Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Хроники брата Кадфаэля (№5) - Прокаженный из приюта Святого Жиля

ModernLib.Net / Исторические детективы / Питерс Эллис / Прокаженный из приюта Святого Жиля - Чтение (стр. 11)
Автор: Питерс Эллис
Жанр: Исторические детективы
Серия: Хроники брата Кадфаэля

 

 


— И ты сделал для нее эти три вещи? — спросил Кадфаэль, удивившись.

— Да. Она переоделась в одежду моей жены, а свое платье оставила здесь. Она сняла с себя также все украшения, кольца и золотую цепочку и отдала моей жене, сказав, что ей самой они больше не нужны и пусть они хотя бы отчасти возместят ее долг нашей семье. Она села на лошадь, а мой сын провожал ее пешком, и еще до ночи он вернулся с лошадью обратно. Это все, что я знаю о ней, я ее не расспрашивал.

— Даже о том, куда она собралась?

— Даже об этом. Но сын рассказал мне, когда вернулся.

— И куда же она отправилась?

— Это место называется Годрикс-форд, к западу от нас и немного в глубь леса.

— Я знаю это место, — кивнул Кадфаэль.

В Годрикс-форде располагалась небольшая ферма бенедиктинских монахинь, которая принадлежала Полсвортскому аббатству. Стало быть, Авис отправилась в своей беде в ближайшую женскую обитель, дабы обрести прибежище и защиту могущественного ордена, покуда не схватят убийцу Юона де Домвиля, не отомстят за его смерть и покуда не забудут о его тайной возлюбленной. Находясь под такой мощной защитой, она может ничего не бояться и честно рассказать все, что знает об этом деле.

Так размышлял Кадфаэль, когда, поблагодарив колесника за помощь и сев в седло, неторопливо ехал в сторону Годрикс-форда. Короче говоря, поступить так было вполне естественно для осторожной женщины, которая опасалась, что будет втянута в громкий скандал, связанный к тому же со смертоубийством.

И все-таки… И все-таки она оставила свою лошадь в охотничьем домике и ушла пешком. Она сменила свое богатое платье на простую одежду, отдала все свои кольца родичам в расчете возместить долг дому, который покинула много лет назад…


Монастырская ферма в Годрикс-форде представляла собой длинный низенький дом, расположенный посреди обширной росчисти. Рядом стояла деревянная часовенка. Чистенький огород и фруктовый сад были обнесены довольно высокой каменной стеной. Деревья уже потеряли половину своей пожелтевшей листвы. В огороде подле свежекопанной грядки хлопотала послушница, женщина среднего возраста, с приятно полным телом и овальным лицом. Она высаживала на грядку капустную рассаду под зиму. Кадфаэль наблюдал за нею, пока въезжал в ворота и спешивался. Его наметанному глазу опытного травника было приятно следить за движениями женщины, которая работала споро, уверенно и без суеты. Бенедиктинские монахини, равно как и бенедиктинские монахи, с одобрением относились к простому труду, и предполагалось, что работать в огороде и творить молитву они должны с равным усердием. Эта пышущая здоровьем женщина работала на грядке, словно умелая деревенская хозяйка. Она тщательно приминала землю вокруг каждого высаженного кустика рассады и с простодушным удовлетворением отряхивала комки земли, прилипшие к ладоням. Она была несколько полновата, но в самый раз, и не особенно высока. Ее овальное лицо с приятной припухлостью не утратило еще четкой линии губ и подбородка.

Заметив Кадфаэля, женщина неторопливо разогнула спину и пристально взглянула на него своими карими глазами. Брови ее были изящно изогнуты, одним быстрым взглядом она окинула его с ног до головы, от капюшона до сандалий. Женщина оставила свою грядку и медленно пошла навстречу монаху.

— Благослови тебя Господь, брат! — приветствовала она его. — Не могу ли я помочь тебе?

— Благослови Господь дом твой! — вежливо ответил Кадфаэль. — Я бы хотел поговорить с той женщиной, что недавно нашла здесь приют. Во всяком случае, я предполагаю, что именно она мне нужна. Ее зовут Авис из Торнбери. Не отведешь ли ты меня к ней?

