Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Хроники брата Кадфаэля (№5) - Прокаженный из приюта Святого Жиля

ModernLib.Net / Исторические детективы / Питерс Эллис / Прокаженный из приюта Святого Жиля - Чтение (стр. 5)
Автор: Питерс Эллис
Жанр: Исторические детективы
Серия: Хроники брата Кадфаэля

 

 


Кадфаэль поведал ему все, что только смог вспомнить. Впрочем, он не стал упоминать о безрассудной похвальбе Йоселина. Ведь тот заявлял, будто не остановится даже перед убийством. Ясно, однако, что подобным речам грош цена. Эти юнцы, горячие головы, порой могут сболтнуть что-нибудь в таком духе. Когда Кадфаэль кончил, Радульфус долго сверлил его взглядом, задумчиво хмурясь.

— Что касается твоих уверток и сокрытия истины, брат Кадфаэль, я предоставлю разобраться с ними твоему духовнику, но ты и впрямь веришь, что девушка боится опекуна? Что ее принуждают к тому, что ей ненавистно? Я ведь сам слышал, что говорил обвиненный в воровстве юноша. Однако не забывай: ему самому удалось бы неплохо разжиться, сумей он отбить девушку у жениха. Так что мотивы этого юноши могут быть столь же низменными, сколь низменна всякая жадность. Сам знаешь, внешняя привлекательность не обязательно предполагает душевную. Очень может быть, что дядя распорядился судьбой девушки наилучшим образом. А тогда было бы грешно расстраивать его планы.

— Просто есть одна мелочь, которая тревожат меня больше всего, — произнес Кадфаэль. — Девушку никогда нельзя увидеть одну, доступ к ней вечно преграждают дядя и тетка. К тому же невеста почти бессловесна, за нее всегда держит речь кто-то другой. Моя душа успокоится, если вы, святой отец, хоть раз поговорите с ней наедине, без свидетелей. Вы и сами тогда услышите, что она думает — без чьих-то подсказок.

Настоятель подумал и степенно признал:

— В твоих словах есть смысл. Быть может, столь неусыпное наблюдение — просто признак излишней заботы. Но тем не менее необходимо дать звучать и голосу невесты свободно. Что если я сам нанесу визит в странноприимный дом? Посмотрим, может, мне и удастся остаться с нею наедине. Это успокоит мою душу не меньше, чем твою. Ибо, скажу тебе откровенно, сэр Годфри уверяет меня, будто молодой человек злоупотребил их доверием. Он имел возможность часто видеться с девушкой — ведь он повсюду сопровождал своего господина. А кончилось тем, что сам начал втайне за нею ухаживать. Девушка будто бы раньше не имела ничего против брака. Но парень без конца оказывал ей любезности и знаки внимания, и в конце концов она заколебалась. Что ж, если все дело в этом, то, наверное, события сегодняшнего утра открыли ей глаза, и она вновь стала думать как прежде.

По словам и по тону аббата невозможно было понять, считает ли он обвинение в воровстве бесспорной истиной и верит ли уликам, которые видел сам.

Впрочем, настоятель был слишком проницателен, чтобы упускать из виду некоторые детали.

— Я намереваюсь, — сказал он, — пригласить жениха с его племянником и сэра Годфри Пикара отужинать со мной нынче вечером. Это дает мне возможность зайти к ним, чтобы пригласить их лично. Почему не сейчас?

И впрямь, почему? Кадфаэль вышел вместе с настоятелем. День уже начинал клониться к вечеру. Монах был сдержан, но в душе испытывал удовлетворение от беседы. Как-никак, Радульфус — аристократ и ровня барону. Да, он суров и считает, что молодежь обязана руководствоваться советами тех, кому дана власть над нею. Но он не отрицает, что старшие часто злоупотребляют своей властью. Сплошь и рядом им не хватает доброжелательности, чтобы правильно обустроить жизнь подопечных. Что ж, пусть он хоть раз останется на несколько мгновений наедине с Иветой. Он безусловно вызовет у нее доверие. Она не упустит такую возможность. Ведь в этих стенах он — повелитель, ему дано право простереть над девушкой властную руку и защитить ее даже от короля.

