура. Для кого была приготовлена эта ловушка, сомневаться не приходилось. Если бы Сиверов или Потапчук высказал ей свои подозрения словесно, она, пожалуй, расхохоталась бы в ответ, а то и съездила бы кому-нибудь по физиономии – кто под руку подвернулся, тот и схлопотал бы. Видимо, потому они ей ничего и не сказали, что заранее предвидели ее реакцию... Или на то были иные, куда более веские причины?

Ирина с трудом подавила желание изо всех сил хватить себя по лбу рукой с зажатым в ней тяжеленным пистолетом. Боже мой! Ну конечно же! Они с самого начала подозревали ее! И между прочим, не без оснований, потому что она была в их компании современным эквивалентом троянского коня. Троянской кобылы, если уж называть вещи своими именами...

А у подъезда события разворачивались в полном соответствии с канонами детективного жанра: явно насмотревшийся телевизора Бура схватил Лизку Митрофанову, приставил к ее горлу нож и, прикрываясь ею как щитом, вовсю качал права.

– Отвянь, ментяра! – сипло орал он в тишине уснувшего двора. Ирина заметила, что в некоторых окнах загорелся свет, а в других, наоборот, погас, и там, в темноте, колыхались занавески и льнули к черным оконным стеклам бледные пятна лиц. – Брось ствол! Ключи от машины отдай, не то я эту сучку сейчас на твоих глазах заколю, как свинью! Ну, кому сказано?!

Наверху хлопнула форточка, и пронзительный женский голос прокричал:

– Сейчас же прекратите это безобразие! Я вызываю милицию!

– Одну секунду, – вежливо ответил Сиверов, – мы уже заканчиваем. – Не валяй дурака, – продолжал он, адресуясь к Буре. – Люди спят, а ты здесь устроил оперетту...

– Брось ствол! – проорал в ответ Бура. – Я ее, в натуре, завалю! Бросай шпалер, мусорюга, все равно живым не дамся!

– Да больно ты мне нужен, дурак, – сказал Сиверов. – В общем, как знаешь.

Наверное, пистолет у него был с глушителем, потому что вместо ожидаемого грохота Ирина услышала знакомый свистящий хлопок и сразу же – звон упавшей на асфальт гильзы. Бура выпустил Митрофанову, выронил нож и бревном повалился навзничь. Даже с того места, где стояла Ирина, была отчетливо видна черная дыра, появившаяся у него точно между глаз, чуть повыше перебитой переносицы. Это отверстие выглядело весьма красноречиво: при виде его становилось ясно, что врач Буре уже не нужен.

– Уже все, – мягко сказал Сиверов рыдающей Лизке Митрофановой, обнял ее свободной рукой за плечи и на секунду прижал к себе. – Все, все, не надо плакать. Ну-ка, бегом домой!

– Человека убили! – на весь двор заверещал все тот же женский голос.

Сиверов легонько подтолкнул Митрофанову в сторону подъезда, огляделся, поднял с земли стреляную гильзу, сунул ее в карман и сел в машину. Черный "БМВ" завелся с пол-оборота и тут же, взвизгнув покрышками, сорвался с места.

Пятясь, Ирина вернулась к своей машине, села за руль и осторожно, без стука закрыла дверцу. Ее трясло – не столько от увиденного, сколько от запоздалого понимания того, какая роль была отведена ей во всей этой истории. Это понимание лежало у нее под ложечкой скользким ледяным комом; его хотелось извергнуть наружу, как пищу, с которой не справляется желудок. Его, как минимум, следовало выплакать, но слез не было. Ирина сидела в машине, уставившись прямо перед собой ничего не видящим, застывшим взглядом, и ни о чем не думала, потому что думать ей было уже не о чем.

