Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Грезы - Заблудший ангел

ModernLib.Net / Исторические любовные романы / Райс Патриция / Заблудший ангел - Чтение (стр. 8)
Автор: Райс Патриция
Жанр: Исторические любовные романы
Серия: Грезы

 

 


Потом почувствовал, что его раздевают. И не мог сказать, то ли крикнул от боли и тревоги или только хотел закричать. Прохладные руки снова вернулись с теплой душистой водой, и тихий голос что-то успокаивающе сказал, когда он попытался избежать ее прикосновений. Острые ножи вонзились в его плоть – это она занялась его раненой рукой, и он едва не отшвырнул эту женщину, стараясь ускользнуть от ее ладоней.

– Не трогай, – прорычал он. Но, может быть, только подумал, что прорычал. – Ее нельзя отнимать.

– А я и не хочу, – пробормотал насмешливо голос. – Но и тебе она сейчас не пригодится, в таком вот состоянии, так что не беспокойся.

Дора сказала это каким-то особенным голосом, который сразу проник в мозг, и Пэйс быстро открыл глаза.

Он, несомненно, был без сознания несколько дней. Свет лампы окружал нимбом светлые кудри, а нежные черты лица терялись в тени. Тем не менее, он разглядел губы, изогнутые, как лук Купидона, прекрасные, похожие на жемчуг зубы, задорный носик и большие, с длинными ресницами, голубые ангельские глаза. Интересно, а где же крылья?

Закрыв глаза, он сумел произнести связную фразу:

– Ангелов в аду не бывает.

– Но если его обитатели не безнадежны, то им как раз там самое место.

Пэйс едва не рассмеялся. Его упрямый ангел поступил бы именно так: сошел бы в преисподнюю, чтобы спасти черта. Но там, где он был сначала, Пэйс забыл, как смеются. И у него вырвался крик, когда она повернула руку взглянуть, насколько серьезна рана.

– Да, некоторое время тебе придется воздерживаться от боевых схваток, – заметила она, колыхаясь над ним в сером тумане. И Пэйс не мог сказать, звучит ли в этих словах печаль или наоборот. Да ему и некогда было думать об этом – он изо всех сил цеплялся за саму возможность думать.

– Не отнимайте ее! – опять предупредил он. Эти слова Пэйс с большей яростью выкрикнул несколько дней или недель назад, когда приказывал своим солдатам вырвать его из госпиталя и погрузить в поезд.

– Но она скоро сгниет, и ты вместе с ней, тоже ответила девушка без обиняков.

– Тогда пусть и я умру. – Пэйс знал, что сказал именно то, что хотел, но усилие совсем лишило его возможности сказать что-нибудь еще. Да, он предпочитает смерть существованию, которое едва мог себе сейчас представить. Он видел, как четырнадцатилетнего мальчика-барабанщика разнесло в кровавые клочья при взрыве. Он видел, как женщина погибла в море огня, отказавшись бросить свой дом и все имущество. Он видел, как его ближайшие соратники гибнут, с вывалившимися внутренностями, от снарядов и пуль, которые должны были бы поразить его самого. Он видел, как повозки, доверху нагруженные оторванными и отрезанными руками и ногами, едут ко рвам для захоронения этих останков. Пэйс уже забыл, почему и за что сражается, но беспощадно продолжал убивать, чтобы не убили его самого. Если смерть означала мир и покой, то он к ней готов.

Дора горестно наблюдала за тем, как Пэйс соскользнул в лихорадочное бесчувствие, и качала головой, рассматривая кровавые клочья мышц и обломки костей, – все, что осталось от некогда прекрасной в своей мужественности, сильной руки. Она не была врачом. Она мало что могла – так, почистить рану, наложить повязку. И взглянула на Джексона, который тревожно маячил в дальнем углу.

– Надо постараться найти доктора. Я ничего не могу больше сделать, только устроить его поудобнее.

– Но доктор отрежет руку, – протянул Джексон. – А это правая рука. Без нее он больше не сможет ни стрелять, ни драться.