Они прошли через сад настоятеля и, выйдя на большой двор, направились к странноприимному дому. Кадфаэль уже собирался расстаться с аббатом и вернуться к себе в сад, как оба вдруг замерли при виде нежданной картины. На каменной скамье у трапезной сидела Ивета. Глаза ее были опущены, взгляд устремлен в лежавший на коленях молитвенник. Падавший из-за туч солнечный свет придавал мягкий блеск ее волосам. Подобная сцена опровергла все только что сказанное о девушке: она сидела одна на свежем воздухе и мирно читала. Никого из домашних рядом не было.

Взглянув по сторонам, Радульфус удостоверился, что их действительно нет. Затем он повернулся и направился к девушке. Он ступал почти что неслышно, но, вероятно, Ивета услышала шуршание его сутаны. Она подняла глаза. Ее застывшее лицо хранило чуть ли не ледяное спокойствие. Трудно было сказать, выглядела ли она бледнее обычного. Впрочем, увидев идущего к ней настоятеля, она улыбнулась, по крайней мере губами. Встав с места, она приветствовала Радульфуса изысканным реверансом. Кадфаэль встал за спиной у аббата, с трудом веря своим глазам и не в силах постичь смысл видимого.

— Дочь моя, — кротко сказал Радульфус, — я рад видеть тебя в таком умиротворении. Я боялся, что волнения сегодняшнего утра несказанно расстроили тебя. Меж тем тебе предстоит столь серьезная перемена в жизни, и ты нуждаешься во внимании и покое. Я думаю, ты была лучшего мнения об этом молодом человеке, чем он заслуживал, и никак не могла ожидать такого открытия. Я уверен, что оно тебя потрясло.

Девушка взглянула на него. Лицо ее оставалось окаменевшим и ясным, немигающие пустые глаза ровно смотрели на собеседника. Она сказала:

— Да, святой отец. Я никогда не думала о нем плохо. Но теперь в мою душу закралось сомнение. Я знаю свой долг. — Она говорила очень тихо, но достаточно твердо и обдуманно.

— Покойна ли душа твоя перед завтрашним таинством? У меня тоже есть долг, дитя мое. Это долг по отношению ко всем, кто приходит сюда и о ком мне надлежит печься. Я доступен для всех. Если ты желаешь сказать мне что-нибудь, говори без стеснения: никто не прервет нас и не оспорит твое мнение, я же выслушаю все с вниманием. Твое благополучие, твое счастье — моя забота, покуда ты в нашей обители. А когда ты ее покинешь, я по-прежнему буду молиться о твоем благе.

— Я верю в это, — сказала девушка, — и искренне вам благодарна. Но в душе моей мир и покой, святой отец. Я ясно вижу свой путь, и меня больше не сбить с него.

Настоятель посмотрел на нее долгим серьезным взглядом, она встретила его не дрогнув. На губах Иветы играла бледная, но решительная улыбка. Радульфус задумал высказать все напрямик, ведь это могла быть единственная возможность.

— Я хорошо понимаю, что брак, в который ты собираешься вступить завтрашним утром, очень по сердцу твоим дяде и тетушке. Жених ровня вам и по титулу, и по состоянию. Но по сердцу ли он тебя самой, дочь моя? Ты вступаешь в брак по собственной воле?

Она раскрыла свои и без того большие глаза — лиловые, словно ирисы — еще шире, разомкнула сложенные в невинном удивлении губы и сказала просто:

— Да, конечно, святой отец. Разумеется, по собственной воле. Я делаю то, что считаю для себя разумным и правильным, и делаю это от всего сердца.

Глава четвертая

Симон Агилон решил воспользоваться выдавшимся у него свободным часом, пока его господин отсыпался после обеда, а также после неизбежного приступа гнева: как и следовало ожидать, сообщение о побеге не обрадовало барона. Выскользнув из дома, Симон поспешно пересек епископский садик. Миновав амбары и фруктовые сады, он выбрался наружу через калитку в стене и оказался в перелеске, тянувшемся параллельно Форгейту. По словам очевидцев, Йоселин скрылся из виду далеко внизу по течению. Вероятно, вблизи того места, где его последний раз видели, он и выбрался на берег. Несомненно, на правый берег, чтобы быть подальше от замка. Зачем вылезать из реки прямо во вражеском логове, даже если там и можно найти укрытие? Лучше попытать счастья на монастырском берегу, где-нибудь подальше, за Гайей.