Из щели между гаражами, где стояла "хонда", была хорошо видна освещенная асфальтовая дорожка, что вела к подъезду Митрофановой. Там, прямо под фонарем, лежало, широко разбросав руки, тело Буры – человека, который, вероятнее всего, убил ее отца. Но Ирина не испытывала по отношению к этому подонку ровным счетом никаких чувств. Он был всего-навсего инструментом, таким же, как нож, что валялся в метре от трупа, весело поблескивая в мертвенном зеленовато-голубом свете мощной ртутной лампы. Им можно было обстрогать какую-нибудь деревяшку, или нарезать колбасы, или убить человека – все зависело от того, в чьих руках он окажется.

Прошло, наверное, минут десять, прежде чем Ирина поняла, что попусту теряет драгоценное время. Вот-вот должна была подъехать милиция; существовала реальная угроза того, что она столкнется с милицейской машиной, едва успев покинуть свое убежище. Она потянулась к замку зажигания и увидела, как трясется рука. Ехать в таком состоянии нельзя; кроме того, на соседнем сиденье лежал пистолет. Если ее поймают здесь с оружием...

Ирина закусила губу. Она была напугана, но испуг, как ни странно, принес облегчение: это было нормальное человеческое чувство. И она принялась методично расчленять свой испуг, раскладывать его по полочкам, с неожиданным удовольствием отмечая, что способность мыслить осталась при ней, а не погибла под обломками обрушившейся на нее катастрофы. "Давай-ка поспокойнее, – сказала она себе. – Бояться нечего. Ну, допустим, тебя здесь поймают и найдут пистолет. Ну и что? Бура убит из другого оружия – скорее всего из того здоровенного "кольта", который был тогда у Сиверова, – и это, я думаю, поймет любой дурак даже без баллистической экспертизы. И вообще, как только я соображу, что меня заметили, сразу же позвоню Потапчуку или тому же Сиверову, и они все уладят в течение пяти минут, так что меня даже расспросить как следует не успеют. Да и о чем меня расспрашивать? Ничего не видела, ничего не знаю. Спала. Выпила лишнего за ужином, заехала в какой-то двор и решила вздремнуть, чтобы не ездить по улицам в пьяном виде. В высшей степени разумный поступок, продиктованный глубоким уважением к правилам дорожного движения... Бред, конечно, но кому какое дело? Да и кто меня тут заметит? Стоянка, гаражи, машина между гаражами – все нормально, все как всегда. Да и ночь ведь, темно..."

Тело Буры все так же лежало на освещенном пятачке асфальта между двумя скамейками, на которых днем, наверное, бывало полным-полно старушек. Из подъезда так никто и не вышел, и, присмотревшись, Ирина заметила, что освещенных окон в доме почти не осталось. У нее на глазах свет погас еще в одном окошке, потом в двух, почти одновременно. Дом возвращался к потревоженному ночным происшествием сну, и до Ирины вдруг дошло, что милицию скорее всего так никто и не вызвал. В самом деле, кому это надо? Шум уже прекратился, спать больше никто не мешает, а помогать милиции, как известно, себе дороже...

Ирина смотрела на темный дом с освещенными окнами лестничных клеток и думала о том, что москвичи за последние полтора-два десятка лет очень далеко продвинулись по пути эволюции, превратившись в какую-то особую расу, полностью лишенную таких устаревших пережитков позапрошлого века, как человеколюбие и сострадание к ближнему. И пока она размышляла об этой ерунде, решение пришло к ней само собой – Ирина поняла, куда ей следует отправиться и что сделать, прежде чем поставить в этой истории жирную точку.

Она зажгла сигарету и не спеша выкурила ее до самого фильтра, а потом включила двигатель и, не включая фар, покинула свое убежище. Ничего не случилось; свернув за угол, она зажгла свет, врубила музыку на полную мощность и дала газ.

Несколькими минутами позже она уже была на своей конспиративной квартире. Часы показывали начало второго. Ирина покормила глупых рыб, бесцельно плававших туда-сюда внутри прозрачной стеклянной тумбы журнального столика, сварила чашку крепчайшего черного кофе, выпила ее, закусив еще одной сигаретой, а потом приступила к методичным поискам, которые увенчались успехом гораздо быстрее, чем она могла предположить.

