Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Параллели. Сборник научно-фантастических произведений

ModernLib.Net / Научная фантастика / Сборник / Параллели. Сборник научно-фантастических произведений - Чтение (стр. 4)
Автор: Сборник
Жанр: Научная фантастика

 

 


Лишь благодаря последним резервам своих сил мне удалось раскрыть рот для крика. От натуги я выдавил кадык из шеи, но никто не сжалился надо мной, напротив, к слонихе присоединился еще объевшийся бегемот.

Я уже собрался сдаться на милость судьбы, когда чудовищный груз отпал от меня, как насосавшаяся пиявка, а звук открывающегося люка наполнил мою душу еще никогда не испытывавшимся мной чувством благодарности.

Шатаясь, я выбрался наружу — восставший из мертвых. Никогда больше, ни за какие богатства галактики не переступлю я порог этой камеры пыток. Я дотащился до того места, где еще перед спуском в сниго-камеру успел заметить что-то плоское для сидения. На ногах моих словно висело по центнеру, я отдувался в изнеможении. Слава богу, альдебараниты в последнюю минуту, кажется, услыхали мой вопль о помощи!

— Уф! — Я рухнул на низенькую скамейку, точнее, на то место, где по моим понятиям, она находилась. О своем заблуждении я понял тогда только, когда мое седалище провалилось вниз на полметра ниже запланированного и заныло от боли. Мой помутневший разум еще не успел как следует все это переварить, как ко мне подошел широко расставивший руки альдебаранит и со всей сердечностью провозгласил:

— Добро, пожаловать в хрустальный рай Солнца Мира, достопочтенный гость! Желаю вам приятного пребывания у нас!

Ужасное подозрение охватило меня и заставило тут же принять вертикальное положение.

— Как? Что такое? Я думал… — с трудом выдавил я, и снова мой лоб от страха покрылся липкие потом.

— Да, да, путешествие немного утомительно, — сказал дынеголовый.

Все еще не веря, я осведомился:

— Я действительно в системе Мира? — А когда он дружески подтвердил, спросил с наигранным спокойствием: — А как мне попасть обратно на Альдебаран?

Не может того быть, чтобы он не заметил, как дрожал мой голос. Он посмотрел на меня, будто я спросил его о количестве его носов. “Точно так же”, — ответил он. Для него это было естественнейшей вещью в мире.

…Несколькими минутами позднее он объяснил мне, что после его ответа я упал плашмя, как сложившаяся стремянка.

Избавьте меня от описания моих душевных мук! Что мне еще оставалось, кроме как примириться с не-преодолимыми фактами.

Несколько мгновений я серьезно взвешивал, не остаться ли мне на этой планете, попросив у альдебаранитов работу, но мысль о моем несчастном Антее побудила меня отказаться от этого намерения.

Ну и ладно, раз уж я здесь, могу же я спокойно осмотреть это хрустальное чудо.

Когда я, мало-мальски оправившись, покидал сниго-станцию, из утомленной груди моей исторгся вопль безграничного воодушевления. Утыканный бриллиантами собиратель хрусталя был бы бедным светом свечи перед сверкающим великолепием планеты.

Под ногами хрустели блестящие осколки минералов, словно я шел по замерзшим волнам ослепительного на солнце сказочного моря. Гигантские хрустальные блоки были словно облиты акварельными красками, а вершины стекловидных гор в свете заходящего Мира ослепительно блестели, словно жидкое золото.

Али-Баба наверняка был так же восхищен, когда после своего знаменитого “Сезам, откройся!” узрел сокровища сказочной горы.

Это было мерцание, блеск, искрение, свечение и излучение? Правда, надо всем этим витала приглушенная затхлая вонь, которая порой исходит от грязных носков.

Запах становился таким назойливым, что я поднял голову и попытался, принюхиваясь, определить источник зловония. Поворачивая слева направо свой орган обоняния, я шел по хрустальному миру, не обращая внимания на дорогу.

Когда я споткнулся об обломок хрусталя размером с футбольный мяч, я получил ужасный удар по носу. Утерев слезы, брызнувшие из глаз, я ощупывал свой онемевший обонятельный орган и даже забыл на время об отвратительном запахе. В большом же пальце, которым я ударился о хрустальный обломок, я ощущал всего лишь легкое жжение. Насколько хватал глаз, кругом не было видно никого, кто мог бы меня так предательски хлопнуть по носу. Может, я натолкнулся на почти прозрачного газофага?