– Неужели без этого жизнь ничего не стоит? – сердито возразила Дора. – Может быть, Пэйс был бы гораздо счастливее, не умей он стрелять и сражаться. Приведи доктора.

Джексон пошел выполнять приказание. Дора осталась сидеть около умирающего молодого солдата. Если бы она могла думать о Пэйсе вот так, отстранение, она бы как-нибудь справилась и с этой трагедией. Она бы могла срезать с него окровавленные, грязные лохмотья формы и не думать об этом исхудавшем, горящем в лихорадочном огне обнаженном теле. Конечно, сила еще оставалась в мощных мышцах груди, но Дора видела Пэйса цветущим и здоровым и знала, что тело, лежащее перед ней, жалкая пародия на то, что было прежде. Сколько времени он провалялся в фургонах и поездах, прежде чем был доставлен домой? Когда он ел в последний раз? Не надо бы об этом думать. Надо притвориться и сделать вид, что она не знает, каким он был прежде.

Лихорадка усилилась. Пэйс бормотал проклятия и сопротивлялся ее прикосновениям. Дора смачивала ему лоб прохладной водой, затем вымыла его всего. Скромность воспрещала ей поднимать простыню у пояса и ниже. Она еще никогда не видела тело обнаженного мужчины. Ее пациентами всегда были женщины и дети или мальчишки-подростки с ушибами и ожогами, не требовавшими, чтобы для лечения надо было раздеваться. Она еще никогда не прикасалась к мужскому телу. Но он был весь грязный, и от него несло такой же вонью, как от свиней в загоне. Она не могла оставить его так и лежать в грязи.

Решительно, притворившись, что она Клара Бартон, Дора приподняла простыню и стала не глядя, на ощупь, работать мочалкой. Если она не будет смотреть, то, может быть, это не грешно. Она же видела, в конце концов, младенцев-мальчиков и знала, что мужчины устроены иначе, нежели женщины.

Да, но мужчины – не мальчишки. Дора вспыхнула и отдернула руку, коснувшись мощных чресел. Закусив нижнюю губу, она заставила себя продолжать. Он без сознания. Он грязен и от него пахнет. А она няня. И сможет сделать все как надо.

Ей было нелегко, однако постепенно, не приподнимая простыни, она вымыла его, как только могла чисто. Пэйс перестал бормотать во сне и лежал так тихо, что Дора могла подумать, будто он умер, если бы кончиками пальцев не ощущала биение его сердца. Зачарованно она смотрела, как тихо поднимается и опускается его грудь. На груди вились темные волосы, и у нее даже пальцы заныли, так ей хотелось потрогать их. Да что с ней, с ума она, что ли, сошла после этого несчастья с Пэйсом?

Дора не могла представить себе, как будет жить без Пэйса, хотя это просто безрассудство с ее стороны. Ведь он ей никто. И никогда никем не был. Он не раз и не два очень ясно дал ей это понять. Это она была одержима им, и совершенно непонятно почему. И уж он точно никогда ее не поощрял. Он просто видел ее, когда другие не замечали, протягивал ей руку дружбы, единственный из всех всегда имел для нее доброе, вежливое слово, когда другие относились к ней пренебрежительно. И она воздвигла на этом шатком, хрупком основании грандиозное здание своей мечты, поставила в зависимость от Пэйса всю свою жизнь, даже зная, что мужчина, внешне добрый, все равно живет, творя жестокость и насилие. Да, она сошла с ума.

Сознание того, что Пэйс лежит умирающий, разрывало ей сердце. Потускнели в памяти дни веселого детства. Музыка смолкла. Драгоценная кукла, все еще спящая у ее подушки, перестала существовать. Больше ничто не имело значения. Без Пэйса жизнь становилась бессмысленной. Да она была уже лишенной смысла. И это открытие сейчас, у постели Пэйса, потрясло ее гораздо больше, чем Дора могла предполагать.