Из этого, между прочим, следовало, что кое-кто сильно ее недооценил, и Ирина мысленно добавила к уже составленному счету еще одну строчку.

* * *

За огромным, во всю стену, окном в заречных далях занимался рассвет. Тьма редела прямо на глазах, звезды гасли одна за другой, и вскоре между черными берегами тускло заблестела серая, как свинец, речная вода. Стали видны светлые бетонные откосы канала и замершие у причала лодки, в черной ночной траве проступили очертания дорожек и белые, как привидения, стволы берез.

Человек в линялых джинсах и просторной белой рубахе без ворота сидел в кресле у окна и курил, коротая часы ожидания. Его четкий, как на старинной монете, античный профиль красиво проступал на светлеющем фоне неба, и, несмотря на овладевавшее им беспокойство, человек в кресле хорошо это сознавал. Помимо всего прочего, это давно вошло у него в привычку: когда занимаешь высокий пост и едва ли не круглые сутки находишься на людях, знать, как ты выглядишь со стороны, жизненно необходимо.

Человек ждал телефонного звонка, который должен был поступить давным-давно, в самом начале ночи, но почему-то до сих пор не поступил. Усилием воли он подавил инстинктивное желание проверить, работает ли телефон, и вместо этого закурил еще одну сигарету и подлил в стакан коньяка. Он пил по чуть-чуть, микроскопическими глотками, и алкоголь, употребляемый подобным образом, нисколько не пьянил его, а, напротив, бодрил лучше любого кофе. Умеренность – вот девиз того, кто хочет прожить долгую и плодотворную жизнь и тихо скончаться во сне в возрасте ста трех лет, до конца дней сохранив ясность ума и бодрость духа. Правда, полторы пачки сигарет, выкуренных за одну короткую летнюю ночь, – это не совсем то, что принято называть умеренностью, но редкие исключения только подтверждают правила, придавая им особую прелесть.

Вместе с рассветом пришло понимание того, что долгожданного звонка скорее всего не будет. Это было осложнение, и притом очень серьезное, но никак не поражение. Виктор Викторович Назаров был победитель в квадрате, что следовало из его имени и отчества; он действительно выходил победителем из любой схватки по той простой причине, что не признавал поражений и мастерски умел превращать их в победы.

Он докурил сигарету, допил коньяк и выключил настольную лампу. Мир за окном проступил еще четче, снаружи уже светлело, хотя солнце еще не поднялось. Виктор Викторович посмотрел на часы. Было около шести, и он подумал, что дни становятся короче прямо на глазах – светает позже, темнеет раньше, и каждый день неумолимо приближающаяся осень ворует у живущих на земле по чуть-чуть света и тепла – парочку светлых минут утром, парочку вечером...

Ложиться в постель не имело смысла. Ляжешь – проспишь до полудня, а этого он себе позволить не мог, да и не хотел. Кто рано встает – тому бог подает; кроме того, на сегодня была намечена масса дел, в том числе – фанфары, марш! – и государственной важности.

Вообще, день сегодня должен был стать, без преувеличения, великим. Это был день отправки груза. Груз должен был пойти в Австрию кружным путем, через всю Прибалтику, по давно налаженному каналу. Как только он доберется до адресата, секретные номерные счета в швейцарских банках моментально обрастут деньгами, и деньгами немалыми. Да что деньги! Деньги – сущий пустяк по сравнению со всем остальным. Как только груз пересечет границу, можно будет с легким сердцем отпраздновать победу – великую победу, имеющую особое значение оттого, что на этот раз он играл на чужом поле, и притом в игру, правила которой понимал не до конца. А деньги – это просто выигрыш, приз победителю, потому что настоящая игра должна идти на интерес, это вам скажет любой игрок.

