Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Хроники брата Кадфаэля (№5) - Прокаженный из приюта Святого Жиля

ModernLib.Net / Исторические детективы / Питерс Эллис / Прокаженный из приюта Святого Жиля - Чтение (стр. 4)
Автор: Питерс Эллис
Жанр: Исторические детективы
Серия: Хроники брата Кадфаэля

 

 


— Хорошо. Значит, мы понимаем друг друга. Так что же за спор возмутил наше спокойствие?

Оба, Йоселин и Пикар, заговорили одновременно. Но Йоселин в кои-то веки проявил мудрость и отступил, предоставив право первенства старшему. Юноша стоял неподвижно, крепко закусив губу и всматриваясь в лицо настоятеля. Тем временем Пикар с презрением отметал брошенное юношей обвинение, — отметал в тех выражениях, которые Йоселин и ожидал от него услышать.

— Святой отец, этот дерзкий молодчик был изгнан со службы своим господином как нерадивый и дурно воспитанный прощелыга, и теперь он обвиняет меня в том, что я посоветовал милорду Домвилю избавиться от него. А я в самом деле чувствовал себя обязанным дать подобный совет: я видел, как бесцеремонен юнец, как он преследует мою племянницу, постоянно нарушая всякие приличия. И вот он примчался сюда, чтобы вызвать меня на поединок, в обиде на свое совершенно справедливое увольнение. Он лишь получил по заслугам, однако не может никак образумиться. Вот и все дело, — язвительно заключил сэр Годфри.

Брат Кадфаэль восхитился тем, как стойко Йоселин держал рот на замке и не давал воли рвущемуся потоку разгневанных слов. Взгляд юноши был почтительно прикован к Радульфусу, и заговорил он не раньше, чем его пригласили. Он, конечно же, должен был проникнуться за эти мгновения доверием и уважением к справедливому и проницательному настоятелю, чтобы так обуздать себя. Юноша мог быть уверен: его не осудят, не выслушав; и воистину стоило сделать над собой усилие и взять себя в руки, дабы потом должным образом защититься.

— Что скажете, молодой человек? — обратился к нему Радульфус. Лицо его не изменило выражения спокойного и отрешенного от спора судьи, но в голосе его, быть может, и слышался намек на снисходительность.

— Отец настоятель, — сказал Йоселин, — все мы приехали сюда двумя домами посмотреть на свадебное торжество. Вы видели невесту. — К этому времени девушку давно уже оттащили с места происшествия и втолкнули в странноприимный дом. — Ей восемнадцать лет. Моему господину — тому, кто был моим господином — под шестьдесят. Последние восемь лет невеста находилась под опекой своего дядюшки как сирота; за ней числятся огромные земли, которыми давно распоряжается тот же дядюшка. — Стало отчасти видно, куда он клонит, нежданно повернув разговор в новое русло. Пикар весь кипел и, дай ему волю, тут же разразился бы ответной тирадой. Но Радульфус, нахмурившись, наклонил голову и поднял руку, требуя тишины. Опекун был вынужден уступить.

— Отец настоятель, я молю вас помочь Ивете де Массар! — Желанная минута настала, и Йоселин не мог больше сдерживаться. — Святой отец! Ее владения охватывают пятьдесят поместий в четырех графствах, это уже само по себе целое графство. И они поделили его между собой, ее дядюшка и жених. Бедняжка продана одним и куплена другим против ее воли, — о Господи, да у нее уже не осталось воли, ее укротили! — вопреки ее воле! Я обидел их только тем, что люблю ее и мечтал вырвать ее из этой тюрьмы…

Вторая половина его фразы, хотя Кадфаэль и придвинулся настолько близко, что услышал все, для большинства наверняка потонула в криках негодования. Громче всех звучал голос Агнес. Он с лихвой перекрывал голос противника. Йоселин, как ни старался, не мог его заглушить. И тут заслышался четкий цокот копыт. Мгновение спустя во двор иноходью въехали всадники — представители королевской власти. Их было много. Споры, завязавшиеся было вокруг молящего Йоселина и протестующего Пикара, прервались на полуслове. Все взоры обратились к ним.

Впереди ехал Юон де Домвиль, Все мускулы на его лице были напряжены, точно бицепсы у борца; его злобные, настороженные черные глазки горели мстительным огнем. Рядом с ним ехал Жильбер Прескот, шериф короля Стефана в Шропшире — крепкий, поджарый рыцарь средних лет, с соколиными бровями и крючковатым носом. Черная раздвоенная борода шерифа была обильно усеяна сединой. За шерифом следовали начальник караула — сержант — и семь-восемь старших чинов, — отряд довольно внушительный. Въехав в ворота, шериф дал знак своим людям остановиться. Воины спешились, сам шериф тоже слез с лошади.