— Охотно, — ответила женщина. На ее румяных, словно спелое яблоко, щеках заплясали приятные ямочки. Красота в своем наиболее зрелом и спокойном проявлении озарила ее лицо и погасла, вновь сделав его простым и смиренным. — Если ты ищешь Авис из Торнбери, то ты нашел ее. Это имя принадлежит мне.


Они зашли в сумрачную общую комнату и сели за небольшой стол, лицом к лицу, монах-бенедиктинец и послушница-бенедиктинка. Оба с нескрываемым интересом разглядывали друг друга. Старшая монахиня позволила им расположиться здесь и, проводив их до места, закрыла за собой дверь, хотя, вообще говоря, от послушниц никак не требовалось просить разрешения на свидание с гостями. И тем более удивительным было то смирение, с каким это сделала Авис. Однако Кадфаэль давно уже пришел к заключению, что, беседуя с этой женщиной, ему еще не раз придется удивиться.

Но где же тот предполагаемый Кадфаэлем облик любовницы нормандского барона, женщины испорченной, готовой на все, лишь бы сохранить свою красоту? Такой женщине нужно было постоянно заботиться о своем обаянии, прибегать к разного рода притираниям, примочкам краскам, использовать свои женские секреты, временами даже голодать, чтобы излишне не располнеть, в совершенстве овладеть искусством двигаться и искусством учтивого обращения. Но Авис достигла уже средних лет, на ее лице и шее виднелись ничем не скрываемые морщинки, в ее темных, волосах пробивалась седина. Авис была все еще подвижна, энергична, да и всегда останется такой, уверенной в себе, не имея нужды казаться иной, нежели она есть на самом деле. И вот именно такая женщина больше двадцати лет владела сердцем Юона де Домвиля!

— Да, я была в охотничьем домике барона, — ни минуты не медля, ответила она на вопрос Кадфаэля. — Куда бы он ни ездил, он всегда держал меня где-нибудь поблизости. По многу раз я переезжала из одного его владения в другое.

У Авис был приятный грудной голос, такой же нежный, как она сама. О своем прошлом она говорила с той же непринужденностью и респектабельностью, с которой говорила бы какая-нибудь вдова после смерти мужа, вспоминая простые домашние радости и неурядицы.

— И, услышав о смерти барона, ты решила спрятаться где-нибудь от греха подальше, не так ли? — спросил Кадфаэль. — Тебе ведь сказали, что он убит?

— К полудню того дня об этом уже знали все, — сказала Авис. — Я тут ни при чем, даже не представляю себе, кто мог бы сотворить такое. Нет, я не боялась, как, наверное, ты подумал, брат Кадфаэль. Я никогда ничего не боялась.

Она вымолвила это просто, самым обычным тоном, и Кадфаэль почему-то сразу поверил ей. И более того, он готов был поклясться, что чувство страха не было известно этой женщине всю ее долгую жизнь. Да и сами эти слова были произнесены с такой мягкостью, словно она касалась рукой кружева, дабы попробовать его на вес и проверить, насколько оно тонкое.

— Нет, это был не страх. Скорее нежелание привлекать внимание к своей особе. Я пряталась больше двадцати лет вовсе не для того, чтобы под конец стать притчей во языцех. А раз все кончилось, чего же медлить? Вернуть я его не могла. Это конец. Мне уже сорок четыре, я пожила свое в миру. Думаю, что как никто другой ты понимаешь меня, брат, — сказала она, глядя Кадфаэлю прямо в глаза, и ямочки на ее щеках вновь заиграли и пропали. — Надеюсь, ты вовсе не удивлен моим поступком.

— Я не знаю такого мужчину, которого ты не удивила бы, — сказал монах. — Ты права, я много лет странствовал по миру, прежде чем накинул себе на голову этот монашеский капюшон. Как это ни глупо с моей стороны, я думаю, что этот твой дар удивлять и прельстил некогда Юона де Домвиля.