По сути своей жизнь скучна, ибо представляет собой не более чем унылую, рутинную борьбу за выживание. И если ее хоть как-то не разнообразить, останется только застрелиться от смертельной скуки.

Он играл всю свою сознательную жизнь и всегда выигрывал – выигрывал в бизнесе, выигрывал в политике, выигрывал на теннисном корте и за карточным столом. В любви он тоже неизменно побеждал, и со временем выяснилось, что это так же скучно, как и все остальное. Порой ему начинало казаться, что жизнь играет с ним в поддавки и что окружающие его люди – просто статисты, вырезанные из картона и грубо размалеванные плоские фигуры, необходимые лишь для того, чтобы придать игре видимость правдоподобия.

Сейчас заканчивалась новая игра, и Виктор Назаров испытывал по этому поводу довольно странное ощущение – смесь сожаления с облегчением. Острота и новизна впечатлений успели заметно притупиться, игра начала ему надоедать, да и шла она не совсем так, как было задумано. Одна мелкая, незначительная ошибка, допущенная в самом начале, стронула с места целую лавину. Что ж, это придало игре дополнительную остроту; к тому же Виктор Назаров еще в юности дал себе зарок никогда не сожалеть о том, чего нельзя изменить. Все хорошо, что хорошо кончается; а если кончилось плохо, значит, игрок ты никудышный. Короче говоря, кто боится проигрыша, тому нечего делать за игровым столом...

Виктор Викторович Назаров не боялся проигрыша – он в него не верил, как некоторые люди не верят, что могут попасть под машину, утонуть в теплом, изученном вдоль и поперек деревенском пруду или выпасть из окна.

Думая о том, куда мог запропаститься этот подонок Бура, Виктор Викторович принял контрастный душ, докрасна растерся полотенцем, побрился и отправился одеваться для выезда. Затягивая ремень на брюках, он вдруг вспомнил этого типа в темных очках, так называемого коллегу Ирины, и то, как он распространялся насчет бешеного пса, который подохнет под забором с пулей в башке. Назаров беззлобно усмехнулся: гляди-ка, как развоевался! Пуля в башке... А ручонки не коротковаты?

Впрочем, ручонки у господина чекиста, судя по его виду и речам, были как раз довольно длинные. А о том, как этот Глеб Петрович стреляет, Ирина все уши прожужжала... Другое дело, что стрелять они поостерегутся – по крайней мере, пока не получат хоть какие-то доказательства. А доказательств у них – ноль целых, хрен десятых. И вообще, какая им польза еще от одного трупа? Трупов у них и так хоть отбавляй. Им картина нужна, а не труп, а вот картины им не видать как своих ушей. Прохлопали, господа чекисты!

Только куда же все-таки провалился Бура?

Донимаемый этой неприятной мыслью, которая портила все удовольствие, как способна испортить даже самое изысканное лакомство ненароком влетевшая в окно назойливая муха, он вернулся в гостиную, выпил еще немного коньяка, закурил новую сигарету и стал, дымя ею, выбирать галстук. Он как раз колебался между однотонным и полосатым, когда внизу, во дворе, коротко взревел движок и сейчас же резко взвизгнули шины.

Звук этого двигателя ни с чем невозможно было перепутать – не низкое бархатистое ворчание, как у мощного, солидного седана, а истеричное, высокое жужжание, почти визг, как у современного скоростного японского мотоцикла. Машинально прихватив из шкафа первый подвернувшийся под руку галстук, Назаров подошел к окну и выглянул во двор.