Почему же раньше она всего этого не понимала? Пэйс просто предлог. Ему почти тридцать лет, он хорошо известный адвокат, офицер армии северян, и он жил все это время такой насыщенной, разнообразной, открытой миру жизнью, которую она и вообразить не могла. И она связала все свои надежды именно с таким человеком? Да, она живет в мире волшебных грез, как ей и говорил Дэвид. И ей припомнился юноша, который толковал о голубых птичках и кормил леденцами маленьких девочек.

Того человека, тех грез больше нет. Она живет прошлым.

А вот этот человек, лежащий в лихорадке, из настоящего. Она должна, наконец, вырасти и взглянуть фактам в лицо. Мальчик ее волшебных грез стал вот этим самым умирающим незнакомцем.

Джексон вернулся с военным врачом из армейского полка, расквартированного у реки. Он осмотрел раздробленную руку Пэйса, покачал головой и объявил, что ампутация неизбежна.

Когда он стал вынимать из саквояжа необходимые инструменты, Дора остановила его.

– Но он этого не желает. Пэйс вернулся именно сюда, доверяя нам, зная, что мы будем уважать его волю.

Врач попытался получше рассмотреть в тусклом свете лампы одетую в серое женщину.

– Вы его жена?

Она заколебалась. Квакеры не лгут. Ложь укрепила бы ее силы, ее положение, но солгать она не в состоянии.

– Я ему вместо сестры. Он обратился ко мне за помощью, и я не могу ему отказать.

– Но у вас нет прав решать такие проблемы. Он армейский офицер, он умрет, если руку не ампутировать. Когда он очнется, я ему скажу, что вы пытались мне помешать. Операция нужна для его собственной пользы.

Дора пыталась справиться с нарастающим чувством паники. Она не хотела, чтобы Пэйс умер. Ей не хотелось также что-то решать за него. Но Пэйс ей доверял. И не хотел жить без руки. Да, это, возможно, глупо, но она не имеет права вмешиваться и нарушать его волю. Так он решил. И врач не имеет права поступать иначе.

– Он умрет, если вы отнимете у него руку, – тихо ответила Дора. Она не верила в свою способность кого-то убеждать. Девушка не считала свои доводы неопровержимыми. Но ведь Пэйс ясно высказал свое желание. И она должна руководствоваться только им.

– Скажите, как я должна ее лечить, и я сделаю все возможное, чтобы помочь ему, но умоляю, не отрезайте руку.

Доктор нерешительно переводил взгляд с маленькой девушки в сером квакерском платье на умирающего и обратно. Он не понимал, что происходит. Если она ему не жена, тогда ей вообще здесь делать нечего. Но ведь кто-то вымыл раненого, пытался лечить его рану, наложил повязку, и это явно не тот напуганный до смерти негр, что стоит в углу. Нет, здесь что-то кроется. Он замер в нерешительности. Раненый, очевидно, не выживет в любом случае. Может быть, он тоже из квакеров. И возможно, их религия требует, чтобы хоронили всего человека, без изъяна. Разве тут можно настаивать.

И врач кивнул:

– Раз это его выбор, я спорить не стану. Вряд ли он сможет перенести ампутацию. И вам почти нечего тут делать, кроме как держать его в чистоте и поить почаще.

Если инфекция его не убьет, то уж лихорадка почти наверняка. Это только вопрос времени.

Его голос прозвучал как погребальный колокол, и глаза у нее защипало от слез, когда она пожимала ему руку и платила гонорар.

«Это только вопрос времени».

Душу ее раздирало отчаяние, но маска спокойствия оставалась на лице. Пэйс умрет, а она так и останется марионеткой в руках Господа Бога. Но Дора не имела права вообще чувствовать, что бы то ни было.

Глава 11

С отчаяньем сдружусь

И буду в вечной распре

С надеждой утешительной. Она нам льстит

И ложно обещает, готовя втайне смерть.

У. Шекспир «Ричард II»

– За дверью старик Николлз, – сказал Джексон с примечательным неуважением к хозяину, входя в маленькую спальню.

Серая от усталости, Дора беззвучно кивнула. Человек под одеялами не шевельнулся, когда она приложила ко лбу намоченную в прохладной воде тряпицу.

– Это значит, можно впустить? – спросил Джексон нетерпеливо. – Он уж больно кипятится.