— Поверишь ли, — сказала Авис, со вздохом откинувшись на спинку стула и сложив свои пухлые руки на начинающем округляться животе, — я уж и не помню теперь. Само собой разумеется, у меня хватало тогда ума и бойкости, какие могла иметь девушка моего происхождения, и я пользовалась ими без всякого стеснения. Да и сейчас во мне вполне достаточно и того и другого, и я не премину употребить их самым лучшим образом, доступным для женщины моих лет и моего положения.

На самом деле Авис сказала куда больше, нежели было заключено в ее словах, и прекрасно понимала, что Кадфаэль сознает это. Она мгновенно сообразила, что по старой дорожке пути больше нет. Слишком стара, чтобы ею мог соблазниться какой-нибудь другой мужчина, слишком умна, чтобы самой желать этого, и, возможно, слишком верна, чтобы даже задумываться об этом после стольких лет. Со всей свойственной ей энергией Авис принялась искать другой путь. Найти успокоение в браке, это с ее-то прошлым, она уже не могла. Что же ей еще оставалось?

— Ты прав, я не теряла времени даром, покуда дожидалась Юона, — вымолвила Авис просто и спокойно. — А ожидала я его неделями. Я выучилась грамоте и счету, владею многими женскими ремеслами. Надо использовать свои способности, извлекать из них выгоду. Красота уже оставила меня, да я и не была особенно красивой, никто теперь не прельстится мной и не заплатит мне. А Юону я была в самый раз, он привык ко мне. И в постели я была хороша для него, в то время как другие женщины просто утомляли его.

— Ты любила его? — спросил Кадфаэль, понимая, что Авис доверяет ему и не сочтет этот вопрос неуместным.

Так оно и вышло, она ответила вполне обдуманно и серьезно:

— Нельзя сказать, чтобы я любила его, да он этого и не ждал от меня. Но, разумеется, за столько лет мы привязались друг к другу, привыкли что ли, это было, — задумчиво вымолвила она. — Бывало, мы просто сидели за столом, пили вино, слушали менестрелей или играли в шахматы, это Юон научил меня играть. А то сидели у камина, я за шитьем, он с кубком вина. Иногда мы даже не целовались, не прикасались друг к другу, хоть и спали в одной постели.

Словно старый лорд и его старая добрая супруга. Но всему этому пришел конец, и Авис отдавала себе в этом отчет. Она искренне сожалела о смерти своего любовника, даже в те минуты, когда она устремлялась мыслями в будущее и потирала руки от нетерпения вступить на новую, совсем иную стезю. Такой умной женщине нужно было как-то жить дальше, найти себе новое применение. Стезя молодости была теперь ей заказана, но оставались и другие пути.

— И все-таки в ночь перед свадьбой он приехал к тебе, — вымолвил Кадфаэль и подумал про себя, что при всем при том невесте барона было восемнадцать, она стройна, красива и владеет большим состоянием.

— Да, он приехал ко мне. Это был первый его визит, с тех пор как он прибыл в Шрусбери, а вышло, что и последний, вообще последний. Перед самой свадьбой… Разумеется, брак дело серьезное, не так ли? Как и внебрачная связь! А любовь… Это совсем другое дело. Конечно, я ждала его. Ведь предстоявший брак никак не мог изменить моего положения, ты понимаешь меня, брат?

Кадфаэль прекрасно понимал ее. Молодая жена, на двадцать шесть лет моложе, чем Авис, просто покупаемая бароном в ходе имущественной сделки, не могла поколебать положения женщины, которая была его любовницей на протяжении долгих двадцати лет. Две эти женщины принадлежали двум разным мирам, и в каждом из них были свои законы.

— Он приехал один?

— Да, один.

— Когда он уехал?

Теперь Кадфаэль дошел до самого главного. Он понимал, что эта женщина никоим образом не была заинтересована в смерти своего благородного любовника и даже не изменяла ему с управляющим его охотничьего домика, с тем подозрительного вида парнем, который, видимо, пытался уговорить ее сойти с пути много лет сохраняемой верности. Эта женщина твердо знала свое место в отношениях со слугами своего господина, с которыми сталкивала ее судьба, и ставила их ровно настолько высоко, насколько те уважали ее интересы.