За беглецом, конечно, охотились, но охота велась методично, без спешки. Первым делом расставили стражников на всех радиальных дорогах, ведущих из города, и отправили вооруженные патрули прочесывать местность между постами. Таким образом, преследователи замкнули кольцо, из которого у юноши было мало надежд вырваться. Приняв подобные меры, они могли позволить себе дальше не торопиться и тщательно осматривать каждое возможное укрытие в пределах этого кольца. Спешить было некуда: у сбежавшего не было ни лошади, ни оружия, равно как и возможности заполучить то или другое. Как только Домвиля известили о бегстве, он велел перевести серую лошадь из общей конюшни, куда ее отвел Симон, в другое место. Барон опасался, что хозяин решится пробраться ночью за лошадью и, завладев ею, попытается скрыться. Словом, повторный арест Йоселина считали всего лишь вопросом времени.

Спускаясь вниз по реке, Симон зашел в лес. В какой-то момент он подумал, что, должно быть, неподалеку отсюда Йоселин и выбрался на берег. Здесь, вдали от воды, деревья росли густо, с обильным подлеском. Вскоре Симон увидел два маленьких ручейка. Оба стекали в реку недалеко друг от друга. Йоселин был все равно мокрый. Значит, ничто не мешало ему выбрать русло ручья вместо тропы — на случай, если ловцы приведут с собою собак. Симон пошел вверх по течению второго ручья и попал в еще более густой лес. Он остановился и прислушался. Тишина, ни звука, кроме разве что случайной птичьей трели. Симон замер и насторожился, а затем принялся насвистывать мелодию веселого танца. Оба они переняли ее у капеллана Домвиля. Капеллан был человек разносторонний и увлекался светской музыкой не меньше, чем церковными песнопениями.

Симон двинулся дальше, продолжая насвистывать тот же мотивчик. И лишь когда он отошел от реки еще на четверть мили, прозвучала мелодия в ответ. Густые кусты справа зашелестели, показалась чья-то рука и раздвинула их. В глубине мелькнул глаз, настороженно всматривающийся в пришельца.

— Йосс? — шепнул Симон.

Если даже преследователи еще не добрались сюда, все равно какой-нибудь любопытный крестьянин, пришедший в лес за дровами, мог поднять тревогу и все испортить. В лесу, однако, царила полнейшая тишина.

— Симон? — Беглец не спешил поверить товарищу. — Они что, используют тебя как приманку? Я в жизни не прикасался к его проклятому золоту.

— Да я и не думал, что прикасался. Тише, оставайся в укрытии! — Симон подошел ближе, чтобы удобнее было перешептываться. — Я пошел тебя разыскивать один. Тебе нельзя оставаться здесь на ночь, ты же весь мокрый. Лошадь твою я вывести пока не могу, она взаперти. Все дороги перекрыты. Тебе нужно спрятаться где-нибудь на день или чуть больше. Скоро у них пропадет азарт, и они успокоятся. Хозяин перестанет жаждать твоей крови, лишь минёт завтрашний день.

Кусты затрепетали, вторя дрожи Йоселина, которым при этих словах овладели отвращение и протест: ведь завтра все будет кончено, и недруг получит то, чего хочет.

— Бог свидетель, — процедил он сквозь стиснутые зубы, — я его крови жаждать не перестану. Я еще смогу сделать Ивету вдовой.

— Тише, глупец, никогда не говори подобных вещей! Что если тебя услышит чужой? Со мной-то ты в безопасности, я помогу тебе всем, чем сумею, но… Сохраняй спокойствие и дай мне подумать.

— Я способен обойтись и без помощи, — сказал Йоселин, осторожно выпрямляясь, но не покидая укрытия. Он был весь перепачкан. Его светлые волосы все еще прилипали к голове, но непокорные желтые пряди на висках уже подсыхали. — Ты хороший парень, Симон, но я советую тебе не вести себя так глупо и не идти на риск из-за меня.