– Но нельзя же его не пускать, – ответила Дора просто, – Пэйс его сын.

– Ага, и я видел не раз, как он его любит и ласкает, – презрительно ответил Джексон, круто отвернувшись и выходя.

Карлсон Николлз вошел тихо, держа шляпу в руке. Его громоздкое тело исходило потом в июньскую жару, но потел он не только от этого. Он крепко вцепился в поля шляпы, увидев младшего сына, смертельно бледного и тихого, распростертого на постели. Каштановые волосы казались растрепанными и спутанными и напоминали птичье гнездо.

– Как он? – спросил Карлсон ворчливо.

– Врач говорит, что умирает. – Дора не видела причины для уклончивого ответа. Джексон был прав. Этот человек никогда в жизни не проявлял к сыну ни малейшей нежности. Да и лгать и притворяться Дора не хотела.

– Я пошлю за другим врачом.

– Теперь это уже бесполезно. Все в руках Божьих. Дора осмотрела повязку. Теперь, когда Пэйс лежал недвижимо, кровотечение остановилось. Да он уже и не мог терять кровь. Она, очевидно, почти иссякла. Ах, если бы она могла влить в него хоть немного жидкости. – К черту Бога! Какие милости он мне хоть когда-нибудь оказал! Нет, я разыщу хорошего доктора. У меня есть друзья во Франкфорте и Луисвилле. Они найдут такого, от которого моему мальчику полегчает.

Голос Карлсона уверенно наполнял небольшую комнату.

Дора недоверчиво на него взглянула:

– Так сделайте это, сэр. И как следует их отдубасьте, если они станут вам объяснять то, о чем вы не хотите слышать. Пэйсу это понравилось бы. Он очень на вас похож, вы это, наконец, должны понять.

Карлсон так воззрился на нее, словно видел ее в первый раз.

– Господи Боже, мисс, не смей так со мной разговаривать! Я взял тебя в дом, дал пропитание и одевал тебя как родную дочь, а ты теперь кусаешь руку, которая тебя кормит. Не желаю слушать никакой чепухи.

– Это не чепуха. Это факт. Вы, и Пэйс, и Чарли, вы все думаете, что несколькими пинками можно заставить мир быть таким, каким вы желаете его видеть. Вот куда приводят подобные мысли. – И Дора указала на постель. – Он захотел стать настоящим мужчиной, каким вы желали видеть сына. Надеюсь, теперь вы гордитесь им?

У Карлсона вид был такой, словно он сейчас взорвется от ярости. Краснота лица явно контрастировала с бледно-серыми глазами и седыми бровями. Он сжал массивные кулаки и сделал глубокий вдох. Но взгляд его скользнул от хрупкой фигурки на стуле к тому, кто лежал на постели.

– Проклятый, кровавый янки, – выругался Карлсон и демонстративно вышел из комнаты.

Доре почудилось слабое хмыканье со стороны постели, но в следующую минуту Пэйс стал ворочаться и комкать одеяло, и его пришлось успокаивать, так что времени для посторонних раздумий у нее не оставалось. Если брань и проклятия Карлсона вновь зажгли огнем жизни кровь Пэйса, то она должна быть благодарна за это старшему Николлзу.

– Надо вам поесть, мисс Дора. – И Джексон поставил поднос с едой на прикроватный столик. Его взгляд скользнул к человеку на постели. Пэйс сейчас недвижимо лежал под одеялом, по лбу стекал пот. Дора попеременно то отирала его лицо, то пыталась иногда унять его судорожные движения.

– Как он?

– Воспаление как будто не распространяется выше. В словах ее прозвучала не только радость, но и удивление.

– Но врач сказал, что он умрет или от гангрены, или от лихорадки. И, кажется, лихорадка берет верх.

Она взглянула на поднос.

– Где ты все это достал? Джексон пожал плечами:

– Солли сказал, что прислали из дома. Ну, я его не расспрашивал.

Она кивнула:

– Хотелось бы мне как-нибудь влить в него хоть немного жидкости. Если ему так помогают холодные примочки снаружи, то, наверное, внутри вода подействует еще лучше.