— Вот он! — прорычал Домвиль, сверкая глазами и глядя на Йоселина. Тот пораженно уставился на барона, не понимая, в чем дело. — Вот он, мошенник, собственной персоной! Разве я не говорил, что он будет сеять смуту везде, где только можно, прежде чем уберется отсюда? Хватайте его, шериф! Держите каналью!

Он был так увлечен, что не сразу заметил присутствовавшего здесь настоятеля. Огненный взгляд Домвиля с запозданием остановился на суровой молчаливой фигуре. Барон спешился и с грубоватым почтением обнажил голову.

— С вашего позволения, отец настоятель! У нас дело чрезвычайное. Мне очень жаль, но этот молодой плут осквернил стены вашей обители.

— Беспокойство, которое он нам причинил, — холодно ответил Радульфус, — как мне представляется, не требует того, чтобы приводить сюда шерифа с сержантом. Насколько я понимаю, если молодой человек и виновен, то уже ему пришлось заплатить за это. Отстранить его от службы у вас — ваше право. Но преследовать его дальше, по-моему, несколько чрезмерно. Разве что у вас есть против него какие-то новые обвинения? — Он вопросительно посмотрел на Прескота.

— В самом деле есть кое-что еще, — проговорил шериф. — Милорд Домвиль известил меня, что после того, как этому дворянину было велено собирать свои вещи, а затем покинуть дом, пропала вещь величайшей ценности. В доме ее найти, как ни искали, не удалось. Есть основания подозревать, что этот человек украл ее, дабы расстроить своего господина и отомстить ему за увольнение. Вот в чем он обвиняется.

Йоселин воззрился на него в насмешливом изумлении, он даже не рассердился и, уж во всяком случае, не испугался.

— Я? Украсть? — выдохнул он с величайшим презрением. — Да я бы не тронул и самой жалкой вещицы, принадлежащей ему. Будь моя воля, я б и пылинки с его двора не унес на подошвах. Он велел мне покинуть дом — я так и сделал, даже не задержался, чтобы собрать как следует свои пожитки. Все, что я унес с собой, на мне или вот в этих седельных сумках.

Подняв руку, настоятель призвал всех к сдержанности.

— Милорд, что за ценная вещь пропала? Велика ли она? Когда она потерялась?

— Это свадебный подарок, приготовленный мною для невесты, — ответил барон, — золотое ожерелье с жемчугом. Если вынуть его из футляра, оно умещается на ладони. Я хотел преподнести его девушке сегодня после обедни, но когда пошел за ним и раскрыл футляр, тот был пуст. Это случилось, наверное, около часа назад. Мы убили столько времени на напрасные поиски! А ведь то, что сам футляр на месте, должно было нам подсказать: вещь не потеряна, ее украли. И, кроме этого буйного молодца, которого выгнали за дело и который вел себя весьма вызывающе, никто из моего дома не выходил. Поэтому я обвиняю его в воровстве. Он получит все, что причитается ему по закону, до самой последней капли.

— Но знал ли молодой человек об ожерелье и о том, где оно хранится? — настойчиво спросил аббат.

— Знал, святой отец, — с готовностью откликнулся Йоселин. — О нем знала вся наша троица.

В воротах появились новые всадники. Их было еще больше, чем в предыдущей группе. Некоторые принадлежали к свите Домвиля, которую сам барон обогнал. В их числе были также Симон и Гай. Судя по лицам молодых людей, им отнюдь не хотелось быть на виду и они вовсе не стремились принять участие в происходящем. Они старались держаться за спинами других и выглядывали оттуда с растерянным и несчастным видом. Ничего удивительного в этом, конечно же, не было.

— Но я не прикасался к нему, — уверенно проговорил Йоселин. — Вот я перед вами в том, в чем покинул дом. Хотите — разденьте меня, тогда сами увидите: все, что на мне, — мое, до последней нити. Вот моя лошадь и седельные сумки: вытащите все, что найдете там, и пусть господин аббат будет свидетелем. — Нет, нет, только не вы, милорд! — добавил он в бешенстве, видя, что Домвиль сам двинулся в сторону серой лошади. — Не хватало еще, чтоб мой обвинитель рылся в моих пожитках собственноручно! Пусть обыщет все и рассудит нас человек беспристрастный. Отец настоятель, я взываю к вашему правосудию!

— Это вполне справедливо, — отозвался аббат. — Роберт, вы сделаете что нужно?