— Он уехал после шести утра, — сказала Авис, хорошо подумав. — Не припомню точно, насколько позже шести, но уже светало. Я проводила его до ворот. Да, уже почти рассвело, наверное даже ближе к половине седьмого. Я, помнится, подошла к кусту воробейника, в этом году он расцвел так поздно! Сорвала несколько цветков и воткнула их Юону за тулью шляпы.

— Значит, после шести, ближе к половине седьмого, нежели к четверти, — размышлял Кадфаэль вслух. — Стало быть, до того места, где ему устроили ловушку и убили его, барон никак не мог добраться раньше минут пятнадцати до начала заутрени, а то и еще позже.

— Прости, брат, но я тут ничем не могу помочь, я же не знаю, где именно его убили. А уехал он, пожалуй, все-таки минут двадцать седьмого.

— Да, до того места, даже если спешить, за четверть часа не успеть. А нужно было еще время, чтобы задушить барона. Стало быть, еще минут десять, никак не меньше. Значит, убийца покинул место преступления никак не раньше шести сорока пяти, а быть может, и значительно позже.

Теперь у Кадфаэля остался лишь один интересовавший его вопрос. Множество других вопросов, которые мучили его до того, как он поговорил с Авис, и которые на пути к истине заставляли его метаться от одного заблуждения к другому, теперь уже не имели значения.

К примеру, почему Авис избавилась от всего своего имущества, даже от колец, и лошадку свою оставила в охотничьем домике, — словом, почему отказалась от всего, что досталось ей от ее прошлой жизни? Сперва Кадфаэль думал, что сделать это ее заставили страх и спешка, желание спрятаться, оборвать все концы, которые могли бы связать ее имя с Юоном де Домвилем. Потом, когда монах обнаружил ее в одежде послушницы, он подумал, что она сделала это, видимо, в порыве раскаяния, ей необходимо было поступить так, прежде чем уйти в монастырь, дабы провести остаток своей жизни во искупление прошлого. Но теперь Кадфаэль осознал, насколько глубоко он ошибался. Авис из Торнбери ни о чем не жалела. Она никогда ничего не боялась и, видимо в равной степени, ничего не стыдилась. В свое время она заключила сделку и свято соблюдала ее условия, покуда господин ее был жив. Но теперь она стала свободной и была вольна поступать согласно своим собственным интересам.

Она сбросила свое богатое платье точно так же, как одряхлевший воин бросает на землю свое оружие, которое больше ему не нужно, и направляет все оставшиеся в нем силы на, скажем, занятия земледелием. Именно так поступила теперь и Авис. Ферма будет работать на благо Бенедиктинского ордена, сама Авис вложит в нее всю свою энергию и во что бы то ни стало добьется своего. Кадфаэль даже немного посочувствовал горстке монахинь, что жили на ферме, в чью голубятню залетел такой невинный с виду сокол. Дай ей годика три-четыре, и она станет тут старшей монахиней. А лет через десять, глядишь, сделается аббатисой Полсвортской обители и, мало того, добьется для нее доброй репутации, хозяйственного процветания и достатка. А закончить дни свои она вполне может как святая.

Однако теперь, когда Кадфаэль убедился в прямоте и искренности этой женщины, ей следовало сказать, что, как-никак, у нее есть гражданский долг и ее уединение может быть некоторым образом нарушено.

— Ты должна понимать, что шериф может потребовать от тебя свидетельских показаний и что от твоих слов будет зависеть жизнь человека, — вымолвил Кадфаэль. — Готова ли ты рассказать на суде все то, что поведала мне?

— За всю свою жизнь я не впадала разве что в один смертный грех, — ответила Авис из Торнбери, — И едва ли поддамся искушению теперь. Я никогда не лгу и не притворяюсь. Я скажу правду где угодно.