– Мы можем сделать, как делали с лошадьми, когда они не хотят принимать лекарство, – предложил Джексон.

Дора вопросительно взглянула на него.

Джексон подал ей стакан с водой, затем сел на противоположный край постели и приподнял Пэйса вместе с подушкой. Затем, защемив ему нос, открыл рот.

– Влейте немножко.

Дора, сомневаясь, капнула с чайной ложки Пэйсу в рот. Джексон сжал ему челюсти и погладил горло. Мышцы под его рукой инстинктивно сократились. Вода прошла внутрь. Джексон опять зажал ему рот, Дора влила чайную ложку, две.

Скучная и утомительная то была процедура, и пациент от нее вскоре устал. Он стал дергаться, а это могло сместить бинты на раненой руке, и Дора попросила передышку. Она спала за эти дни лишь несколько часов и падала от изнеможения. Она была не в состоянии справиться с Пэйсом.

– Поешьте и немного поспите, мисс Дора, я с ним посижу.

Но тебе нужно работать в поле, Джексон. А я все равно больше ни на что не гожусь. Я отдохну, а ты можешь теперь идти.

Хотя в доме было достаточно просторно для них троих, Джексон, из чувства приличия спал в амбаре. Дора не совсем была уверена в том, что условности позволяют ей ухаживать за Пэйсом, но она ими пренебрегла. Кто-то же должен ему помочь, а никто не рвался предложить свою помощь.

Джексон ушел, унося с собой поднос, Дора немного поела. Она должна иметь силы, чтобы исполнять свои обязанности. И если Пэйс умрет, то пусть в этом не будет ее вины. Дора делает все, что в ее силах, вот только помешала врачу ампутировать руку.

Она даже не спросила у Карлсона Николлза, правильно ли поступила, когда отказалась это позволить, и вся вина и ответственность теперь легли на ее плечи. Но сейчас она об этом думать не станет. Она ни о чем не станет думать и не позволит себе ничего чувствовать. У нее только одна задача. Она намочила губку и снова провела ею по его лицу.

Где-то около полуночи Дора, наконец, уснула. Проснувшись, она услышала щебетание птиц за окном. Слабый серый свет проникал в окна. Глаза у нее слипались, но она, хоть и с трудом, разлепила веки. Она безотчетно взяла губку, протянула руку ко лбу Пэйса и вдруг увидела, что он пристально смотрит на нее.

– Пэйс? – прошептала Дора неуверенно. Может быть, она все еще спит?

– Воды. – Голос у него был хриплый, и он скорее прокаркал, чем сказал, но девушка поняла его.

Она попыталась приподнять Пэйса, чтобы ему было удобнее пить, но он оказался слишком тяжел для нее. Проклиная свою слабость, она приподняла ему голову, взбив подушки. Он пил жадно, и ей даже пришлось отвести чашку, чтобы не навредить ему.

– Еще, – потребовал Пэйс.

– Через минуту. А то вырвет, если сразу выпить много. Она отерла ему лоб, зажгла лампу и стала осматривать его руку.

Он застонал, когда она коснулась повязки, но не сопротивлялся, как делал это во время горячечного бреда. И не смотрел на руку.

– А она еще при мне, – прокаркал он торжествующе. – Тебе следует знать, как это болит. Жжет, словно адским огнем.

Дора присыпала открытую рану порошком. Разорванные мышцы уже никогда не срастутся так, как прежде. Вряд ли рука сломана в нескольких местах, но она сильно изувечена, чтобы сейчас можно было сказать определеннее. Ее больше всего заботили какие-то ярко-красные черточки выше раны. Сегодня Доре показалось, что они не такие яркие, как прежде.

– Я слышал, что она все равно бы сейчас болела, если, ее отняли.

Вряд ли, конечно, но откуда ей об этом знать. Наверное, Пэйсу все-таки больше известно о ранах.

– Давай еще попьем, – вот единственное, что она ему сказала.