Приор Роберт величаво наклонил голову в знак согласия и с важностью отправился исполнять свою миссию. Двое подручных Прескота отстегнули седельные сумки. Ощутив нажим, лошадь встрепенулась и недовольно прянула в сторону. Но Симон тут же выскользнул из седла и подбежал к ней. Взяв в руки уздечку, он принялся успокаивать пугливое животное. Вскоре обе сумки лежали открытыми на булыжниках двора. Приор Роберт запустил руки в первую и начал по очереди доставать из нее немудреные пожитки. Разъяренный владелец бесцеремонно запихал их туда, наверное, меньше часа назад. Сержант торжественно принимал вещи у приора. Прескот стоял рядом. Скомканные в гневе льняные рубахи, штаны, жакеты, обувь, кое-что из запасной сбруи, перчатки…

Продемонстрировав всем, что в первой сумке пусто, приор Роберт нагнулся ко второй. Йоселин стоял неподвижно — подтянутый, длинноногий, стройный. Он почти не обращал внимания на обыск. На дерзком смуглом лице юноши играла самоуверенная улыбка. Кадфаэлю, однако, подумалось, что у госпожи Люси найдется несколько выразительных слов в адрес сына относительно его обращения со сшитыми ею рубашками. Но это произойдет, когда он вернется домой. Если он вернется домой…

И если он благополучно вернется домой, то что дальше? Что станет с девушкой, уведенной насильно сейчас со двора и запертой где-то тюремщиком вместе с престарелой служанкой? Никто не спросил ее, что она знает о происходящем, о чем думает. Она была для них не человеком, а лишь предметом доходной торговли. Из второго мешка было извлечено красивое платье для особо торжественных случаев, тоже варварски скомканное. За ним последовали различные кушаки и портупеи, голубая шляпа, еще рубахи, пара мягких башмаков, пара самых нарядных штанов — опять-таки голубых. Кадфаэль пришел к выводу, что подготовившая все это мать явно учитывала белизну волос, цвет кожи своего отпрыска и голубизну его глаз. И — о, удивление! — там оказалась искусно переплетенная книга в тонкой резной обложке из дерева — молитвенник молодого человека. Он ведь сказал, что грамотен.

Под конец приор Роберт вытащил маленький сверток из тонкого полотна. Положив сверточек на ладонь, приор принялся его разворачивать. Затем он поднял голову. На лице его было написано одобрение и удивление.

— Тут серебряный медальон, его владелец совершил паломничество в Компостеллу, к мощам святого Иакова.

— Это медальон моего отца, — пояснил Йоселин.

— Вот и все. Вторая сумка тоже пуста.

Внезапно Домвиль с победным рыком рванулся вперед:

— А что это? Там, в свертке, есть еще одна вещь: я видел, как что-то блеснуло… — Он потянул на себя свисающий конец ткани, чуть не сдернув сверток с руки приора. Серебряный медальон упал на землю. Ткань развернулась еще на несколько дюймов, и что-то, сверкнув в полете, золотой змейкой из филигранных желтых звеньев с кремовыми жемчужинами упало прямо к ногам Йоселина.


Он был настолько ошеломлен, что не мог вымолвить ни слова. Он просто стоял и смотрел на маленькую драгоценную вещицу, которая его погубила. Наконец Йоселин поднял голову, и его словно пронзили напряженные взгляды стоящих вокруг людей: радостно-насмешливый Домвиля, мрачно-удовлетворенный шерифа, отрешенно-печальный настоятеля и прочих безмолвных обвинителей. Юноша в ярости встряхнулся, пытаясь сбросить с себя немое оцепенение, и неистово вскричал, что не брал ожерелье и не знает, как оно попало в его сумку, однако тут же увидел, сколь бесполезно любое оправдание, и больше уже не оправдывался. У Йоселина возникла было безумная мысль отстоять свою правоту в схватке, но, встретившись со строгим, хмурым взглядом настоятеля, он решительно отогнал подобные мысли. Только не здесь! Он ведь поклялся себе не бесчестить аббатство. Так что, пока он здесь, остается лишь подчиниться. За воротами же — другое дело. Значит, сейчас придется сдаться — и со всею возможной покорностью: чем тверже недруги будут уверены в ней, тем меньше станут с ним осторожничать. Йоселин молча стоял, не оказывая сопротивления, а тем временем сержант со своими людьми заключали его в кольцо.