— Остается еще один вопрос, который ты, быть может, поможешь мне разрешить. Ты, наверное, не слыхала, что, поехав к тебе, Юон де Домвиль отпустил всех своих слуг и никто из домашних не знал, куда он поехал. Но кто бы ни подстерег его на этой дороге, он либо проследовал за ним достаточно далеко, чтобы сообразить, куда тот направляется, либо, и это мне представляется более вероятным, он просто знал, куда едет барон. Кто бы он ни был, он знал, что ты находишься в охотничьем домике. Ты говорила, что всегда соблюдала осторожность, но кто-то же должен был знать о тебе.

— Просто я никогда не переезжала с места на место без охраны, — заметила Авис. — Осмелюсь предположить, что кое-кто из его старых слуг мог догадываться, что я нахожусь где-нибудь неподалеку, но чтобы он знал, где именно… Однако кому не знать этого лучше, чем тому, кто привез меня сюда по приказу Юона? Это было за два дня до прибытия Юона и его свиты в Шрусбери. На связи со мной всегда был какой-нибудь доверенный человек, но только один. Да и к чему больше? А последние три года это один и тот же человек.

— Как его имя? — спросил брат Кадфаэль.

Глава девятая

С раннего утра шериф направился со своим отрядом прочесывать ближний лес, что южнее Меола. Его люди растянулись в линию, как загонщики на охоте, причем каждый видел своего соседа справа и слева. Ехали не торопясь, внимательно осматривая каждый куст. И тем не менее безрезультатно. Никто не выскочил из засады и не бросился наутек, они не встретили никого, кто был бы похож на Йоселина Люси. Когда они отправились передохнуть и позавтракать, их сменили патрули, которые рыскали по городским окраинам. Жильбер Прескот был крайне раздражен, и обращаться к нему с вопросами было страшновато. Однако кое-кто был вполне удовлетворен.

— Наверное, парня давным-давно тут нет, — с надеждой в голосе сказал Гай Симону, когда они спешились подле епископского дома, намереваясь наскоро пообедать. — Домой, поди, подался. Чего бы я не отдал, чтобы так оно и было! Я бы с радостью искал его день и ночь, зная наверняка, что никогда не найду его! Одно удовольствие смотреть, как физиономия у Пикара становится все чернее и чернее. Хоть бы лошадь его провалилась ногой в барсучью нору и сбросила его на землю! Одно дело шериф, это его работа, деваться ему некуда, но Пикар-то куда так рвется? Служебный долг и злоба — это разные вещи.

— Пикар убежден, что именно Йосс убил старого барона, — вымолвил Симон, пожимая плечами. — Вот он и гоняется за ним. Ведь все его планы пошли прахом, а такой человек будет мстить до конца, чего бы это ему ни стоило. Поверишь ли, он и на меня взъелся. Я стал перечить ему, мол, ни за что не поверю, чтобы Йосс оказался вором и убийцей, так он чуть с кулаками на меня не набросился. Все! Теперь оба они настроены против меня.

— Да что ты говоришь! — воскликнул Гай. — А известно ли тебе, что после обеда тебе назначено место в цепочке сразу за ним? Смотри, парень, не зевай, не подставляй Пикару спину, а то с таким настроением он, чего доброго, нападет на тебя. Может, оно и не так, может, он и остынет, но там, куда мы поедем, густой лес.

Говорил это Гай шутя, просто радуясь тому, что его друг все еще на свободе. Все его внимание было сосредоточено на поглощении пищи, поскольку свежий октябрьский воздух пробудил в здоровом юношеском организме прямо-таки волчий аппетит.

— Судя по взгляду, которым он проводил меня из комнаты Иветы, все это очень может быть, — печально заметил Симон. — Я не спущу с него глаз и в случае чего сумею опередить его. Возвращаться-то мы будем в произвольном порядке, и, будь уверен, я постараюсь обогнать его и буду держаться подальше от его меча. Да и вообще, еще до вечерни мне нужно поспешить за одним очень важным делом, — сказал он, слабо улыбнувшись. — И я кое-что предприму, чтобы Пикар не помешал мне. — Симон сыто откинулся на спинку стула. — А тебя куда тащат на этот раз?