Вскоре он забылся тяжелым сном, но Дора позволила воспрять в душе слабому ростку надежды. Какая же это обманчивая, коварная вещь! Она может расти и ветвиться и все заслонять, но потом, однажды, она умирает, все унося, оставляя за собой лишь боль и страдание, как от загноившейся раны. Дора все знала о надеждах, но она просто не могла не надеяться.

На следующий день, когда оказалось, что воспаление в руке Пэйса не распространилось выше, и лихорадка унялась, Дора послала Джексона за врачом. Кость, очевидно, не сместилась, но она не знала, каким способом ее и впредь удерживать в таком же положении. Постоянное бинтование и разбинтовывание, чтобы обработать рану, а также беспокойные движения Пэйса могли что-нибудь сдвинуть. Доре было даже страшно подумать, что будет, если кости легли неправильно и придется снова их вправлять. Она не беспокоилась, когда думала, что он умирает, но вместе с надеждой пришли и мысли, что, может быть, у него есть будущее.

Осмотрев пациента, врач с любопытством взглянул на Дору и стал наблюдать, как та снова накладывает повязку, и обратил особое внимание на целебные порошки матушки Элизабет и как она заполняет рану прокипяченной корпией, а потом связывает чистой тканью, чтобы края раны сомкнулись. Качая головой, врач взял баночку с порошком.

– Что это такое, черт возьми? Но Дора была очень напугана, чтобы все ему рассказать. Ученому человеку и в голову не придет использовать плесень с сухарей. Это все пахнет ведовством, особенно если учесть, что такое средство использует женщина неученая. Люди не верят больше в ведьм, но они склонны питать предубеждения против неизвестных снадобий. И Пэйс все еще может умереть, а тогда ее почти обязательно обвинят в убийстве, если она скажет, что использовала как исцеляющее средство. У нее ведь нет никакого научного свидетельства, что порошок из плесени действительно излечивает. Просто она не знает ни одного случая, когда бы он повредил.

– Это порошок моей приемной матери, – честно призналась Дора. – Она учила использовать его при открытых ранах. Я не знаю, помогает ли он, но как будто никому еще не повредил.

Доктор понюхал и попробовал на язык порошок, потом поставил банку на стол и снова покачал головой.

– Одно из двух: либо это снадобье помогает, либо Господь решил, что пока ему ваш пациент не нужен. Я готов поверить и в то и в другое.

Дора понимала, что видеть, как она надеется, ему, наверное, неприятно, но она не могла не спросить человека, более сведущего, чем она:

– Значит, он будет жить? Врач пожал плечами:

– Черт меня побери, если я это знаю. Сдается мне, что вы кое о чем знаете больше, чем я. Но вот что я вам скажу: пользоваться этой рукой он никогда не сможет. Мышцы превратились в…

Поняв, что он сейчас выразится перед леди неподобающим образом, он проглотил самое подходящее словцо.

– Мышцы уже не нарастут, такие, как прежде, и кости не срастутся, как надо бы. Сомневаюсь, что он сумеет поднимать руку, ради которой жертвовал головой.

Но Доре это было безразлично. Она позволила себе молниеносную улыбку облегчения. Пэйс может выжить. Он еще сможет когда-нибудь назвать ее своей голубой птичкой и смеяться над ее странными повадками. Он может по-прежнему работать адвокатом, стать политиком и заставить правительство изменить законы, что держат в рабстве целый народ. Пэйс может покончить с войной, вернувшись в родные края. И для этого ему не понадобится вторая рука.

Дора проводила врача до двери, глубоко вдохнула влажный и душный воздух июньского утра и кинулась открывать окна. Да, она впустит жару, но воздух в комнате надо освежить.

Пэйс поправлялся медленно, спал беспокойно, ел мало и еще меньше говорил. Она передвинула столик по левую сторону постели, чтобы он не будил ее каждую ночь, пытаясь дотянуться до чашки с водой. Он злился, когда она резала ему мясо на кусочки, и злился еще больше, когда ему не удавалось его нарезать самому.

Когда он поправился достаточно, чтобы довольно продолжительное время сидеть, опираясь на подушки, то велел ей убираться из дома.

