Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Параллели. Сборник научно-фантастических произведений

ModernLib.Net / Научная фантастика / Сборник / Параллели. Сборник научно-фантастических произведений - Чтение (стр. 8)
Автор: Сборник
Жанр: Научная фантастика

 

 


Но он чувствовал, что кое-что было вырвано из его воспоминаний. И хотя жизнь его протекала теперь в полной гармонии, на него все-таки давило неясное представление о чем-то из. собственного прошлого. Может быть, возникал страх — оттого, что им хотело овладеть что-то непонятное, о чем он никак не мог вспомнить. Такое состояние становилось невыносимым, и он решил прекратить подобные попытки. Только одно событие разворачивалось в его памяти четко и ясно, не вызывая за собой хаоса: несчастный случай.

Радость от езды и владения машиной побуждала его нарушать разумные пределы скорости. Это было похоже на опьянение, когда под монотонное пение шин под ним неслось асфальтовое шоссе, когда от легкого нажатия на педаль начинал завывать мотор, и он на огромной скорости срезал один поворот за другим. А затем произошло то, что лежало за пределом его представлений, что наступило слишком быстро, чтобы быть понятным и осознанным.

Это произошло незадолго до очередного поворота. Он знал эту трассу и понимал, с какой скоростью здесь можно было ехать. Все обошлось бы благополучно, как много раз до этого, но в последний момент на проезжую часть прыгнула косуля. Он все еще видел перед собой эту сцену, как фотографический снимок, хотя миг этот был очень краток и закончился взрывом. Тогда он непроизвольно закрыл глаза. Когда он их открыл, ветровое стекло, покрытое мельчайшими белыми трещинами, стало мутным. Вырвавшееся у него ругательство слилось с визгом колес, и тут же последовал первый резкий удар с правой стороны. Удар пронзил его до мозга костей. Он решил вслепую миновать поворот, осторожно тормозя.

Внезапно последовал второй удар, почти спереди, у левого крыла. Ветровое стекло лопнуло, куски стекла вонзились ему в лицо, а автомобиль был подхвачен снизу какой-то силой. Машина отделилась от земли, потом резко, с грохотом приземлилась. Рессоры застонали, что-то тащилось по земле. И только тогда он почувствовал безумную боль, разливавшуюся по телу снизу вверх и отнимавшую воздух у его легких. Однако, несмотря на второй удар, машина, казалось, не утратила прежней скорости. Какой-то забор разлетелся в щепки, будто сделанный из спичек, и какая-то стена летела на него с невероятной быстротой. Он уперся изо всех сил в руль, судорожно пытаясь уклониться от нее, но все вокруг него затряслось с оглушительным треском и визгом, а тело его чуть не расплющилось от адского давления, представляя собой одну горящую рану, сам же он наконец с какими-то искрами в глазах провалился в бездонную черную пропасть.

Он остался в живых, но способность помнить о всех вещах, которые происходили затем, он пока не восстановил. Его наверняка доставили в одну из больниц, а потом выписали. Но он не мог ничего об этом вспомнить, никто ему ничего об этом не сообщал, и, что самое невероятное, его машина, которая перенесла ужасные удары, осталась совершенно невредимой. Иногда ему казалось, что несчастного случая вообще не было в действительности, был просто ужасный кошмар. Но этому противоречило столь яркое воспоминание, собственно говоря, единственная живая картина, которая у него осталась после катастрофы. А может быть, этот несчастный случай выбил его из колеи и так глубоко проник в сознание, что все другое отошло на задний план?

Однако это предположение не могло его удовлетворить, ибо своеобразие провала в его памяти заключалось в том, что он мог хранить в своих воспоминаниях любые мысли, только не пережитое. Иногда он не знал,. что он делал пять минут назад и делал ли он вообще что-либо. Даже время не поддавалось оценке. Как мог окружающий его мир так внезапно измениться? Мир этот был совсем не плох, наоборот, но то, что он так внезапно стал другим, было жутким. Даже люди, с которыми он встречался после катастрофы, вели себя странно. Когда он с ними разговаривал, ему никто не противоречил. Ему ни разу не пришлось чего-то добиваться, и с течением времени он замечал все отчетливее, что смысл этой жизни от него постоянно ускользал. И он не видел выхода из своего пугающе гармоничного и бесконфликтного мира.