— Что же ты мне предлагаешь? — Голос Симона звучал негодующе. — Посторониться и дать им тебя схватить? Слушай, сейчас для тебя самое безопасное место — это епископская усадьба. Уж туда они в жизни не догадаются заглянуть. Нет, не дом, и не конюшня, и не двор, спору нет. Но просто ясно, что здесь они не станут рыскать. У остальных обыщут каждый хлев и амбар. Там в углу, возле калитки, через которую я вышел, есть сарай. В нем хранят сено с дальнего поля. Ты мог бы там отлежаться, сено вполне сухое, а я приносил бы тебе еду. Мы запрем калитку в стене, и никто через нее не войдет. А потом, если мне удастся как-то вывести тебе Бриара… Что скажешь?

Предложение выглядело вполне разумным, и Йоселин принял его с восторженной благодарностью. Умолчал он только о том, что лошадь в ближайшее время будет ему совсем не нужна. Он не собирался никуда уезжать до тех пор, пока не изобретет способ освободить Ивету. Либо же пока не утратит надежду и волю, а с ними, возможно, и жизнь.

— Ты хороший друг, и я этого не забуду. Но побереги себя: хватит того, что один из нас впутался в эту историю. Слушай меня! — Схватив Симона за руку, он с серьезным видом встряхнул его. — Ежели дело примет дурной оборот, если меня выследят и поймают, ты ничего обо мне не знал, я действовал в одиночку. Отрекись от меня, я от всей души даю на это добро. Коли будут говорить, мол, пропало мясо или что-нибудь еще, скажу, что украл я, и ты не перечь. Обещай мне! Мне было бы невыносимо подставить тебя под удар.

— Тебя не поймают, — твердо сказал Симон.

— Да, но все-таки обещай!

— Ладно, успокойся, раз уж ты так настроен, я предоставлю в худшем случае тебе выпутываться самому. Или по меньшей мере буду стараться вызволить тебя из беды окольными путями. Я такой же, как все: мне тоже не хочется, чтоб моя шкура пострадала. И я о ней хорошо позабочусь — не одним способом, так другим. Пошли же! Надо спешить, пока все спокойно и меня еще не хватились.

Обратный путь был короче: им удалось пройти напрямик к задней стене усадьбы, оставаясь все время в укрытии. Раз-другой шедший впереди Симон начинал тихо посвистывать, и Йоселин скрывался в кустах. Но тревога тут же рассеивалась: выяснялось, что посторонние звуки издавали то взлетевшая птица, то дикий зверек, крадущийся по сухому валежнику. Калитка в стене оказалась приоткрытой — в точности так, как Симон ее оставил. Он сперва осторожно отворил ее и огляделся вокруг, а затем уж подозвал друга. Йоселин с благодарностью юркнул во двор усадьбы и тут же услышал, как за его спиной заперлась калитка. Рядом, у самой стены, стоял низенький деревянный сарай для корма скоту, в нем пахло сеном, тонкая пыль, взлетевшая у них из-под ног, щекотала ноздри и ела глаза.

— Сюда никто не придет, — негромко произнес Симон, — В надворной конюшне сена запасено вдоволь. А лежать здесь очень уютно. Не ходи далеко и веди себя тихо. На сегодняшний вечер мы с дядей приглашены на ужин к аббату, но я сумею прежде принести тебе поесть и попить. Здесь, на сене, ты чудно обсохнешь.

— Да тут просто дворец, — от всего сердца сказал Йоселин, с теплотой и признательностью сжимая руку друга. — Нет, я никогда не забуду твоей помощи. Как бы теперь ни повернулось дело, мне, благодарение Богу, известно: есть человек, не поверивший, что я вор, есть друг, на которого я могу положиться. Но помни: если все обернется бедой, лучше мне потонуть одному, чем утащить тебя за собой в эту навозную жижу.