Дора не знала, смеяться или сердиться на его глупость. Он не мог даже рубашку собственноручно натянуть, но, сидя голый, закрывшись до пояса простыней, тем не менее хотел, чтобы она ушла?

– Это мой дом, – спокойно напоминала девушка.

– Тогда прикажи Джексону взять повозку и перевезти меня в отцовский дом, – приказал он раздраженно.

– Чудесно. Я так и сделаю. Но должна тебе напомнить, что я тоже там живу.

– Тогда отправляйся туда и оставь меня в покое. Он рывком стянул вокруг себя простыню, с трудом выбрался из постели и проковылял к окну.

– Понимаю. Теперь, когда ты совершенно выздоровел, тебе мои услуги не нужны. Очень хорошо. Я сейчас пришлю Энни с чистыми бинтами. Можешь сам перевязывать свои раны.

И Дора вышла вон, оставив насупившегося Пэйса у окна.

Через некоторое время он увидел, как она идет по дорожке сада, держась прямо и горделиво. Ее хрупкая серая фигурка казалась неуместной на фоне зеленеющих деревьев и травы. Она впервые за все время надела капор, но Пэйс знал, что он скрывает массу льняных локонов, точно так же, как бесформенное серое платье, грациозное женское тело. Несколько ночей подряд он грезил об этих восхитительных формах.

Стукнув кулаком здоровой руки по оконной раме, он так круто отвернулся, что у него закружилась голова. Выбранившись, Пэйс прислонился к стене, пока комната вновь не приняла нормальное положение. Когда он доковылял, наконец, до постели, ему уже казалось, что он вот-вот умрет, и снова его захлестнула яростная волна. Раненую руку дергало и жгло адским огнем. Прибинтованная к боку, она была бессильна. Он не мог даже постоять прямо несколько минут подряд. Пэйс чувствовал себя паразитом. Да будь он проклят, если станет жить за счет ее терпеливой душевной щедрости, как все остальные члены его семьи. И ни за что не станет терпеть разные мерзкие мысли, что гнездятся в его злобном уме.

Когда в тот же вечер Дора вернулась с подносом кушаний, достаточно легких для желудка и удобных для обращения с ними однорукого инвалида, Пэйс швырнул поднос в противоположную стену.

Дора собрала размятую картошку опять в тарелку и с размаху шлепнула ее на столик рядом с ним.

– А лужу от супа подотрешь сам. Я не стану.

И снова горделивой походкой вышла из комнаты, стараясь не хлопнуть дверью.

Пэйс выругался, но, надо полагать, ее святые уши проклятий не слышали.

Через пять минут она вернулась с кувшином холодного лимонада. Пэйс ерзал по полу, подбирая здоровой рукой фасоль и кусочки ветчины. Он зверски посмотрел на нее, но встать не попытался.

– Ты несчастный неблагодарный мерзавец, но я не позволю тебе запугать меня, – сообщила ему Дора спокойно.

– А ты сующая нос не в свои дела бесстыжая девка, – насмешливо бросил он, сидя на полу, – и ты тоже меня не испугаешь. Я не нуждаюсь в няньках.

– Тебе нужен сторож. Я долгие часы старалась держать твою больную руку, чтобы ты на нее не лег, и я не позволю тебе сгноить ее по недомыслию. Можешь голодать, если тебе так нравится, но руку я лечить буду все равно.

Кончив подбирать крошки, Пэйс отодвинул миску, и устало прислонился к стене.

– Я приехал сюда не для того, чтобы лечь лишним бременем на твои плечи. Уходи в Большой дом, нянчись с моей матерью, утешай Джози и укачивай Эми, пока не заснет. Джексон может позаботиться о моей руке.

Дора закрыла глаза, явно стараясь собрать остатки терпения.

– Джози и Эми уехали из дома несколько недель назад. Осталось ухаживать только за твоей матерью, а ее положение значительно улучшилось.

И снова открыла глаза.

– У Джексона гораздо меньше времени, чтобы ухаживать за твоей рукой, чем у меня. Уже несколько месяцев не было дождя, и он роет оросительные канавы в надежде спасти хоть часть урожая.