— С отрядом сержанта, прости Господи! — Гай скорчил недовольную гримасу. — Неужели они думают, что все это мне по сердцу? Надеюсь, они поймут, что толку от меня, как от слепого. Глядишь, и отстанут. Шериф, конечно, человек честный, но он сильно обеспокоен убийством влиятельного барона, едва ли это придется по вкусу королю Стефану. Вот шериф и злится. — Гай отодвинул от стола скамью, на которой сидел, и, широко зевнув, потянулся. — Ну как, ты готов? Пошли, что ли? Буду очень рад, если домой мы вернемся с пустыми руками.

От епископского дома они вместе поехали по дороге, ведущей к Святому Жилю, откуда отряд шерифа, направляясь к югу, вновь принялся методично прочесывать лес и заросли кустарника.


С высокого бугра, что с южной стороны тракта, откуда была видна вся долина, двое, закутанные в черные плащи, внимательно наблюдали за тем, как всадники собирались и развертывались в линию. Им было хорошо видно, как те растянулись в цепочку и стали прочесывать лежащий впереди редкий лесок, соблюдая должную дистанцию, чтобы каждый всадник видел своего соседа справа. Стоял слабый туман, но при солнце все хорошо просматривалось, и, когда всадники проезжали между деревьями, их платье и бляхи на упряжи мелькали там и сям среди листвы, словно летающие пылинки на свету, — зажигаясь и угасая, появляясь и пропадая вновь. По мере того как всадники смещались к югу, двое наблюдавших поворачивали голову в их сторону, чтобы не упустить их из виду.

— Они будут прочесывать тут до темноты, — сказал Лазарь и махнул рукой в сторону голых полей, откуда отправились всадники.

Теперь здесь все было тихо и спокойно: суета, голоса, мелькание разноцветных одежд — все миновало. В лучах солнца сверкали еще разве что две серебряные нити: ближняя — канава, проложенная к монастырскому пруду и мельнице, дальняя — ручей Меол, в этих местах с неровным, каменистым дном и казавшийся до смешного узеньким по сравнению с тем полноводным потоком, что протекал под монастырскими стенами всего в одной миле ниже по течению. На юге в мелкой затоке гоготали гуси. В заводи выше по течению какой-то мальчишка, похоже, удил рыбу.

— Мне это только на руку, — вымолвил Йоселин, грустно вздохнув. — Теперь его людей не будет больше в долине до самых сумерек. Да и вернутся они, поди, усталые и выдохшиеся. Ничего лучшего и желать нельзя.

— И лошади их устанут, — сухо добавил Лазарь и взглянул на товарища своими ясными, зоркими глазами.

Йоселина уже не смущало, что он не видит лица Лазаря. Глаз и голоса было вполне достаточно, чтобы узнать его.

— Верно, — согласился юноша. — Я тоже подумал об этом.

— А лошадей на смену раз, два и обчелся. Шериф выгнал в лес почти всех своих людей, и лошадей в конюшнях почти не осталось.

— Верно.

Вниз по зеленому склону со всех ног к ним бежал Бран. Он доверчиво встал между ними и каждому дал руку — одному левую, другому правую. Мальчика нисколько не смущало то обстоятельство, что на руке у одного из них не хватает двух пальцев и половинки третьего. С каждым днем мальчик понемногу отъедался, наросты на шее почти пропали, а легкий пушок на его голове, окружавший шрамы от старых язвочек, постепенно превращался в нормальные волосы.

— Они уехали, — доложил мальчик. — Что мы будем теперь делать?

— Мы? — переспросил мальчика Йоселин. — Я вот думаю, что теперь тебе самая пора отправляться на урок к брату Марку. Или сегодня у тебя нет занятий?