У него болела голова. Снова он проснулся с ощущением, будто он не спал, а был выключен. Каждая из его мыслей возникала из ничего. Все было как-то словно в мире грез, вызывало ощущение нереальности. Но ведь где-то должно быть что-то осязаемое, что-то такое, что придавало смысл его жизни. Однако, как он ни пытался, он ничего не мог найти.

В последнее время он часто страдал головной болью, это он мог хорошо вспомнить. Может быть, его состояние было следствием головной боли и окажется просто временным кризисом.

Боли усилились, и вдруг раздался голос. Голос женщины.

— Герберт Шлегель, вы можете меня слышать? — Впервые за все время кто-то назвал его. по имени. Он огляделся и заметил женщину средних лет. У нее был громкий и навязчивый голос.

— Конечно, я вас слышу, — ответил он вяло и удивленно.

— То, что я вам сейчас скажу, будет для вас сначала совершенно непонятным и… — Голос прервался.

— Что будет для меня непонятным? — спросил он.

— Вы уже больше не живете, вы мертвы.

Молчание.

— Как вы можете говорить, что я мертв, когда вы в то же время разговариваете со мной? — Теперь он разглядел женщину более четко, у нее было несимпатичное лицо, которое он однажды уже видел.

— Я же сказала вам, что это будет для вас сперва совершенно непонятным. Вы погибли во время автомобильной катастрофы и…

На этот раз он сам прервал ее.

— Но я же живу! Разве вы не видите? Я живу и разговариваю с вами, и я могу вас видеть совершенно отчетливо, так же как и вы видите меня перед собой.

Он не знал, как ему вести себя. Женщина, видимо, была ненормальной.

— Дайте же мне договорить до конца. Это кто-то другой, кого вы видите. Строго говоря, мертвым являетесь не вы сами, а только ваше тело.

— У вас своеобразный юмор. Не хватает, чтобы вы еще внушили мне, что я теперь на небесах.

— Нет, вы на земле. Я знаю, что будет очень трудно оставить вас наедине с истиной, я долго думала, как вас в этом убедить. Такое возможно лишь в том случае, если вы сами будете мне помогать.

Это уже не было похоже на слова ненормального человека. Он заколебался. Все как-то изменилось после катастрофы. Но поверить в то, что он мертв? Это уже абсурд.

— Я не улавливаю никакого смысла в ваших словах. Вы утверждаете, что я мертв, но я, наверное, сам должен лучше других знать, что ваше утверждение не соответствует действительности. А потом вы сами себя поправляете и говорите, что не я, а мое тело мертво, и требуете еще сверх того, чтобы я вам помог…

Снова молчание.

— Я знаю, что это почти невозможно, но, пожалуйста, попытайтесь, попробуйте поверить всему, что я вам говорю.

Женщина была взволнована, она часто дышала.

— Да, ваше тело мертво, но ваш мозг, он еще живет и находится в питательном растворе.

Что говорит тут эта женщина и чего требует, прежде всего, она от него, чтобы он в эту… чепуху, да, да, лучшего слова не придумаешь, поверил?

— Послушайте, я живу. — Он выговорил последнее слово со страстью, потом разволновался еще больше. — Я живу, вокруг меня постоянно что-то происходит, я вижу вас, и я разговариваю с вами. Кто вы такая вообще?

— Простите, я забыла представиться. Меня зовут Диана Келлер. Я сотрудница доктора Ламперта в институте трансплантации мозга.

— Никогда не слышал о таком.

— Институт создан совсем недавно. До этого у нас было очень мало практики. Мы интересуемся прежде всего теорией.