Оглядываясь по сторонам, я обнаружил выпуклую отражающую поверхность на лопнувшем октаэдре и в этом зеркале — искаженное изображение своего лица. Вид был такой, что я зарычал: мое лицо напоминало надутый воздушный шар, а нос имел поразительное сходство с моим большим пальцем ноги.

Согласен, меня легко рассмешить. Даже неприхотливые шутки растягивают мой рот в улыбке. Неудивительно, что в комнате смеха я иной раз просто сотрясаюсь от судорог.

Следующая зеркальная поверхность, попавшаяся мне, походила на хромированную стиральную доску. Игра начинала меня затягивать. Мое собственное изображение ухмылялось мне словно с экрана испорченного телевизора — с оттопыренными ушами, заостренным черепом и оригинальным носо-пальцем.

Теперь мне не терпелось увидеть — с нарастающим интересом — мое искаженное отражение в хрустальных гранях. Равномерно выпуклые плоскости разломанного светло-зеленого камня представили меня стоящим на голове.

Случаю было угодно, чтобы мой нос упорно принимал форму большого пальца. Представьте себе — посреди лица пухлый мясистый палец!

Я предался фантазии и не без удовольствия рисовал себе картины, какие преимущества появились бы у меня, находись мой правый большой палец, которым я перед этим хотел убрать с дороги обломок хрусталя, действительно на месте носа.

Прежде всего переместился бы на новое место упорный мозоль, мучивший меня вот уже несколько недель и на каждом шагу отзывавшийся колющей болью. На лице он уже не имел бы такой возможности безжалостно напоминать о несовершенстве человеческого тела.

Мне не нужно было бы сильно обрезать ноготь, и я мог бы отрастить себе настоящий ястребиный клюв.

Хихикнув, я принялся искать очередную зеркальную поверхность.

Странно, на моем лице, на фантастическом носо-пальце красовался толстый прыщ, удивительно похожий на мою мозоль! Одновременно, озадаченный, я установил, что мой постоянный мучитель во время ходьбы действительно не давал о себе знать! Не веря себе, уставился я на собственное отражение.

Дикое подозрение медленно просачивалось в мое сознание. Я мял и массировал свой деформировавшийся орган обоняния и с ужасом отметил, что в этот же самый момент кто-то пожимал мой большой палец на ноге! Скажите, вы видели когда-нибудь человека, у которого спинка носа обросла роговым пальцевым ногтем?

Разум мой решительно отказывался слепо доверять осязанию кончиков пальцев. Словно преследуемый дьяволом, метался я между издевательски поблескивавшими кристаллами в поисках мало-мальски плоской грани, которая подтвердила бы мне, что я стал жертвой простого самообмана. С изогнутых, волнистых, ребристых, выпуклых зеркал на меня смотрели отвратительные рожи, демонические маски.

На меня напал страх. Затравленный, я сел на один из кубообразных кристаллов, чтобы отдышаться, и тупо уставился перед собой. Мой правый ботинок с какой-то магической силой притягивал мой взгляд. Руки мои словно сами по себе потянулись к шнуркам. Я разрывал и вытягивал их все быстрее, дрожащими пальцами стащил ботинок с ноги и удрученно стал рассматривать сырое темно-красное пятно на том месте, где под носком должен был быть палец.

Я едва отваживался коснуться носка, и, когда все же рывком стащил его с ноги, я увидел вместо пальца мой разбитый, кровоточащий нос…

Мнимый удар по лицу, противный запах — теперь все получило свое объяснение.

Нет, не все. Каким образом мой нос оказался в свернувшемся кольцами носке, а правый большой палец с мозолью на его месте — вот это я никак не мог объяснить.

После всего пережитого у меня даже не осталось сил отдаться надлежащему отчаянию. Машинально я натянул носок на нос, а сверху ботинок, после чего совершенно апатично побрел в направлении сниго-станции. В пути я неоднократно чихал, наверно, в ноздрю попали шерстинки. К неприятному запаху в своем носке я уже давно привык, это было не самое страшное.

На сниго-станции меня опять встретила взрезанная дыня, у которой невидимая рука отхватила ломоть. С опущенной головой поведал я о своем несчастье.

— Успокойтесь, высокочтимый земной гость, это типичный случай подснигания. Мы это — раз, два, три — приведем в порядок. Только перед этим надо уладить некоторые незначительные формальности, — сообщил альдебаранит с ослепительной улыбкой, и моя подавленность улетучилась, уступая место надежде на скорое восстановление моей обычной внешности.