— Брат Марк сказал, что у него сегодня много разных дел. — Судя по тону, каким это было сказано, такой довод монаха оказался для мальчика не очень-то убедительным, поскольку по опыту он знал, что брат Марк и без того работает с утра до ночи, с перерывами разве что на сон. Бран, пожалуй, даже обиделся бы за отказ заниматься с ним, если бы у него не было этих двух его избранных друзей, к которым он мог вернуться. — Ты же обещал сегодня делать все, что я захочу! — строго напомнил он Йоселину.

— Я и не отказываюсь, — согласился тот. — До вечера я твой. А потом у меня тоже есть кое-какие дела. Не будем терять времени. Чего же ты хочешь?

— Ты говорил, что, будь у тебя нож, ты вырезал бы мне деревянную лошадку из какого-нибудь полена, что заготовлены на зиму.

— Эх ты, Фома неверующий! Конечно, вырежу тебе лошадку и, может быть, еще подарок для твоей матушки. Надо только найти подходящее дерево. А вот насчет ножа я сомневаюсь, что на кухне нам дадут его, а взять нож, которым брат Марк очиняет свои перья, я просто не смею. Клянусь жизнью! — легко вымолвил Йоселин и тут же осекся, подумав, чего будет стоить его жизнь, если люди шерифа вернутся раньше времени. Однако, несмотря ни на что, эти несколько часов его жизни всецело принадлежали Брану.

— Нож у меня есть! — гордо сказал мальчик. — Острый! Таким моя матушка обычно разделывала рыбу, когда я был маленьким.

Сборщики хвороста пришли из леса отнюдь не с пустыми руками, дров было запасено предостаточно, так что не будет большого убытка, если одно поленце с ровными волокнами пойдет на изготовление игрушки. Бран тащил обоих своих друзей за руки, однако старик высвободил свою изуродованную руку, правда очень ласково и осторожно. Его глаза все еще были устремлены поверх древесных крон в долине, откуда в тишине доносился слабый шум продвигающихся всадников.

— Я только раз видел сэра Годфри Пикара, — сказал старик в задумчивости. — Каким по счету он ехал в цепочке?

Йоселин с удивлением посмотрел на Лазаря:

— Если считать от нас, то четвертым. Высокий, черноволосый, одетый в черное с красным, у него еще красная шляпа с плюмажем…

— А-а, этот… — протянул Лазарь, все еще глядя в сторону леса и не повернув головы. — Да, я обратил внимание на его красные цвета. Приметный цвет, в случае чего не перепутаешь.

Старик сделал еще несколько шагов в сторону от тракта и сел на зеленую траву, прислонившись спиной к дереву. Он не обернулся, когда Бран нетерпеливо потащил Йоселина за руку, и они предоставили ему предаваться желанному одиночеству.


Брат Марк и впрямь весь день работал не покладая рук, хотя кое-какие из его дел вполне могли дождаться другого времени, и тем более отчеты, которые он составлял для Уолтера Рейнольда. Брат Марк был весьма аккуратен, и его расходно-приходные книги были всегда в полном порядке. Единственное, что и впрямь не терпело отлагательства, была необходимость придумать себе такую работу, чтобы все видели, что он по горло занят, и чтобы в то же время ею можно было заниматься на крыльце дома, где было светло и откуда он мог не спускать глаз со своего непонятного постояльца, не вызывая при этом никаких подозрений. От внимания брата Марка не ускользнуло то обстоятельство, что этот молодой человек, который зачем-то выдает себя за прокаженного, пропустил заутреню и отсутствовал во время завтрака, а потом как ни в чем не бывало появился, ведя Брана за руку. Похоже, мальчик души не чает в своем новом знакомом. Глядя на эту смеющуюся, шагающую рука в руке парочку, мальчика и незнакомца, который так старательно, но неумело пытается подражать неровной походке Лазаря, брат Марк, хотя и не мог себе этого объяснить, пришел к твердому убеждению, что этот человек со склоненной головой и большими, явно благородными руками, который таким образом проводит время, просто не может быть ни вором, ни убийцей. С самого начала брат Марк не верил, что скрывает у себя вора, но чем больше он размышлял об этом беглеце, — а выдать его шерифу он мог в любую минуту! — тем бессмысленнее становилось для него обвинение в том, что этот юноша еще более отяготил свою душу, пойдя на смертоубийство. Если бы это было так, этот человек, укрывшись под своими нынешними одеждами и без устали хлопая колотушкой, давным-давно миновал бы все шерифские посты на дорогах и был бы на свободе. Так ведь нет! Словно его держит здесь какое-то неотложное дело, ради которого он готов даже рискнуть собственной жизнью.