— Ну предположим, что я… что ваши слова соответствуют истине. Но как же я могу видеть вас и разговаривать с вами?

— Что касается языка, то я беседую с вами при помощи адаптера. Это значит, что биотоки преобразуются в вашем языковом центре в электрические сигналы, а те, в свою очередь, в акустические — и наоборот. Подобным образом и осуществляется наш разговор.

— Хотя я в этом ничего не понимаю, я все-таки могу себе представить, что было бы трудно построить такой аппарат, особенно в институте, который до сих пор не имел достаточно практического опыта. Где же вы взяли этот аппарат? — Он почувствовал облегчение, обнаружив в ее словах противоречия.

— Я сама разработала этот аппарат, это моя докторская работа.

— Что вы мне рассказываете? Докторская работа делается в течение нескольких лет! К чему вся эта чепуха?

— А сколько времени прошло с момента катастрофы? Как вы думаете?

— Ну, точно я не знаю, наверное, два или три месяца.

— Четыре года и два месяца минуло с тех пор. Именно такой срок понадобился мне, чтобы сконструировать адаптер.

— Четыре года… Это невозможно.

— Это действительно так.

Он не мог тут ничего оспаривать. У него совсем не было чувства времени, что было связано с потерей памяти. Эта женщина, пожалуй, своими утверждениями еще больше собьет его с толку. И зачем он ввязался в этот разговор? Он злился на самого себя. Но хуже всего было то, что в глубине души он начинал верить женщине. Он хотел бы убежать от нее, но это как-то не получалось. Ничего вдруг не стало получаться так, как он хотел.

— Ну ладно. В этом вопросе вы победили. Я не могу оспаривать эти четыре года, потому что после той катастрофы память моя сильно пострадала. У меня потеряно чувство времени, но этим вы вообще ничего не сможете доказать.

Пусть эта женщина оставит его в покое, но, прежде чем она уйдет, он уличит ее во лжи.

— Так, хорошо. Вы имеете возможность превращать мои биотоки в электрические сигналы. Тогда наверняка было бы возможно подключить и биотоки моего зрительного центра. Сделайте и покажите мне меня самого, покажите, как пульсирующий мозг плавает в мутной жидкости, окруженный бесчисленным количеством электрических проводов, покажите мне все это, и я вам поверю! Не забудьте, однако, при этом, что я вас, как и прежде, но без телевизионной установки, могу видеть.

— Это подключение, как вы называете, не получится. Зрительный нерв слишком сложен. Мне пришлось бы изготовить тысячи контактов. А на это опять потребуются годы.

— У вас, видимо, на все случаи жизни заранее заготовлены ответы. Но скажите мне наконец, как я могу в таком состоянии видеть вас и воспринимать весь окружающий мир?

— Мое изображение возникает у вас путем мысленных ассоциаций, поэтому у вас наверняка сложилось впечатление, что вы меня знали уже раньше. И то, что вы видите ваше окружение, можно объяснить тем же способом. Представьте себе, что человек вдруг полностью отрезан от окружающего его мира. Он не может ничего слышать, видеть, чувствовать, он может только думать. Спрашивается, о чем он может размышлять?

— Откуда я знаю? Может быть, мозг вообще не сможет больше думать, а будет постепенно деградировать.

— Конечно, он будет деградировать, но все-таки не сразу.

— Да, это верно.

— Так что же будет делать мозг?

— Ну, что вы спрашиваете? Конечно, он будет размышлять о прошлом.

— Точно. Именно это он будет делать. Он будет раздумывать о прошлом, делать выводы и черпать из этого представления, он начнет грезить, сам не замечая того.

— Что вы имеете в виду?

— Очень просто. Разве вам не приходилось видеть сны?

— К чему этот вопрос?

— Вам во сне никогда не приходило в голову, что вы видите сон?

Только теперь у него вдруг появилось такое ощущение, как будто прямо перед ним глухо падает на землю занавес, и его ошеломила ужасная догадка.