— Давай о благополучии Симона предоставим заботиться тому, кто искренне любит его, — с самонадеянной ухмылкой заявил молодой человек. — Береги свою шкуру, а за свою я ручаюсь. Ну, теперь я пойду. А то дядя разорется, если я не помогу ему одеться к вечерне. Будь его воля, ноги бы его там не было. Но такова плата за ужин с аббатом!


Брат Кадфаэль действительно увидел их на вечерне. Юон де Домвиль оделся к аббатскому столу с мрачной пышностью — в черное и густо-малиновое. Каноник Эудо был аскетически сдержан и невозмутим. Он чем-то напоминал приора Роберта, правда сильно помолодевшего. В свое время и тот выглядел так же — словно готовился приобщиться чуть ли не к лику святых, а сам все время держал нос по ветру, чтобы не упустить свой шанс добиться успеха в миру. Гостей сопровождал молодой дворянин Симон Агилон. У него были вьющиеся волосы, телосложение атлета, а события дня придали его смуглому и открытому лицу на редкость серьезное выражение.

Пикары тоже явились, однако, как отметил про себя Кадфаэль, без невесты и престарелой служанки. Травнику дважды удавалось мельком увидеть Ивету ближе к вечеру, но вновь в окружении обычной стражи. Она оставалась такой же спокойной, и сосредоточенное лицо ее, хоть и бледное, выражало гордость и уверенность в себе. Легкая улыбка готова была заиграть у нее на губах, как только на нее взглянут. Кадфаэль с недоумением подумал, что лишь в тот раз, когда с ней беседовал настоятель, девушку оставили совершенно одну, без надзора, дав ей возможность высказать, не стесняясь, все, что у нее на душе. И, сделав это, она разрушила все ожидания монаха. Тут уж ничего не поделаешь. Ивета поверила в непорядочность Йоселина Люси и лишила его своего расположения с решительностью, для которой у нее, казалось, никак не могло быть опыта. Она примирилась с грядущей свадьбой и твердо настроилась пройти через сие испытание. Вероятно, это вызвано горечью отрезвления от куда более сладких грез, вызвавших по пробуждении одно разочарование.

Тогда, стало быть, она настолько наивна, что убедить ее в чем угодно проще простого, решил Кадфаэль. Почему ей не пришел на ум библейский рассказ о мальчике Вениамине, в мешке которого спрятали серебряную чашу, дабы получить возможность задержать его? И разве не использовался с тех пор этот же прием множество раз? Но девушка очень молода и, вероятно, слишком бесхитростно влюблена. Стало быть, для того, чтобы разрушить ее привязанность, и не потребовалось особых хитростей. Только вот беда: подозрения, вызванные столь правдоподобными с виду уликами, могут ведь и впрямь соответствовать истине.

Кадфаэль видел, как после вечерни гости прошли через двор к покоям аббата, и проводил глазами Агнес, вернувшуюся в странноприимный дом. Нужно было как-то действовать, но ничего предпринять было нельзя. Кадфаэль отправился ужинать в трапезную, а потом слушать чтения в доме для капитула, однако и аппетит, и способность сосредоточенно слушать он на время утратил.

Гости настоятеля, без сомнения, прекрасно отужинали, но особенно долго засиживаться не стали. Закончилась вечерняя служба, через какое-то время, уже перед сном, Кадфаэль закрыл свой сарайчик и на обратном пути увидел Домвиля и его приближенного, садившихся на лошадей, чтобы вернуться в епископский дом, — они как раз прощались с Пикаром. Каноник Эудо, очевидно, остался на ночь у настоятеля, дабы убедиться, что все готово к завтрашней церемонии.

Судя по веселому переливу их голосов, они выпили изрядно, хотя, конечно же, не сверх меры. Радульфус сам был человеком выдержанным и ставил на стол столько, сколько считал уместным и подходящим к случаю, но не более того. Резкий желтый свет четко очерчивал фигуру каждого из гостей. Барон представал в нем тучным, отнюдь не гнушающимся плотскими утехами мужчиной, все еще мощным и телом, и духом, равно как и мошной, — одним словом, человеком ни в коей мере не мелким или малозначительным. Пикар был много стройнее и представлялся темной, ловкой и изворотливой личностью, чья проницательность служила хорошим дополнением к грубой силе Домвиля. Вместе эти двое могли дать серьезный отпор любому противнику. Молодой человек терпеливо стоял подле них с видом прилежным, но незаинтересованным; мысли его, по-видимому, находились где-то в ином месте. Казалось, он был не против сейчас же броситься в постель.