– Тогда пришли Одела или кого-нибудь из мужчин с фермы. Но я не хочу, чтобы ты была здесь, – упрямо настаивал он.

У Доры был такой вид, как будто она сейчас его стукнет, и Пэйс сделал усилие над собой, чтобы не дрогнуть. Он явно был не в состоянии держать удар, а вел себя подобным образом из инстинктивных побуждений.

– Одел ушел солдатом в армию на прошлой неделе. А те, кто не ушел на фронт, убежали. У твоего отца остался только Солли, и то лишь потому, что Джексон уговорил его остаться. Он помогал Джексону, пока твой отец не отказался нанимать его, и теперь, наверное, Солли тоже переправился через реку, как остальные.

Пэйс поморщился.

– Ну тогда пришли кого-нибудь из женщин. Тебе нельзя сюда приходить.

Она с любопытством оглядела его.

– Я здесь живу и ухаживаю за тобой уже несколько недель. Если ты заботишься о моей репутации, то для этого уже слишком поздно и вряд ли это необходимо. И никому нет дела, чем я тут занимаюсь или куда хожу.

Пэйс мрачно взглянул на Дору и с трудом встал с пола.

– Мне есть дело. А теперь убирайся отсюда к черту. Но Дора, несмотря на проклятия и угрожающее выражение его лица, не шевельнулась.

– Сначала я полечу твою руку.

Наверное, бульдог, вцепившийся в кость, не мог быть более решителен. И Пэйс уступил и вынес муки ада, пока, склонившись над ним, прикасаясь нежной грудью к его руке, наполняя его ноздри сладким ароматом своего тела, она занималась раной. Ему так хотелось сорвать безобразный чепец с ее головы и выпустить на волю льняные локоны.

Какого черта и кого он обманывает? Ему хотелось разорвать шнуровку на ее лифе и схватить за грудь. Ему хотелось задрать ее юбки и втащить на себя. Ему хотелось спустить своего ангела-хранителя на землю и сделать человеком, как все прочие.

А у него не было сил даже поднять миску супа.

Глава 12

Трудно бороться с внезапным желанием,

но помни, что насыщение будет

всегда униженьем высокой души.

Гераклит «Отрывки»

Июль 1864 года

Лежа в душной темноте, Пэйс беспокойно ворочался на смятых простынях. Он никогда не умел, как следует постелить постель, но Доре он этого тоже не позволит. Пэйс не хотел, чтобы Дора крутилась вокруг него. Она заставляла его вздрагивать, ее присутствие внушало ему невозможные мысли.

Господи Боже, да она еще почти ребенок. Он просто слишком долго обходился без женщины, иначе не стал бы таким образом думать о малютке Доре. Да, Пэйс знал, что он самый распущенный ублюдок, но еще никогда не падал так низко – желая овладеть ребенком. Но нет, она уже не ребенок. Пэйс не знал, сколько Доре лет, но он был чертовски уверен, что девушка давно вышла из детского возраста. И сознание этого парализовало все его мыслительные способности.

Пэйс опять повернулся, тело его не знало покоя, как и мозг. Он больше не мог упорядочить мысли, как не мог справиться с мятежным восстанием плоти. Дора неприкосновенна. Он это знал, Пэйс всегда думал о ней как о совершенно невинном создании, чуждом человеческих желаний. Надо найти другую женщину и удовлетворить с ней свою похоть, прежде чем он совершит что-нибудь непростительное. Но одно воспоминание о женщинах, которые у него были прежде, вызывало у Пэйса отвращение. Сладкий запах, исходивший от Доры, ее певучая речь притягивали его неудержимо, но он даже не мог представить себе, как это вдруг он сорвет с нее мрачные серые одежды и сольется с ней своей греховной плотью.

Дора, по его мнению, была выше всего этого. А возможно, она бестелесна под своими бесформенными одеяниями. Но ничто не могло обмануть его естества. Дора – женщина, и тело у нее женское. Он ощущал его прикосновение. Хотя никогда сам к нему не прикасался.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25