— Почему вы не отвечаете?

— Нет, мне никогда такое не приходило на ум, — с трудом выдавил он слова. У него закружилась голова.

— Господин Шлегель!

Он молчал. Детская игра превращалась в горькую правду. И паника, которую он до этого смог побороть, опять охватила его. Диана Келлер была права, она была права… Он чувствовал свое жалкое ничтожество.

— Одно только я хочу вам еще сказать. Вы живете в иллюзорном мнре, и все вокруг вас ’только плод вашей собственной фантазии.

Он не отвечал. В нем все сломалось. Гармония его мира была разрушена, уничтожена чем-то таким, что было воплощено в этой Диане Келлер. Правда была неумолима.

Диана Келлер, казалось, поняла его состояние, когда сказала:

— Подождите немного, господин Шлегель. Вам будет значительно легче перенести правду после того, как вы осознали ее.

Он все еще молчал. Значение каждого слова, которое произносила Диана Келлер, утонет в бесконечно равнодушном океане правды, его правды.

— Будет лучше, если я вас оставлю одного. Вас нельзя переутомлять нашей аппаратурой. Завтра я приду опять.

Затем она исчезла. “Завтра”, что за понятие в мире без времени! Он почувствовал себя вдруг одиноким, вокруг него зияла пустота, эта бесформенная конструкция безысходности. У него было такое чувство, как будто ему вырвали язык, выкололи глаза и проткнули барабанные перепонки. Он попал в Ничто, которое никогда не перестанет быть Ничем. Мысли его, шатаясь, уходили в пустоту, сталкивались друг с другом, и он сам был для себя всем.

Теперь ему было ясно, что мир, в котором он жил после катастрофы, не являлся реальным миром. Это был его мир, мир его представлений, его индивидуальный мир. Поэтому и люди были такими, какими он их хотел видеть. Они были такими же, как и он сам. Их ответы были его ответами, их вопросы были его вопросами, их действия его действиями. И он все время разговаривал только с самим собой, был постоянно один и не подозревал об этом большом ужасном Ничто…

Зачем Диана Келлер вырвала его из этого воображаемого мира? Разве его мозг не выбрал правильный путь, разве он не попытался сохранить себя и создать себе жизненную сферу в этой ужасной пустоте? Почему Диана Келлер разрушила эту гармонию? Ради чего? Он возненавидел эту Келлер, он возненавидел ее так, как и это Ничто, окружающее его. Оба сливались вместе, и он в своем жалком состоянии находился в их распоряжении. “Вам будет значительно легче перенести правду после того, как вы осознали ее”, — сказала она. Что знала эта персона о его правде? Он был подопытным кроликом, объектом докторской работы. Скорее всего Диана прославится благодаря ему, а он беспомощен как мертвец. И почему не раскроился его череп во время этой катастрофы? Это настоящий ад — вести существование в виде живого трупа…

Постепенно он взял себя в руки. Мысли его стали спокойнее, а его полное ненависти бессилие уступило место ясным, логическим рассуждениям. Что же дала ему его огромная иллюзия? В конечном счете также лишь Ничто, хотя с образами и голосами, но в конце наступила бы деградация его мозга, то есть его самого. Новая же ситуация сделала возможным контакт с реальным миром. Сначала с Дианой Келлер, позднее, может быть, с его друзьями, а когда-нибудь он, возможно, опять сможет видеть. Были многие “может быть”, много новых надежд. И это тоже дала ему Диана Келлер. Но хватит ли этих надежд, чтобы смочь жить дальше, или поток Ничего окажется сильнее? Лучше ли умереть раз и навсегда, или у него есть еще какой-то шанс?

— Здравствуйте, господин Шлегель. — Он долго ждал этого, и все же слова прозвучали внезапно.

— Я слушаю вас. — В голосе его дрожало ожидание.

— Как вы себя чувствуете? Наверно, это были для вас тяжелые часы?