Этот беглец и впрямь был на совести брата Марка. Он один понял, кто это такой, и ему одному было в случае чего отвечать и за то, что он приютил преступника, и за то, что промолчал. Поэтому брат Марк следил за ним, следил весь день с того самого момента, как тот вернулся, пропустив заутреню и завтрак. Тем более что присматривать за ним было совсем нетрудно. Весь день парень провел в обществе Брана в стенах приюта. Он складывал в поленницу принесенные из леса дрова, помогал переносить скошенную траву с придорожных полос, рисовал вместе с Браном разные картинки на глине, оставшейся в пересохшей луже, — глина была мягкая, ровная, рисовать на ней можно было снова и снова, и игра закончилась смехом и веселыми криками. Нет, юноша, попавший в беду и в то же время готовый снизойти до незатейливых нужд и желаний ребенка, никак не может быть злодеем. Так, сам того не замечая, из надзирателя брат Марк превратился в горячего защитника.

Утром он видел, как Йоселин с Лазарем пересекли тракт и поднялись на бугор посмотреть, как всадники отправляются на охоту за беглецом, и видел, как потом Йоселин вернулся, держа за руку Брана, который приплясывал и что-то весело щебетал. Теперь эти двое сидели подле стены, Йоселин старательно выстругивал что-то из полена, которое взял из поленницы. Брат Марк спустился с крыльца, чтобы посмотреть поближе, чем это они там занимаются, и тут же увидел, что головка Брана, на которой уже пробивался нежный пушок новых волос, низко склонилась над большими руками юноши, которые творили, казалось, некое священное действо. Мальчик то и дело радостно смеялся. Видимо, у Йоселина получалось нечто совершенно замечательное. Брат Марк возблагодарил Бога, ибо что бы ни доставляло такое удовольствие этому маленькому изгою и кто бы ни доставлял ему это удовольствие, он заслуживает благодарности и благословения.

Впрочем, обыкновенное человеческое любопытство не было чуждо и самому брату Марку, и он заинтересовался, что же за диво такое сотворили эти двое у стены, и через час, не вытерпев, брат Марк поддался греху и подошел к ним. Бран встретил монаха радостным восклицанием и помахал перед ним резной деревянной лошадкой, сделанной несколько грубовато, без мелких деталей, но это была без всякого сомнения лошадка размером примерно в полторы ладони. Прикрытая капюшоном голова резчика была склонена над еще одним его сверхдолжным добрым делом*. 2 Из второго полена юноша вырезал голову человека, явно детскую. Ясные голубые глаза его то и дело изучающе поднимались на Брана и вновь опускались к рукам, занятым работой. Это не были руки прокаженного: кожа гладкая, светлая, молодая. Похоже, этот человек совсем позабыл об осторожности.

Брат Марк вернулся на свой наблюдательный пост, преисполненный доверия к этому человеку, хотя он и не мог точно объяснить, откуда оно взялось. Однако резная детская головка, в которой уже угадывались черты Брана, оказалась для брата Марка вполне достаточным основанием.

Дело шло к вечеру, понемногу темнело, и заниматься мелкой работой на улице стало невозможно. Брат Марк уже с трудом различал свои буквицы, впрочем неизменно четкие и изысканные, а тот, что был Йоселином Люси, — раз уж у него есть имя, отчего бы и не называть его по имени? — не мог больше заниматься резьбой по дереву, и ему не оставалось ничего другого, как идти в дом или попросту закончить работу над образом Брана в дереве. Как только зажгли лампы, в дом влетел Бран и с радостными восклицаниями показал деревянную фигурку своему наставнику, ожидая его одобрения.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14