Подснигание? Об этом что-то рассказывал тот, первый, альдебаранит.

Проклятье! Значит, именно своей неистребимой забывчивости обязан я тем, что при ходьбе загребал не ногами, а своим неуклюжим носом.

Альдебаранский человечек подвинул ко мне чересчур пухлую, по моим представлениям, стопу формуляров и попросил меня поточнее их заполнить. Возня с бумажками издавна претила мне, и перспектива убить целый вечер на это занятие немного приглушила мой вспыхнувший было оптимизм.

Тут требовалось перечислить обычные данные о моей личности в четырех экземплярах, составить прошение на дозированное подснигание с двумя копиями, обрисовать состояние здоровья и перенесенные болезни за последние три года и — сие было важнейшим — детально описать процессы, происходившие во время снигания. Последний формуляр — в пяти экземплярах.

Пока я писал все это с нарастающей тошнотой, в моей левой ноздре зачесалось. Я потер ногой об икру другой ноги, но это ничего не дало.

— А-апчхи! — прогремело под столом. При этом мое тело так сотряслось, что ручка прокатилась по последнему формуляру, оставив отчетливый зигзаг на бумаге. Сперва я хотел попросить новый бланк, но потом сказал себе: чушь, тут каллиграфию никто и в грош не ставит.

С формулярами под мышкой я пошел в соседнюю комнату. Работавший там альдебаранит тщательно изучил мои данные и с многообещающей улыбкой вложил в мою руку четыре следующие бумаги.

— Прошу вас, дорогой землянин, будьте так добры, изложите на бумаге как можно подробнее ваш жизненный путь.

— Да к чему вам мой жизненный путь? — спросил я, энергично борясь с недружелюбным тоном, который угрожал окрасить мой голос.

— Для картотеки, добрый друг, для картотеки. К сожалению, это неизбежно, к моему большому сожалению.

Копировальной бумаги у альдебаранитов, к удивлению, не водилось, и потому я должен был, как и в первый раз, каждый лист неоднократно переписывать.

Сравнение с Венгрией казалось мне теперь односторонним; я чувствовал у альдебаранитов налет прусского бюрократизма.

Но вы ошибетесь, если решите, что затем наконец-то началось мое надснигание. Ничуть не бывало! Этажом выше меня принял третий альдебаранский чиновник, ведающий сниганием, который с хорошо поставленной и постепенно пробуждавшей мою желчь дружественностью осведомился о моем молекулярном строении. Но чтобы он не рассчитывал здесь ни на какой успех, я обрадованно сообщил ему, что ничего не знаю об этом и, следовательно, ничего не могу заполнять.

Мое ребячье торжество длилось весьма недолго. Озабоченное лицо “дыни”, в которой уже не было никакого надреза, подсказало мне, что близятся новые неприятности.

— Так, так… Значит, никакого молекулярного строения… Как может такое быть, уважаемый гость? — спросил он необычайно серьезно.

Я, конечно, ничего не подозревал, как Антей, собиравшийся позавтракать хомяком.

Его объяснение гремело у меня в ушах как трубы Иерихона. Молекулярное строение должно определяться перед каждым сниганием, чтобы могла быть осуществлена своевременная и направленная корректировка нередко возникающих при этом способе передвижения подснигающих эффектов, нарушений на сниго-отрезке или дефектов в снигательных механизмах и обусловленных этим уродств. И совсем непонятна халатность коллег в альдебаранском центре снигания — как это они могли забыть об этом.

— Да, теперь остается только одно, мы должны отважиться на слепое снигание, — завершил он свои выкладки. Потом он еще перелистал мои отчеты и заметил: — В общем, вы в своем понятном волнении забыли прижать правое ухо к стабилизирующему столбу… Да, теперь нам надо попробовать компенсировать ущерб подобной же ошибкой.

Его вечные: “Да, нам остается… Да, мы должны… Да, можно… Да, было бы лучше…” — давили на меня как кошмар. Но в конце концов это дело далеко не каждого — чихать ногой, так что я на все согласился, что он предлагал.

И вот я снова стою на коленях в сниго-камере, обвив руками столб и тщательно следя за тем, чтобы правым ухом не приблизиться к стабилизатору. Впервые я занял без осложнений место у прибора, не считая небольшого недомогания. Теперь у меня было состояние, как у пациента, которому дантист говорит: “Откройте рот, пожалуйста!”