— Часы для меня не существуют. Я не чувствую, когда что началось и когда что закончится. Я, правда, попытался определить секунду, а потом минуту, чтобы знать, сколько длится час, но это оказалось бессмысленным. Время мое стоит не двигаясь. Мне казалось, что я ждал вас целую неделю. Мне стоило труда побороть мысль о том, что с вашим прибором что-то случилось.

— Если хотите, я могу подключить к вам генератор импульсов. Тогда у вас будут акустические часы. С различными импульсами для минут и секунд.

— Это действовало бы мне на нервы, если бы я постоянно слышал время.

— Мы можем подобрать настолько слабые сигналы, что вы не будете ощущать тиканья если об этом не будете думать: примерно как в обыкновенных часах.

Эта мысль захватила его. Это значит, что он на какой-то отрезок времени вырвется из своего Ничто, заполнив этот отрезок чем-нибудь полезным.

— Ну что вы скажете?

— Это великолепно…

Диана Келлер засмеялась, она радовалась, что он нашел это великолепным.

— Скажите мне, что вы хотите сделать со мной? — спросил он настойчиво.

Она вдруг посерьезнела. Ему стало это ясно по ее молчанию.

— Я хочу, чтобы вы жили.

— Жить! Какая ирония по отношению ко мне. Что это за жизнь, когда не имеешь тела! Какие у меня шансы жить по-настоящему?

Она опять замолчала.

— Есть для вас один шанс. Знаете ли вы, что такое киборг? — спросила она затем.

— Киборг? Не знаю.

— Киборг представляет собой искусственное тело, это машина с человеческим мозгом.

— Вы хотите сказать, что у меня опять будет тело?

Диана Келлер ответила не сразу.

— Тела, какое вы, имеете в виду, не будет. Во всяком случае, на первых порах. Понимаете? Даже при нынешнем уровне наших знаний пройдет много времени, прежде чем мы сумеем построить для вас искусственное тело. Мы не можем допустить, чтобы ваш мозг находился в бездействии такое длительное время. Поэтому у вас не будет тела робота.

— Но тогда чего же вы хотите? — Он почти перестал владеть собой.

— Видите ли, — попыталась успокоить его Диана Келлер, — телом для вас были бы уже несколько рецепторов, наподобие тех, какими вы уже теперь обладаете. Сюда еще надо добавить манипуляторы. Только вы не думайте, что это будут руки. Если сказать короче, мы думали о том, чтобы из вас и компьютера создать симбиоз и дать вам тем самым творческую свободу действий, конечно, только в известных пределах.

В нем нарастал протест. Эти планы совершенно не соответствовали его представлениям. Мог ли он вообще оказывать влияние на свою жизнь?

— Значит, вы хотите низвести меня до уровня машины? — крикнул он в бешенстве.

— Что вы такое говорите, господин Шлегель! Мы не хотим низводить вас, хотим вам просто помочь!

— Кто это “мы”? — Он решил наконец заглянуть за кулисы.

— Это коллектив исследователей. Профессор Ламперт, я и еще пять сотрудников. — Диана Келлер, казалось, обиделась. — Многие люди хотят, чтобы вы жили, а вы нам не доверяете. Почему?

Этот вопрос попал в цель.

— Я боюсь, просто боюсь. Я чувствую себя мячом для игры, и этот мяч куда-то бросают. Я не знаю, к чему все это приведет. Вот, например, коллектив исследователей, который мною занимается, но, кроме вас, я никого не знаю. Мне так же неясно существование в симбиозе с компьютером. Разве можно жить, применяя в какой-то степени понятие “жизнь” по отношению ко мне, если нельзя развивать свою личность, если чувствуешь, что все служит только одному принципу — сохранить жизнь любой ценой, и больше ничего?

Она молчала.

Почему он не доверял ей? Она ведь старалась. Он чувствовал это. В конце концов, она убила четыре года на эту аппаратуру.