Кадфаэль видел, как они тронулись, заметил, как молодой человек держал стремя своему господину, почти услышал подавленный зевок юноши. Затем тот и сам взобрался в седло и, двигаясь легко и свободно, пристроился рядом с Домвилем. Взявшись одной рукою за повод его лошади, юноша ловко удерживал ее на месте. Он, безусловно, был трезв как стекло, — возможно, потому, что понимал всю сложность своего положения, поскольку был ответственным за благополучную доставку господина домой и водворение его в постель. Пикар отошел от всадников, подняв в знак прощания руку. Обе лошади лениво вышли из ворот, и размеренный цокот копыт постепенно затих.


В Форгейте воцарилась полная тьма, если не считать слабого мерцания звезд на небе, заискрившихся впервые после нескольких дней туманов. Воздух посвежел, и холод едва не переходил в заморозок. В одном-двух окошках поблескивали огоньки свечей. Перед епископским домом, там, где стояли столбы ворот, придорожные деревья с обеих сторон от входа отбрасывали темно-зеленые тени.

Оба всадника непринужденным шагом подъехали к этому месту и ненадолго остановились перед воротами. Голоса их, хотя и пониженные, гулко разносились по всей округе.

— Заезжай, Симон, — сказал Домвиль. — Мне взбрело на ум немного подышать свежим воздухом. Отправь грумов спать.

— А ваша комнатная прислуга, сэр?

— Отпусти их. Скажи, что сегодня мне не нужна помощь, она потребуется только завтра, через час после мессы. Если что-нибудь понадобится, я позову. Убедись, что они поняли, — таковы мои приказания.

Молодой человек поклонился в знак согласия и не произнес ни слова. Но скрытая тенью притаившаяся фигура, нарушившая запрет приближаться к городу, уловила легкое шуршание плаща и звяканье сбруи на пошевелившейся лошади. Затем Симон послушно тронулся с места и въехал во двор. Домвиль же натянул поводья и отправился прямо в сторону приюта Святого Жиля — сначала шагом, а после перешел на уверенную бодрую рысь.

Тень направилась вслед за ним по заросшей травой обочине дороги, продвигаясь длинными, неровными и совершенно беззвучными шагами. Для хромого, одна нога которого была изуродована болезнью, человек двигался с удивительной скоростью, правда выдержать подобное напряжение долго он не мог. Но покуда слух его мог различать ровный стук копыт впереди, прокаженный шел за ним, проследовал по пустынному Форгейту мимо собственного приюта, церкви и вышел на большую дорогу. Он уловил тот миг, когда мерно удалявшийся звук вдруг резко стих, и сообразил, куда свернул всадник, дабы продолжить свой путь уже по тропинке. К этому месту и направился старик, теперь уже не спеша.

Справа от дороги был спуск в долину ручья Меол, где проходил и проведенный от него мельничный водоотвод. Склон здесь покрывали негустые перелески и небольшие рощицы, внизу же, в долине, деревья росли более густо. Туда по холмистому лесистому спуску шла тропа, достаточно гладкая и широкая, чтоб по ней можно было спокойно проехать ночью, тем более что с неба светили звезды, а листья уже наполовину опали. Эту тропу и избрал для прогулки Юон де Домвиль, здесь ночь не могла выдать его присутствие ничьему слуху или зрению.