Сначала снова появилась слониха, чтобы удобно устроиться на моем черепе. Затем пришел на свидание бегемот с излишками веса минимум в пять центнеров, мой позвоночник трещал, и я орал. Как и положено,

Когда люк открылся, я в первую очередь закричал, чтобы мне дали зеркало. Уже проинформированный дынеголовый на планете Альдебаран спешно притащил большую хромированную пластину и виновато спрятался за ней. Только ручки были видны справа и слева.

Сперва я заметил, что хромаю. Моя левая рука хлопала при каждом шаге о землю. Нос вместе с ботинком и находившейся в нем же ногой свисал с левого плеча.

Над моими дрожащими от ярости губами поблескивал обломанный ноготь большого пальца…

Последовавшее вслед за этим подснигание поменяло правую ногу на правую руку, так что из камеры я вынужден был ползти.

Затем я обнаружил в своей новой фигуре свое левое ухо около носа, а второй палец около левого виска.

Когда я в четвертый раз по-тюленьи выползал из камеры, мне пришлось собравшимся между тем большой толпой и озадаченно глазевшим альдебаранитам лишь с помощью предъявления своей визы растолковать, что я их горячо любимый земной гость, так как моя голова сидела на месте левой руки, в то время как шея переходила в руку с носом и ухом, а затем в ногу.

В довершение ко всему, вместо колен у меня были локти, в шее появилось колено, а между правым ухом и подбородком выставился палец.

Альдебараниты оживленно дебатировали, не должны ли они решиться на последний эксперимент, и спрашивали о моем мнении. Однако я не в состоянии был отвечать, так как мой рот нашел свое новое место на спине, на которой я весьма неловко лежал, потому что под лопатками торчали мои худые пятки.

Поэтому я только кивнул угрюмо головой, высовывавшейся из засученного рукава пиджака.

После последнего снигания — уже и не знаю, было это под— или надсниганием — я спешно собрал свои пожитки и собрался удирать. Моя голова снова находилась между плечами, руки, ноги, уши, рот, пальцы — все снова было на месте.

Что мне палец ноги, торчащий посреди лица! Меня ждало худшее! При очередном снигании мой вечно урчащий желудок мог поменяться с моим уже ненужным мозгом, что мне обеспечило бы пожизненную мигрень. Или мои волосы разместились бы между пальцами ног, где я больше всего чувствителен к щекотке, — да я и часа не прожил бы тогда!

После небольшой тренировки я бы научился бегать с носом на ноге, чтобы не заработать хроническое кровотечение, а менять ежедневно носки доставило бы не столь уж много затруднений.

Когда я проходил сквозь паспортное бюро и отдел виз, я слышал, как альдебараниг, который в начале моего отпуска первым меня встретил, приветствовал только что прибывшего крионида:

— О, дорогой гость! Сердечное добро пожаловать! Мы горды приветствовать у себя представителя вашего чудесного, неподражаемо прекрасного рода. Окажите же нам честь…

Я быстро отвернулся. Нет, то сравнение с “галактическими мадьярами” было оскорблением для действительно гостеприимных и искренних венгров, у которых я гарантированно провел бы свой следующий отпуск с самодельным вином и свежими булками.

Туда удобно долететь на самолете.

Никаких снигании и струтения.

Никаких хрустальных миров.

Правда, одно я должен был еще уладить на Альдебаране. Я купил моему соседу Реджинальду, неисправимому холостяку, альдебаранского домашнего робота. Должен же он тоже что-нибудь иметь от моего отпуска.

Когда спустя пять месяцев я вернулся после косметической операции и снова гордо нес свой шишковатый нос по нашему переулку, я проходил мимо двери Реджинальда,

Отчаянные стоны моего соседа вызвали у меня лукавую улыбку. Грубый неестественный голос перекрывал его стенание комплиментами. “О, все пересиливающее солнце человеческого духа, если бы я нижайше смел просить тебя приподнять твою совершенную ногу с твоего с богатым вкусом сделанного ковра, чтобы я веником, который твое универсальное предвидение выбрало с поразительной точностью из многообразия предлагаемых очистительных приборов…”

Кстати, Реджинальд больше не бывает у меня, к большому удовлетворению моего сиамского кота, снова переполненного чувством собственного достоинства.