— Есть такие вопросы, на которые можно дать ответ только самому себе, — сказала спокойно Диана Келлер. — Вы пока еще мертвы, господин Шлегель, и на вопросы жизни вы, будучи мертвым, не сможете ответить.

Кем, собственно говоря, была эта женщина, что он знал о ней? Ничего. И она ничего не знала о нем, во всяком случае, не более того, что написано в его истории болезни. И все-таки она, кажется, знала его лучше, чем он сам себя, в этом она превосходила его. Разве он хоть раз как следует подумал о своей жизни? Может, это были не только последствия катастрофы, а тот образ жизни, который он вел раньше, до катастрофы, и все это ослабляло его позиции перед этой женщиной. Вполне возможно, что и тогда он уже существовал лишь в маленьком мирке своего “я”. А теперь кто-то приходит и требует, чтобы он жил. Эта женщина знала точно, чего она хотела.

— О чем вы раздумываете? — спросила Диана Келлер.

— О жизни. И как она пойдет дальше. Что предусматривает эта исследовательская программа?

— Программа еще вообще не разработана. Вы сами должны участвовать в ее составлении.

— Я? — Он был удивлен. — Но я ничего в этом не смыслю.

— Научитесь. Вы не мяч для игры, если вы сами этого не хотите, и от вас зависит новое открытие вашей личности.

Не слишком ли много она обещала ему? Какая была бы польза от того, что он мог бы распоряжаться собой, если обстоятельства налагали на него ограничения?

Диана Келлер продолжала свои объяснения.

— Мы будем двигаться постепенно, подготавливая вас к умственной деятельности. Сначала мы сможем работать только на акустической базе. Через один—два месяца в вашем распоряжении будет компьютер, реагирующий на ключевые слова. Затем вы сможете по желанию подключать радио или наговаривать на магнитофон, в некоторой степени делать заметки. И “импульсные часы” станут излишними. У вас будет много возможностей. Например, вы сможете звонить по телефону. А затем вы сможете работать вместе с компьютером, решать задачи и выполнять поручения.

— Где же вы возьмете подобный компьютер? — Его испугали расходы, они заставили усомниться в реальности проекта.

— В Москве, уже имеется нечто подобное. Сейчас строится дубль.

Только теперь ему стало ясно, какие усилия стояли за его воскрешением. С ужасающей отчетливостью он осознал свою ответственность. За ним стояло не только несколько исследователей, нет, за ним было все общество. Теперь речь шла не только о нем. Речь шла о многих людях, трудившихся ради него, и о том, имела ли смысл вся их работа.

— А если все это окажется напрасным? Самая современная техника все равно не сможет заменить мне человеческую жизнь, — сказал он торопливо.

— Конечно, нет. Вы сами должны внести решающий вклад в решение этой задачи.

— К жизни относится не только выполнение задачи, не только удовлетворение от работы. Понятие счастья охватывает многие компоненты.

Слова эти прозвучали судорожно, почти умоляюще.

— Счастье проистекает из того дела, ради которого живешь, — возразила Диана Келлер.

— Не только это. Это и женщина, смех, радость по пустякам, наслаждение вкусными блюдами и большое количество других вещей — вещей, которые для меня недоступны. Иссякли бесконечно многие малые ручейки, которые питают большую реку жизни. Откуда мне черпать те силы, которые нужны для решения задач? Я все время как-то один, и то, что лежит вне моей аппаратуры, будет всегда для меня “другим”.

— Чего же вы хотите? Рая? — Диана Келлер знала, что она не имела права проиграть эту битву, которая решала все. — Рая вы нигде не найдете. Конечно, ваша будущая жизнь будет не той, что прежняя. Прежней ждать напрасно. Но вы будете открывать новые малые источники, как это делали и раньше.

Она говорила очень горячо.

— А гарантии?

— Их нет! — почти крикнула Диана Келлер.

Молчание.