Разумеется, он не ошибся. Там, во дворе, на цветных цементных плитах, стояла ярко-красная спортивная "хонда" – его подарок Ирке на прошлый день рождения. Стояла она, опять же, как обычно, совершенно наперекосяк, посреди двора, брошенная как попало на том самом месте, где кончился тормозной путь. И позади нее, тоже как всегда, по чистым плиткам двора протянулись две жирных, угольно-черных полосы, обозначавшие упомянутый выше тормозной путь. Все-таки машина была ненормально быстрая: судя по длине этих полос, на той несчастной сотне метров, что отделяла крыльцо дома от ворот, запиравших въезд на участок, Ирка успела разогнаться как минимум до ста километров в час. Виктор Викторович покачал головой и улыбнулся, вспомнив анекдот про одного владельца спортивной машины, который, отправляясь в магазин за хлебом, включал первую передачу, разгонялся, а когда собирался включить вторую, оказывалось, что он уже проскочил мимо булочной.

Он увидел, как Ирина выбралась из машины, забросила на плечо ремень сумочки, кивнула в ответ на приветствие хорошо знавшего ее охранника и быстрым шагом вошла в дом. "Соскучилась", – с некоторым сомнением подумал Виктор Викторович и посмотрел на часы. Было начало седьмого, и оставшиеся включенными каплевидные фары "хонды" тускло и ненужно горели в бледно-серых утренних сумерках. На Ирине были надеты те же веши, что и вчера за обедом, и это казалось странным, потому что, уезжая вечером в Москву, она сослалась на усталость и желание хорошенько выспаться. Не раздеваясь, что ли, спала? И спала ли? А если не спала, то где была и что делала?

И где, черт возьми, шляется этот недоумок с перебитым носом?!

Где-то недалеко хлопнула дверь, и послышались быстрые, уверенные шаги. Виктор Назаров подвигал затекшими во время ночного бдения мускулами лица, разминая их, затем изобразил перед зеркалом открытую, радостную улыбку и, на ходу ловко завязывая галстук, пошел встречать Ирину.

Глава 19

Как и следовало ожидать, Виктор уже встал, а может быть, и вовсе не ложился. Судя по слегка осунувшемуся лицу и наметившимся под глазами мешкам, верно было второе; откровенно говоря, Ирина была бы очень удивлена, обнаружив, что он провел эту ночь в постели, мирно похрапывая и причмокивая во сне губами.

Впрочем, улыбка, которой он встретил Ирину, была, как всегда, теплой, открытой и радостной.

– Вот так сюрприз! – воскликнул он. – Птичка утром прилетела и давай в окно стучать: как тебе не надоело, как не стыдно столько спать?

Он заключил Ирину в объятия, и она, стиснув зубы, стерпела: тратить время и силы на ерунду ей сейчас не хотелось, проще было потерпеть, тем более что объятия оказались недолгими и чисто формальными. На шее у Виктора уже болтался незавязанный галстук, свежая рубашка сияла непорочной белизной, как снега высокогорного Тибета, о стрелки на брюках, казалось, можно было порезаться – словом, перед Ириной был деловой человек, спешащий на службу.

– Кофе хочешь? – спросил он. – У меня есть еще полчаса или около того, а тебе чашечка кофе явно не повредит. Ты ведь, я вижу, еще не ложилась?

– Так же, как и ты, – сказала Ирина и, заставив себя улыбнуться, опустилась в свое любимое кресло. При этом ей вдруг подумалось, что она сидит здесь в последний раз.

– Ну-ну, – с непонятной интонацией сказал Виктор. – Так сказать, чтоб принесли кофе?

– Не надо, – отказалась Ирина. – Кофе я сегодня выпила более чем достаточно, пора и честь знать. Давай лучше поболтаем.

Она поставила на кофейный столик сумочку, открыла ее и достала пачку сигарет. Виктор дал ей огня, придвинул пепельницу и сел напротив. Ирина хорошо владела собой, но Виктор Назаров знал ее как облупленную и видел, что ей не по себе. И дело тут было не только в проведенной без сна ночи: с ней явно что-то стряслось.