Иоганна Браун, Гюнтер Браун

ОШИБКА ХУДОЖНИКА В ГАРМОНОПОЛИСЕ

Перевод Ю.Новикова

Сначала следует рассказать о нравственном шоке, потрясшем жителей Гармонополиса, когда они обнаружили опустошенными мясные и колбасные прилавки в торговом центре на Одеонплац. При этом электронное табло показывало графу “наполнены”, но из ларей было похищено все их содержимое. Свидетельством похищения остались несколько обглоданных костей, лежавших перед ними на плиточном полу. Проверка электроники показала ее исправность, в цепи поставок от изготовителя мясопродуктов до холодильных шкафов не обнаружилось ни одного пробела.

Вот уже 172 года в городе не совершалось ни одного преступления, даже мелкого. Поэтому стало обычаем держать и ночью двери торгового центра открытыми, как и вообще все двери.

На общественных собраниях был поднят вопрос, нужно ли с этого момента держать двери на запоре. Это было единодушно отклонено, несмотря на риск, что похититель, использовавший доверие горожан, снова воспользуется открытыми дверями. Подробно обсуждалось, не позволяет ли случившееся говорить о каком-либо дефекте психики у разбойника. Психолог доктор Гермштедт так обосновывал эту точку зрения: есть реликты сознания, которые внезапно прорываются, словно из темной глубины, о которой даже сам преступник может не подозревать. С каждым может случиться, что неожиданно ночью эти его дремлющие на дне реликты выступят на поверхность. Но как только они становятся известными, с ними можно совладать.

Все без исключения граждане захотели подвергнуться исследованиям на глубинные реликты. Д-р Гермштедт указал на то, что научными методами анализа наличие глубинных реликтов не может быть с достоверностью доказано.

Поэтому горожанам ничего другого не оставалось, как надеяться, что этим единственным ограблением мясных прилавков глубинное влечение удовольствуется. Д-р Гермштедт сказал, что, по его представлениям, которые он, правда, почерпнул из книг, подобная преступная склонность тяготеет к повторению. Однако он тоже был за то, чтобы двери оставались открытыми, в том числе и двери торгового центра на Одеонплац.

Несколько ночей прошли спокойно, пока в ночь с воскресенья на понедельник мясной киоск в магазине на Одеонплац снова не был очищен, и снова перед ним валялись на плитках колбасная кожура и кости.

На этот раз шок был продолжительнее. Подумать только, мы прожили почти два столетия без преступлений, я тут одним махом все сметено. Волнение ощущалось во всем городе. Поезда электрической монорельсовой дороги, соединявшей дом с домом, нарушали все сроки отправления, потому что пассажиры за спорами и дискуссиями забывали позаботиться о включении. Всякий, кто приезжал в этот город, удивлялся многочисленным людским группам, стоявшим повсюду, на площадях и перед домами, а также нервным жестам и озабоченным лицам говоривших. В ресторанах посетители стаями набивались в летние сады, забывая про еду и напитки, в школах учащиеся больше не сидели перед обучающими компьютерами, а теснились по углам.

Свет в домах теперь гасился очень поздно, беседки для влюбленных в парках опустели.

То и дело всплывал вопрос, не надо ли запереть все дома, однако горожане заявляли, что к этому они никогда не смогли бы привыкнуть. Замкнуть что-то означает запереть самого себя. Это было бы равносильно умышленному членовредительству.

Легковозбудимые люди, особенно юношеского возраста, заявляли с вызовом, что скорее убили бы себя, чем заперли бы что-либо от других.

Старшие, напротив, не хотели ничего запирать из привычки. Мы всегда держали открытыми наши квартиры, и мы будем поступать и дальше так, даже если у нас украдут все.

Все были единодушны во мнении, что недоверие унижает. Так торговый центр на Одеонплац остался открыт, он не охранялся даже ночью, потому что никто не мог решиться взять на себя презренную функцию сторожа. Я буду подглядывать за своим ближним? И тем самым подозревать его в воровстве?

Вывели формулу: Кто подозревает другого в воровстве — сам вор.

Дифирамбная передовая статья, указывавшая на моральное здоровье граждан, отказывавшихся запирать двери, читалась публично с большим одобрением: “…Может быть, шпионить с поднятым воротником в темном углу торгового центра на Одеонплац наподобие грязного детектива из бульварных романов девятнадцатого века — хуже преступления, которое совершается”.