Старик повернулся и медленно направился назад, в приют Святого Жиля. Все его товарищи уже мирно спали, только он один бодрствовал в беспокойстве. Он не стал заходить в здание, хотя наружная дверь не запиралась никогда — на случай, если какой-нибудь несчастный доберется сюда в холодную ночь. Нынче к рассвету могло похолодать не на шутку, но ночь была ясной и сладко пахнущей, прозрачно-неподвижной, подходящей для уединенных раздумий; к холоду же старик не был чувствителен. Снаружи, перед оградой, у кладбищенской стены возвышался огромный стог высохшей травы, оставшейся после последнего выкашивания склона между приютом и дорогой. Через день-другой его перенесут внутрь и оставят в амбаре на корм и подстилку скоту. Старик завернулся в плащ и сел на траву перед стогом, вжавшись в него спиною так плотно, что тепло и мягкость сена обволокли его тело. Висевшую у него на поясе деревянную колотушку он положил рядом с собою на землю. Ни одной живой души, которую требовалось бы предупредить о близости прокаженного, вокруг не было. Старик не спал. Он просто сидел, высоко подняв голову и выпрямив спину, — руки покоились на коленях, здоровой правой он обхватил увечную левую. Казалось, ничто в ночи не было таким неподвижным, как он.


Йоселин проспал некоторое время, уютно устроившись на сене. Симон, как обещал, принес ему хлеба, мяса и вина, одежда на беглеце успела просохнуть. Ему не раз доводилось отдыхать и в куда менее удобных местах. И только на душе у юноши было неуютно. Легко, конечно, Симону говорить: дескать, через день-другой под предлогом того, что лошади нужно поддерживать форму, удастся вывести его красавицу, которую держат сейчас взаперти, и друг сможет спастись бегством, когда пыл охотников поумерится, как неминуемо должно случиться. Что в этом толку? Уже через день Ивета будет принесена в жертву, а спасаться самому, оставив тут девушку, Йоселин был не намерен. Симон проявил великодушие, подыскав ему здесь убежище, и, конечно же, поступил очень разумно, посоветовав оставаться в нем, пока бегство не станет возможным. Словом, друг действовал из лучших побуждений, и Йоселин испытывал к нему искреннюю благодарность, но принимать его совет юноша вовсе не собирался. Передышка — дело хорошее, даже отличное, но, если за ней не последуют до десяти часов завтрашнего утра какие-либо действия со стороны самого Йоселина, все пропало.

А тем не менее он здесь, в одиночестве, за ним бросятся в погоню, как только завидят, если просто не подстрелят на месте. Он безоружен, четкого плана действий у него нет, и если судьба и будет снисходительна к влюбленному беглецу, то разве лишь еще несколько часов.

Напрашивался, однако, простой вывод: находясь здесь, в любом случае нельзя ничего предпринять, и ежели стоит перебраться куда-то в другое место, то сделать это нужно под прикрытием темноты. Но куда перебраться? Юноша понимал, что если бы даже удалось раздобыть где-то кинжал, проскользнуть незамеченным в дом и оказаться у постели спящего Домвиля, все равно он не смог бы использовать подобную возможность и убить злодея. В запале и ярости грозить убийством он мог, но брат Кадфаэль совершенно прав: на деле он, Йоселин, не в силах сделать такое, во всяком случае не исподтишка. Об открытом выяснении отношений и честном поединке нечего и мечтать — Домвиль сперва высмеет юношу, а потом снова швырнет его в руки шерифа. И притом не из трусости, вынужден был признать Йоселин. Домвиль очень мало чего боялся на этом свете, и в списке его противников было совсем немного имен тех, кого ему следовало всерьез опасаться. «Я неплохо владею мечом, — рассудительно сказал себе юноша, — но он, с его многолетним опытом, может запросто изрубить меня в рагу и слопать на завтрак. Нет, из презрения, а не из осторожности отвергнет он мой вызов.

Разве что… Разве что мне удастся наброситься на него при настоятеле, при канонике, при гостях и всех прочих, ударить его по лицу или сделать еще что-нибудь, чего он не перенесет, унизить его достоинство публично — так, чтоб обиду надлежало смыть тоже публично, и только кровью. По этому случаю он может даже попрать закон, он может отказаться от мысли уничтожить меня с помощью закона и возжелать лишь одного: насадить мое сердце на острие своего меча. Тогда Домвиль должен будет забыть об Ивете, брачных узах и всем остальном до тех пор, пока кровью не смоет с себя оскорбление. И более того, если мне удастся довести дело до этой черты, ему придется вести себя честно: дать мне время на отдых, предоставить меч такой же длины, как у него, и убить меня в честном поединке. Нельзя не признать: когда в руках у Домвиля оружие, он бьется отважно и не лукавит, хоть и не видит причин распространять свою совестливость на такие мелочи, как фальшивые обвинения, основанные на ложных уликах.