Он вдруг почувствовал прилив знакомого раздражения. "Воля, самообладание, умение сохранять хорошую мину при плохой игре, железный характер – и это женщина? – думал он. – В постели, когда отпускает тормоза, она, бесспорно, хороша, но за пределами спальни все вышеперечисленное и еще многое другое делает ее не женщиной, а каким-то генералом в юбке. Ей-богу, снюхавшись с Потапчуком и этим очкариком, любителем пострелять бешеных псов, она нашла свое истинное место в жизни! Пусть так и будет. Эта игра тянется слишком долго и зашла чересчур далеко, чтобы имело смысл продолжать в нее играть. К тому же спать с женщиной, отца которой убили по твоему приказу, это, конечно, довольно необычно, но так недолго и в извращенцы угодить. Потом ни с одной бабой в постель не ляжешь, пока не пришьешь кого-нибудь из ее родных. Да и пользы от нее уже никакой, так что данный роман себя, можно сказать, исчерпал".

– Ну, давай поболтаем, – согласился он, тоже закуривая. Как всегда, когда решение было принято, ему стало легко и спокойно. Теперь, раз и навсегда решив, что сидящая перед ним женщина не представляет для него никакого интереса, Виктор Викторович мог, не напрягаясь, изобразить все что угодно: дружелюбное внимание, заботу, тревогу, любовь и даже страсть, причем изобразить на высочайшем уровне и без репетиции. – Расскажи, кто тебе всю ночь спать не давал. Где была, что видела?

– Видела, как убили человека, – без предисловий сказала Ирина. – То есть не человека, а подонка, выродка...

– Господи! – ахнул Виктор. – Ну, Потапчук! Нет, я этого так не оставлю! Хорош подарочек на день рожденья! Он совсем из ума выжил, честное слово!

Ирина отреагировала на этот взрыв эмоций лишь легкой нетерпеливой гримасой.

– Этот человек показался мне знакомым, – продолжала она так, словно ее не перебивали. – Помнишь, у тебя был охранник... Николай, кажется?

– Да разве их всех упомнишь? – Назаров пожал плечами. – Слушай, а я и не знал, что ты обращаешь внимание на моих охранников...

– Да, Николай, – сказала Ирина и точным движением сбила пепел со своей сигареты в золоченую пепельницу. – Хотя мне показалось, что он охотнее откликался на кличку Бура.

– А, этот! – воскликнул Виктор. – Как же, помню, был такой. С перебитым носом, да?

– Угу, – делая глубокую затяжку, кивнула Ирина. – Что-то я его давно у тебя не видела...

– Так я же его уволил! – объяснил Виктор. – Выгнал взашей полгода назад! Напился, устроил тут дебош... Ты тогда в Питере была, так что это радостное событие, слава богу, прошло мимо твоего внимания. Вот уж, действительно, подонок! Никакой благодарности. У него же условный срок был, и как раз за драку. Я его, можно сказать, пригрел, дал шанс человеком стать, а он опять за свое! Так, говоришь, этот тип, которого сегодня убили на твоих глазах, был на него похож?

– Не похож, – сказал Ирина. – Это точно был он.

– Допрыгался, значит, – мрачно констатировал Виктор. – Что ж, как говорится, от судьбы не уйдешь. Кому суждено быть повешенным, тот не утонет... И как же это его угораздило?

– Неважно, как, – сказала Ирина. – Важно, где. Ты, случайно, не догадываешься?

– Ума не приложу, – демонстрируя завидное самообладание, сказал Виктор, который, разумеется, все понял.

– Возле дома Митрофановой, – ровным голосом проинформировала Ирина. – Когда он пытался перерезать ей горло.

– Какой кошмар, – произнес Виктор, но прозвучало это вяло, просто вырвалось по инерции. Видимо, он никак не мог поверить, что его, великого игрока, заманили в примитивную ловушку, как глупого бродячего пса... Бешеного пса. – Ну, и что ты хочешь мне по этому поводу сказать?

Если бы он с ревом набросился на Ирину, она была бы потрясена таким поступком меньше, чем этим будничным, равнодушно-вежливым вопросом. Похоже, Виктор скучал в ожидании неизбежной сцены со слезами и риторическими вопросами. "Я тебе устрою сцену", – с холодной яростью подумала она и посмотрела на свою сумочку.