Передовая ссылалась на силу морали, которая переборет преступление. Убежденности авторов статьи не мешало то, что отныне каждую третью ночь мясной прилавок торгового центра на Одеонплац исправно освобождался от содержимого. Эти люди рассуждали беспечно: ну что нам может это причинить? Мы достаточно богаты, чтобы каждый день наполнять этот дурацкий мясной ларь. Пусть вор подавится колбасами и кусками мяса. Мы только улыбнемся. Мы не позволим себя провоцировать. Он вынужден будет однажды прекратить все свои проделки, потому что не происходит того, на что он рассчитывал. А если он не перестанет? Тогда он именно не перестанет. Как уже говорилось, мы в состоянии вновь наполнять разграбленные мясные лари.

Душевное спокойствие горожан было сотрясено, когда программист фруктового магазина на Хаупт-аллее объявил, что в течение ночи были сожраны все бананы, а также почти все земляные, грецкие и лесные орехи. Банановая кожура и ореховая скорлупа засорили пол и являли собой, как писали газеты, причину несчастных случаев, особенно для старых и дряхлых граждан.

После этого можно было ожидать учащения краж. Собрание городских управителей дискутировало о том, можно ли и дальше, несмотря на новые происшествия, держать двери открытыми. Большинство стояло на том, что непозволительно давать себя провоцировать повторением краж и расширением географии ограблений. Совершенно ясно, нас хотят спровоцировать. Хотят поставить под сомнение нашу моральную целостность. Мы не клюнем на это.

Некоторые полагали, что нужно по крайней мере временно запирать все до тех пор, пока не докопаются до корней преступления. Временное замыкание дверей надо рассматривать как переходный период, необходимый, чтобы мы вернулись к нашему нынешнему состоянию. Но такое мнение не возымело действия, так как многие из жителей попросту заявили, что они не могут до такой степени преодолеть самих себя, чтобы запирать квартиры.

Следующей ночью были лишены своего содержимого не только мясной прилавок в торговом центре на Одеон-плац, но и на площади Гармонии, а в зоомагазине исчез корм для птиц и во фруктовой лавке все бананы и орехи.

На это последовало компромиссное предложение: запирать по крайней мере эти полюбившиеся грабителям торговые пункты, однако выяснилось, что запереть их невозможно, как, впрочем, вообще какой-нибудь дом или квартиру в этом городе. Таким образом, дискуссия велась лишь абстрактно, чисто гипотетически — еще одно доказательство, по утверждению передовой статьи, нравственной невинности горожан.

Чтобы заполучить слесарей для упомянутых магазинов, обратились в городской Музей, нанятого механика призвали очистить от ржавчины музейные приспособления для запирания дверей и изучить принципы их действия.

Когда кое-кто из горожан стал обнаруживать исчезновение связок бананов на своих балконах, куда они их выставляли для облучения солнцем, когда очищения мясных прилавков превратились в норму, общественное мнение воззвало к немедленным действиям. Возбуждение, дотоле носившее характер нервозности и скрытого недовольства, переросло в ярость.

“Немедленно вмешаться!” — требовали группы на площадях, улицах и в пивных.

Никто не знал, с чего нужно приступать к делу, потому что разучились искать преступников, поэтому организовали группу по расследованию происшествий, которую возглавил Абель Клагенфурт, признавшийся одному из друзей, что он когда-то много лет назад читал уголовный роман. Сам же он чувствовал себя неуверенно, не в своей тарелке, он ни в коем случае не собирался словно шпик с поднятым воротником из девятнадцатого столетия выслеживать преступника на Одеонплац.

Мучаясь до головной боли, он старался придумать трюк для того, чтобы перехитрить бандита. Он вспоминал, что читал где-то: грабители удосуживаются оставлять следы. Так Клагенфурт пришел к идее купить своей жене в торговом центре стиральный порошок; он постарался последним покинуть торговый зал, нарочно повредил коробку и выпустил струю порошка на каменные плитки, он ни в коем случае не хотел посеять недоверие среди горожан. Если он найдет преступника, все пройдет как по маслу, но если нет, никто не должен почувствовать, что за ним следят, и потому обидеться. Он запер помещение торгового центра ключом XV столетия и ждал на следующее утро следов на плитках.

Мясной ларь хотя и был опустошен, кругом валялись кости, однако до стирального порошка никто не дотронулся.