И кто знает… Кто знает? На чаше моих весов — молитвы Иветы и вся тяжесть моей злости, ибо он поступил со мной подло, и кто знает, не сумею ли я одержать верх? Тогда, даже если мне и свернут шею из-за его ложного обвинения, Ивета будет освобождена».

Говоря честно, он не размышлял долго о подобном исходе дела — но не потому, что хотел уберечься сам. Ведь Ивету предстояло освободить не только от этого ужасного брака, но и от стража, который вился вокруг ее наследства, точно смертоносный плющ вокруг пышного дуба, и который всучил бы ее следующему подходящему покупателю с той же ловкостью, что и теперешнему. Но сейчас даже отсрочка означала спасение. Все может измениться. Пикар может умереть. Мало ли что может случиться! Только бы предотвратить завтрашнее событие!

Но чтобы предпринять что-либо, надо отсюда выбираться и каким-нибудь образом добраться тайно до монастыря, где будет разыгрываться действо. Идти по Форгейту — безнадежно: по пути он наверняка наткнется на дозоры, а монастырские ворота и дверь для прихожан охраняются стражниками — что-что, а это уж ясно. Территория монастыря со всех сторон, кроме одной, окружена высокой стеной. С открытой стороны границей служит Меол — не скажешь, что жалкий ручеек, однако его можно преодолеть вброд или вплавь. Вода Йоселина не пугала. Если только удастся пройти Форгейт, он сумеет спуститься вниз, в долину, и, перебравшись через Меол, добраться до монастырских владений. Там есть рощицы и укромные места, в которых нетрудно спрятаться. А искать беглеца шериф будет прежде всего вниз по течению Северна.

Юноша, шурша, повернулся на ложе из сена, чихнул, ибо пыль защекотала ему ноздри, и спешно подавил следующий позыв чихнуть. Прелестную, однако, картину будет он являть собою — чучело, противопоставившее себя королевскому барону и бросившее ему в лицо вызов, но никаких других идей у Йоселина не было. С удрученно-почитательной миной он мысленно поклонился Симону, желавшему другу только добра и предложившему ему лежать тут, словно зайцу в норе, пока не минет опасность.

Йоселин не имел возможности узнать, который час, но, отворив с осторожностью дверь и выглянув в сад, юноша всем сердцем обрадовался густой ночной тьме. Мертвая тишина была меньше на руку: колышащий кусты ветерок заглушил бы случайный опрометчивый шаг, а тьма за пределами укрывавших его высоких стен слегка рассеивалась. Но вопрос стоял так: сейчас или никогда. Беглец поднял задвижку калитки и выскользнул наружу, затем начал продвигаться вдоль стены, огораживавшей сад епископа, ощупывая ее рукой. Узкая полоса деревьев и пешеходная тропинка, отделявшая дом от соседних, привели юношу к обочине дороги. Там он сделал остановку и, прислушавшись, нашел, что все тихо. Но, судя по слабому свету над открытой дорогой, до зари оставалось меньше, чем хотелось бы Йоселину. Лучше поторопиться.

Он рванулся вперед через открытое пространство, ступая легко, несмотря на размеры своего тела, и уже почти что достиг покрытой травой обочины на противоположной стороне дороги, когда под ногой у него с резким коротким скрежетом крутанулся камешек. Где-то ближе к городу раздалось громкое восклицание, на него приглушенным вскриком ответил еще один голос, и послышался топот ног, бегущих в сторону Йоселина. Все дороги из города по-прежнему охранялись стражей. Юноша стрелой понесся вперед, вниз по крутому, покрытому травой склону, спускавшемуся к мельничному лотку, но тут же, оглянувшись, нырнул в кусты, ибо снизу, точно эхо, прозвучал новый крик. Этот путь был перекрыт тоже. Два отряда, прочесывавшие эту местность, как раз находились у подножия склона и теперь спешили наверх, чтобы схватить беглеца.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14