– Я надеялась, что говорить будешь ты, – сказала Ирина. – Все, что могу сказать я, тебе известно. Я слушаю тебя, говори.

– Ума не приложу, – повторил Виктор, – что тебе сказать. Зачем ты вообще сюда пришла? На что ты рассчитываешь, глупая, что хочешь услышать?

– Например, ответ на простой вопрос: зачем ты это сделал?

– Что именно?

– Действительно, что? – Ирина издала короткий, сухой смешок, похожий на стон боли. – Украл картину, которая тебе не нужна, и разрезал на куски, чтобы выручить за нее побольше денег, в которых ты давно не нуждаешься. Убил моего отца. Приказал убить всех остальных. Использовал меня в качестве аппарата прослушивания, который, в отличие от других подобных приборов, можно под настроение затащить в постель и трахнуть. Скажи, зачем тебе все это понадобилось? Ведь у тебя было все!

– Все мое до сих пор при мне, – спокойно парировал Виктор. – И надеюсь, при мне и останется. Или ты привела с собой полк спецназа? Предупреждаю, это пустые хлопоты, которые очень дорого обойдутся твоим... гм... коллегам.

– Я пришла сюда одна, – сказала Ирина. – И о цене мы поговорим позже. Пока я хочу услышать ответ на свой вопрос.

– Тебе нужна откровенность? Изволь! – Виктор удобно откинулся в кресле и положил ногу на ногу. – Затем, что жизнь скучна и однообразна. Затем, что спать с ходячим спутником-шпионом интереснее, чем с самой шикарной телкой, имеющей ученую степень. Я уж не говорю о том, что женщина, которую ты лишил и отца, и этой чертовой картины, на которую она молилась, как-то по-особому возбуждает... Затем, что жизнь пуста без риска, как поется в одной старой песне. Да и вообще, к чему вся эта болтовня? Понимаю, болтать, раскладывая по полочкам то, чем надо просто любоваться, это твоя профессия, но что сделано, то сделано.

– Любоваться?! – не поверила своим ушам Ирина. – Ты сказал – любоваться?

– Именно так я и сказал. А что? Ты не испытываешь восторга? Ну, так ведь глина тоже не скачет от радости, когда ее ставят в печь для обжига. И барашек, которого ты и твои новые приятели с таким аппетитом уминали вчера за столом, вовсе не рвался стать шашлыком. Короче говоря, искусство требует жертв. Это о твоем отце и всех остальных. Что же до картины, то она просто сменила прописку. Раньше ею любовались одни, теперь будут любоваться другие. Да и посетители Третьяковки, кстати, ничего не потеряли. Кто из них способен отличить копию от оригинала? Да никто! Даже ваши хваленые специалисты до сих пор ни о чем не догадываются, одна ты заметила. Да и то, если бы не твой отец... Короче говоря, кроме тупых исполнителей и твоего отца, о смерти которого я, поверь, искренне сожалею, никто не пострадал. А я получил удовольствие и заработал немножко денежных знаков, которые с удовольствием разделю с тобой... В самом широком смысле слова, разумеется. Ну, как водится: синее море, белый пароход, теплые волны, ласкающие ступени мраморной виллы... А? Плюнем на этот московский бардак и поживем годик-другой на каком-нибудь бешено дорогом побережье...

– Для человека, который действовал исключительно ради собственного удовольствия и из любви к искусству, ты слишком часто заговариваешь о цене, – заметила Ирина. Голос ее звучал ровно, и никаких особенных эмоций она не испытывала – внутри было пусто и холодно, и хотелось поскорее закончить дела и уйти – неважно куда, лишь бы подальше отсюда. – Хорошо, поговорим об этом.

– О, – воскликнул Виктор, – я тебя не узнаю! А как же идеалы? Ну, хорошо, извини, шутка неуместная. О цене так о цене. Чего же ты хочешь? Брачный контракт? Пожизненную ренту? Или тебя устроит процент от выручки?