Они сняли с него меч и кинжал, а потом для пущей острастки взяли его под руки. Но поскольку воинов было много, а он — один-одинешенек, связать его они поленились. Домвиль стоял рядом и мстительно ухмылялся. Он не соизволил даже наклониться, дабы подобрать своюсобственность. Симон бросил уздечку серой лошади и рванулся вперед, ему и предоставили поднять с земли ожерелье, с тем, чтобы вручить хозяину. При этом Симон бросил на Йоселина взгляд, полный сомнения и тревоги, однако не промолвил ни слова. Пикары смотрели на арестованного с явным злорадным удовлетворением. Эта помеха теперь устранена с их пути, и если будет угодно Домвилю, то юнец никогда уже никого не потревожит. Воровство, а также вдобавок попытка посягнуть на жизнь высокородного вельможи — хоть он и был уже отстранен от службы — запросто может стоить человеку головы.

— Он получит все, что положено по закону, — произнес Домвиль, устремив на шерифа повелительный взгляд.

— Этим займется суд, — коротко отозвался Прескот и повернулся к сержанту: — Доставьте его в замок. Мне нужно переговорить с сэром Годфри Пикаром и господином аббатом. Я поеду за вами следом.

Арестованный двинулся в путь с кротостью ягненка, повесив белокурую голову. Руки его без протеста покорились хватке двух дюжих воинов. Братия, гости и слуги расступились, освобождая проход. Шествие миновало толпу, и в воздухе повисла гнетущая тишина.

Брат Кадфаэль, как и остальные, продолжал в оцепенении смотреть юноше в спину. Трудно было узнать в нем того воинственного молодчика, который чуть ранее ворвался галопом на большой двор, или того отчаянного влюбленного, что проник в лагерь врага в надежде выработать и осуществить какой-то трудновыполнимый, фантастический план спасения девушки, слишком испуганной, чтобы пойти навстречу желаниям своего сердца. Кадфаэль слабо верил в такие внезапные перевоплощения. В порыве чувств он заторопился к воротам, боясь потерять из виду печальное шествие. За спиной у себя он услышал голос Симона Агилона. Тот спрашивал:

— Отвести его серую обратно в конюшню, сэр? Нельзя бросать бедное животное, оно-то ведь ничего плохого не сделало!

По его тону было не вполне ясно, верит ли он, что хозяин бедного животного совершил что-то скверное. Кадфаэль, однако же, решил, что вряд ли. Вряд ли он, Кадфаэль, единственный, у кого есть свои соображения насчет этой кражи.

Йоселин и его охранники уже приближались к мосту, когда последовавший за ними монах достиг Форгейта. Холм Шрусбери с его домами и башнями, вздымавшимися над городской стеной, освещал слабый и словно сырой солнечный свет. Справа вдали виднелся силуэт замка — той тюрьмы, куда конвоиры вели арестованного. Путь к городу и замку преграждал полноводный Северн. С самой середины лета шли обильные дожди, из-за потоков, бегущих из Уэльса, река сильно поднялась и затопила низкие берега островков. Течение сделалось быстрым. Передняя часть моста представляла собой отдельный подъемный мост, отрезавший в случае нужды доступ к городу. Сейчас он был опущен, и по нему двигалось много народу. В город везли последние дары урожая: плоды и коренья на корм скоту. Жители Шрусбери заботились о том, чтобы запастись на зиму. Возглавляли шествие трое всадников, еще трое замыкали его.

Йоселин же и его непосредственная стража шли пешком. Они двигались не быстро — какой арестант, будучи в здравом уме, будет торопить момент, когда за ним захлопнут дверь камеры, — но и не слишком медленно, юношу грубо подталкивали, если он начинал отставать. Повозки и пешеходы пропускали процессию, прижимаясь к противоположному краю дороги. Правда, некоторые из встречных проявляли такое любопытство, что забывали обо всем на свете. Они оставались стоять плотными группками, глазея вслед уходящим и преграждая путь следовавшим в хвосте всадникам.