Абель Клагенфурт признался, что его криминалистических способностей не хватило, с жалкой миной рассматривал он обглоданные кости, с ужасом слушал рассказ о том, что зоомагазин тоже был открыт взломщиками, вентиляционный короб в нем свисал клочьями, корм для животных был сожран, змеи в террариумах обглоданы до скелета, а от декоративных рыб остались лишь остовы. В заключение ему сообщили о разбитом балконном стекле и разграбленной кухне.

Жильцы слышали шум, но от страха не решились поспешить в кухню. Для нас было бы мучением застигнуть кого-нибудь из горожан на месте преступления. Мы бы сгорели от стыда. На оконном стекле остались капли крови. Это было воспринято с ужасом, но никто не додумался исследовать их.

Абель Клагенфурт поддержал ходатайство нескольких граждан, но показать свои руки захотели все без исключения, разумеется добровольно, и жители города демонстрировали друг другу свои конечности, но не нашлось ни одной порезанной или пораненной руки.

Отчитывавшийся в своей деятельности Абель Клагенфурт говорил жалобным тоном. Он с волнением изобразил свои акции, рассказал о комплексах, которыми он заплатил за это, и как символ ужаснейшего впечатления охарактеризовал вид рыбных остовов и змеиных скелетов на полу зоомагазина. Здесь с ним случился обморок. Присутствовавшие поспешили к нему, чтобы поставить его на ноги. Его приветствовали как героя. Все газеты подчеркивали: не существует ни малейшего сомнения, что однажды Абель Клагенфурт, несмотря на высокое нравственное напряжение, раскроет причину преступления.

Население молча и безучастно ждало у окон своих квартир, пока Абель оправится после своего приступа. Когда он показался на балконе, люди принялись аплодировать. Они кричали: “Да здравствует Абель!” И произошло давно забытое, чего не бывало сто лет: жителю Гармонополиса пропели серенаду.

Однако Абель Клагенфурт все это скромно отклонял, он честно признавался, что пока что ничего не достиг, но ему на это отвечали: разумеется, ты кое-чего добился, ты, например, доказал, что при ограблении мясных ларей грабитель попал внутрь не через дверь.

Он исследовал свою библиотеку в поисках уголовного романа, который читал несколько лет назад. Он не нашел его и тогда вспомнил, что сдал его при кампании по сбору макулатуры, смутно восстанавливал в памяти: речь там шла о полиции, занимавшейся раскрытием преступления; ныне нигде уже не было подобного института. Путем опроса людей и справочных бюро он установил, что в двух тысячах километров от Гармонополиса должен жить человек, собиравший уголовные романы, о нем поговаривали, будто он даже читал их и намеревался сочинить трактат о “крими” как таковых. Он разыскал этого человека.

Встреча проходила в обстановке раздраженности. Тщедушный человек, одетый в мятые рубашку и брюки, нелюдимый, непрерывно куривший трубку, дал понять, что визит Клагенфурта он расценивает как тягостный и докучливый. Он как раз читал три уголовных романа одновременно. Я приучил себя к этому, чтобы справиться. Слишком много есть этаких сочинений.

Абель Клагенфурт, подумывая о том, как бы пробудить у этого человека интерес к своему случаю, попробовал завязать разговор, он осведомился о предполагаемом трактате.

Когда он будет готов, сможете его прочитать, если вам интересно.

Абель поинтересовался, насколько продвинулась работа.

Не знаю. — Человек явно ждал, когда посетитель уйдет.

Но Клагенфурт перевел разговор на объем коллекции романов, так как надеялся, что теперь собеседник будет разговорчивее, но тот ответил, что не дает никому ни одной книги. Раньше давал, но не каждый возвращал.

Тогда Клагенфурт стал рассказывать о своем случае, в то время как человек, в честь небезызвестного Холмса называвший себя Шерлоком, продолжал читать одновременно три книги, и Клагенфурт пришел к выводу, что мет человек — реликт, реликт невежливости и плохих манер. Он не мог взять в толк, как такие реликты еще существуют. Живи этот Шерлок поближе к Гармонополису, можно было бы предположить, что этот тип и есть преступник.

Однако Шерлок прислушивался, хотя и читал три романа. О происшествиях в Гармонополисе он отозвался с совершенным пренебрежением. Вот здесь я читаю как раз вещь, где семь человек в омнибусе…

Понимаете? А в этой книге один похищает целый самолет вместе с пассажирами и вымогает миллион. А в этой чистят банк, спокойно убивают служащего у окошечка, а позднее еще трех заложников.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15