Он расстроился, что опять обидел ее. Она не заслужила этого. “Что она за женщина?” — думал он. Он ни единого раза не победил, все время последний ход был за ней. Может быть, все действительно зависело только от него? Может быть, эти постоянные поражения были как раз доказательством того, что его позиция была неправильной? Он ведь раньше искал шанс, а теперь не хотел воспользоваться им. Какая же альтернатива была у него? Назад в Ничто, которое он уже отбросил во время разговора с Дианой Келлер? Нет, он должен был согласиться с этой жизнью, полезной жизнью, которая давала ему новые надежды. После четырехлетнего состояния транса он впервые опять поспорил с человеком, принял уже решение, и он знал, что это было лишь началом. Нет, он не хотел быть мертвым, не хотел принадлежать этому ужасному Ничто. У него была ответственность, задача, и вокруг него были люди, остальные люди.

— Мне очень жаль. Мне надо держать себя в руках, — сказала Диана Келлер, извиняясь. — Но каждый путь, лежащий по ту сторону границ нашего понимания, труден, и многие люди продолжали бы жить, если бы им спасли мозг. Мы ничего не сможем отобрать у смерти и вернуть жизни, если мы иногда не будем переходить эти границы.

— Зачем вы просите у меня извинения? Вы же мне помогли. Будет очень трудно, но я хочу жить. Вы дали мне для этого силу. И я благодарен вам за это.

— Нет, прежде всего вы обязаны этим самому себе. У вас нашлось мужество жить после смерти, — возразила она. — Завтра я принесу наброски программы, а затем смонтирую импульсные часы на адаптере.

— Не забудьте включить в программу телевизионную установку. Если я должен учиться, то мне надо видеть, а я хочу видеть вас. — Она определенно была молода, и не было у нее несимпатичного лица, видевшегося ему в его фантазии.

— Значит, до завтра.

Затем она исчезла. Так же, как и за день до этого. Но на этот раз “завтра” больше не было неопределенным понятием, ибо эта ночь без времени будет последней. Теперь уже скоро ночное время будет разложено на многие обозримые части равномерным ритмом импульсных часов, и ужасающее Ничто получит теперь границы и станет обозримым. Он победил своих самых ожесточенных врагов — Время во всей его бесконечности и безграничное Ничто; вместе с Дианой Келлер. Все в ней вызывало его восхищение — ее излучающая симпатию сила, пока для него полная тайны, ее мужество и готовность посвятить себя ему, и ее ум, благодаря которому она убедила его. Люди должны быть не такими, как в его нереальном мире грез, а такими, как Диана Келлер, — непостижимыми в глубине своего сердца и неисчерпаемыми в любви к жизни.

Вольф Вайтбрехт

ИМАГО

Перевод Т.Николаевой

Я еще сижу в предварительном заключении, однако надеюсь, что. это чудовищное обвинение в убийстве рухнет при открытом слушании дела. Я должен благодарить всех, кто помог мне в этом неслыханно сложном положении.

Пресса повела себя скандально. Поэтому я решился написать сам. Не газетную статью, которую можно было бы сократить, извратить, а рапорт Королевскому Обществу Натуралистов Великобритании, членом какового я имею честь состоять. Будет ли он опубликован или его положат под сукно — это на совести лиц, которые будут читать его. Я уверен, они опубликуют его…

Я, Эрнест Стэнли Стэнбери, профессор биологии в Кембридже, обвиняюсь в преднамеренном убийстве сына сэра Арчибальда Маккорни, ушедшего на пенсию профессора зоологии в том же самом уважаемом университете Его Величества. Стэнбери убил Маккорни-младшего, это читал любой прохожий на улице. Это было главным сообщением во всех телепрограммах и радиоизвестиях. И в нем мое показание: да, я преднамеренно уничтожил существо (как утверждает сэр Арчибальд, его сына), но я заявляю, что это был монстр, чудовище, неизмеримая опасность для человечества.