Очень спокойно и неторопливо Ирина погасила в пепельнице окурок, отряхнула пальцы, открыла сумочку и вынула из нее подаренный Сиверовым пистолет.

– Поговорим о цене, – повторила она, взводя курок и направляя пистолет на Виктора. – Сейчас ты, мерзавец, скажешь мне, где находится картина, и это будет единственная цена, которая меня устраивает. Тебя она тоже должна устроить, потому что это цена твоей жизни.

Виктор Назаров ничуть не испугался пистолета.

– Не глупи, – сказал он скучающим голосом. – Это уже отдает дешевой мелодрамой. Неужели твой дорогой Глеб Петрович, когда учил тебя обращаться с пистолетом, не объяснил тебе, что пользоваться оружием следует обдуманно? Я знаю, что ты не выстрелишь, и убеждать меня в обратном бессмысленно. Ты ставишь себя в глупое положение. Лучше спрячь эту штуку сейчас, потому что чем дольше ты ее так держишь, тем смешнее выглядишь.

– Картина, – сказала Ирина.

– Что "картина"? Картины нет, и тебе ее не видать как своих ушей.

– Это точно?

– Точнее не бывает. Даже не мечтай.

– Тогда говорить больше не о чем. Ты не в состоянии заплатить цену, которую я прошу, следовательно, сделка не состоялась. Никакого другого интереса ты для меня не представляешь.

– Еще как представляю! Ты что, готова сесть в тюрьму? Учти, доказать мою причастность к похищению картины невозможно. Значит, это будет обыкновенное бытовое убийство – скажем, на почве ревности. Тебя посадят, а российские колонии – это не курорт на Лазурном берегу, ты с твоим характером там и года не протянешь. Да еще с твоей внешностью... Хочешь стать подстилкой для охранников? А как тебе понравится однополая любовь с соседками по камере, которые месяцами не моются?

Ирине удалось справиться с внезапным приступом тошноты, и, когда она снова заговорила, голос ее был по-прежнему ледяным и ровным.

– Это тоже цена, – сказала она. – Цена, которую я готова заплатить за удовольствие стереть тебя с лица земли!

Виктор сидел в кресле, откинувшись на спинку, скрестив на груди руки и закинув ногу на ногу. Не поднимаясь, даже не меняя позы, он вдруг поддел стоявший между ними кофейный столик носком ботинка и опрокинул его, почти швырнув в Ирину. Тяжелая золоченая пепельница с окурками, антикварная настольная лампа, недопитая бутылка коньяка, вазочка с полевыми цветами, стакан – словом, все, что стояло на столе, полетело ей прямо в лицо. Она инстинктивно прикрылась скрещенными руками, а в следующий миг совершенно непостижимым образом очутилась на полу с ноющей кистью правой руки и онемевшей щекой.

Больше всего досталось, кажется, щеке, и удар был нанесен не вазочкой с цветами. Честно говоря, это здорово смахивало на хорошую оплеуху, и, несмотря на обстоятельства, тот факт, что Виктор поднял на нее руку, потряс Ирину гораздо сильнее, чем вид пистолетного дула, смотревшего ей прямо в лицо с очень небольшого расстояния. Пистолет был ее, но находился в руке у Виктора, и оставалось только гадать, как он там очутился. Подсказкой могло послужить разве что ноющее запястье да еще щека, которая уже отошла от первого шока и теперь пылала, как будто по ней прошлись раскаленным утюгом.

– Твой любимый Глеб Петрович не сказал тебе самого главного, – произнес Виктор. Тон у него был снисходительный и скучающий. – Когда ты действительно намерена убить человека, делай это без долгих разговоров и драматических жестов – просто прицелься и стреляй. Это...

Он замолчал, взгляд его остановился, а на лице появилось выражение глубокой задумчивости.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23