Меня обвиняют, что я фанатичный мистик, что я завидовал сэру Арчибальду, что я будто бы отбросил естествознание на десятилетия назад… Не имеет смысла перечислять все оскорбления. Важно лишь то, что я буду оправдан, и не за отсутствием доказательств…

Однако я боюсь, что меня захлестывают эмоции. Мои рапорт Королевскому Обществу должен быть выдержан в лучших традициях старой британской рассудительности и деловитости. Итак, я начинаю заново.

В нашем Кембриджском университете существует похвальный обычай: каждый ординарный профессор лично опекает уволенного на пенсию коллегу. Это не только в интересах стариков, а и в интересах университета в целом. Они приглашаются на все важные консилиумы, появляются в большом количестве и радуются, что их еще почитают. И часто их голос имеет вес при принятии решения. Уже несколько лет моим эмеритом, как мы обыкновенно в шутку говорим, был сэр Арчибальд. Между биологией и зоологией есть профессиональная связь, и мне доставляли большую радость не слишком редкие встречи в тихом поместье сэра Арчибальда.

Он слыл оригиналом: неженатый, из зажиточного рода, он посвятил всю свою жизнь исследованию насекомых. Это был долгое время, без сомнения, величайший энтомолог объединенного королевства, если даже не всей Европы. Его работы о гормонах метаморфизма сделали его всемирно известным. И даже а преклонном возрасте он умел чрезвычайно живо и интересно рассказывать. Когда я сидел с ним перед камином, он имел обыкновение величать меня не иначе как “молодой друг”. Он устраивался в кресле, согнув худые ноги так, что, казалось, колени прорвут брюки, — чашка чая в руке, веселые складки вокруг глаз, прежде голубая радужная оболочка которых потускнела от старости, — и рассказывал, рассказывал…

Жил он неплохо. Слуга, повариха, лаборант, садовник и одновременно шофер его допотопного лимузина: это был почти что совершенный тип английского аристократа, который по предписанным правилам с достоинством ожидал своего последнего часа.

Мое последнее посещение сэра Арчибальда совпало с его юбилеем — ему исполнилось восемьдесят лет, точнее, я появился как поздравитель от университета по поручению последнего, только это было на следующий день после его дня рождения, чтобы прошла вся надоедливая обременительная семейная суматоха, как он сказал по телефону, и мы могли бы снова поболтать в тишине. Я не возражал, потому что ценил его умные, иногда острые речи больше, чем болтовню с леди X и сэром Y, которые не блистали ничем, кроме родства с сэром Арчибальдом.

Незадолго до этого я возвратился из Соединенных Штатов и записал для юбиляра несколько милых историй. Я взял с собой также изящный лазерный аппарат карманного размера, новую модель, которую государственный секретарь наук в Вашингтоне прямо-таки навязал мне. “Вы должны непременно иметь такую вещь, — сказал он, — иначе я не уверен в том, что вас не похитит какая-либо банда гангстеров, чтобы шантажировать — не с целью выкупа, а чтобы упрятать вас и заставить на себя работать”. Якобы существуют целые научные центры, о существовании которых знают, но против которых ничего не могут предпринять, чтобы не повредить находящимся там в неволе ученым.

Но тут же он успокоил меня: мафия как раз ведет переговоры об образовании научного треста, который должен объединить все государственные и частные университеты под главенством cosa nostra. Его шеф, конечно, был бы больше уже не гангстер, а, должно быть, младший государственный секретарь…

Я был уверен, что история эта доставит старику удовольствие. Он уже давно считал американцев недостойными самоуправления. Даже Вашингтона он считал бунтарем, разновидностью Робина Гуда современности.

Сэр Арчибальд встретил меня радушно, с достоинством принял по случаю своего восьмидесятилетия чеканный жетон Кембриджского университета, и вскоре мы, следуя традиции, сидели в чайной комнате у камина. Он казался мне более оживленным, чем обычно: кожа слегка порозовела, несмотря на бесчисленные морщинки и складки; может, он вчера выпил со своими обожаемыми родственниками слишком много портвейна?


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15