Отношения между горожанами и королевским шерифом графства, как правило, не отличались особой взаимной симпатией. Поэтому шериф Прескот остерегался применять плеть или же грозить горожанам расправой: опыт показывал, что те порой жалили в ответ, и весьма больно. В результате сутолоки перед мостом случилось так, что, когда арестованный проходил под аркой башни подъемного моста, произошла непредвиденная заминка из-за зевак, которые остановились, чтобы разглядеть его. Их скопилось так много, что конному арьергарду было никак не проехать. Всадники, однако, ограничились лишь вежливыми призывами дать им дорогу. Таким образом между ними и пешим конвоем образовался все увеличивающийся разрыв. Ловко протиснувшись между повозками, Кадфаэль присоединился к толпе любопытных в воротах и смог частично увидеть все последующие события. Йоселин, по-прежнему удрученно-обмякший, достиг середины главного пролета моста. Ограждавший его парапет был в этом месте не выше пояса. Там юноша, очевидно, споткнулся. Шествие приостановилось, и вся головная троица всадников-лучников, сама того не заметив, оторвалась от пешей группы примерно на ярд. К левой стенке моста прижималась повозка; обходя ее, конвоиры подались вправо. И тут Йоселин внезапно напряг обманчиво вялые мускулы своего точеного крупного тела, и не успели стражники, державшие его, сообразить, что происходит, как он уже смел их обоих в одном головокружительном рывке вправо. Сбив их с ног, он освободил руки и одним длинным прыжком оказался у парапета моста. Когда юноша вспрыгнул на него, один из шедших сзади воинов в отчаянии схватил его за ногу. Но Йоселин неистово отбрыкнулся, и стражник, пошатнувшись, отпрянул. Больше никто уже не мог помешать Йоселину, и, с силой оттолкнувшись от парапета, он ногами вниз спрыгнул в поток. Он погрузился в воду точно на середине реки и тут же скрылся из виду. Это было проделано так великолепно, что Кадфаэль не мог не возликовать. Ему вдруг стало совершенно ясно, что Йоселин Люси в жизни не дотрагивался до золота Домвиля и что увольнение парня со службы — стечение неблагоприятных обстоятельств: Агнес доложила мужу о свидании в саду, а Пикар пожаловался жениху и предупредил его об опасности. Причем отстранение Йоселина от службы умышленно обставили так, чтобы упечь его подальше, якобы уличив в воровстве. Дальше юношу без суда и следствия бросили бы тюрьму, откуда он не смог бы помешать грандиозным планам заинтересованных сторон. Они просто боялись оставить его на свободе, юноше надлежало исчезнуть.

Он и исчез — но исчез блистательно; по собственной воле. Кадфаэль перегнулся через парапет и, затаив дыхание, пытался разглядеть что-нибудь внизу. Вместе с ним за рекой следили десятки охочих до зрелищ наблюдателей. Всегда найдутся горожане, в общем-то вполне законопослушные, которые готовы посочувствовать узнику, сбежавшему от шерифа.

Сержант, с которого, конечно, и должны были спросить за то, что упустил преступника, с яростным ревом бросился в погоню. Он орал на своих подчиненных, отдавая приказания и авангарду, и арьергарду охранников. Двое всадников поскакали галопом по берегу вдоль городских стен. Трое повернули назад, стремясь скорее достичь противоположного берега недалеко от аббатства. Предпринятые меры позволяли схватить беглеца, как только он попытается выйти на сушу. Но конным отрядам приходилось двигаться в объезд. Северн же тем временем нес свои воды напрямик. Скорость его течения существенно превосходила скорость, с которой продвигались оба отряда, и он стремительно мчал вперед невидимого зрителям арестанта. Среди оставшихся пеших воинов было двое лучников. По приказу сержанта они поспешно взялись за луки и пробились к парапету. Им пришлось расталкивать прибывающую толпу, давка мешала лучникам отводить назад локти и, стало быть, натягивать тетиву.

— Как только он вынырнет, стрелять! — проорал сержант. — Подбейте его, если сможете. Убейте, если понадобится!

Шли минуты, обе группы всадников уже достигли берега и начали рискованный спуск к воде. Но никаких признаков появления белоголового беглеца над стремниной по-прежнему не было.

— Погиб! — с горечью произнес кто-то. Некоторые из женщин жалостливо вздохнули.

— Кто, он? Как бы не так! — завопил сорванец, лежавший животом на парапете. — Вон там, видите? Шустрый, как выдра!

Светлая голова Йоселина на мгновение взметнулась над поверхностью — далеко вниз по течению. Тут же в воду ударила стрела. Судорожная рябь от нее начала расходиться всего лишь в каком-то футе от головы юноши, но к тому времени беглец опять нырнул. Когда его вновь стало видно, он был практически недосягаем для лучников. И действительно, вторая стрела упала в реку уже с большим недолетом. На этот раз Йоселин так и остался на поверхности. Он держался посредине потока, ни от кого не скрываясь. Ему даже не было нужды плыть, он просто давал течению увлекать себя все дальше и дальше. Юноша явно чувствовал себя в воде уверенно и был столь же ловок, сколь и на суше. Молодежь — точнее, те, что стояли достаточно далеко — встретила потуги лучников насмешливыми возгласами. А когда из воды показалась рука и нахально помахала в знак прощания, по толпе прокатилась волна приглушенного хохота.

Всадники мчались вдогонку по обоим берегам, безнадежно отстав от преследуемого. Двое скакали во весь опор по тропе, вьющейся вдоль городской стены и виноградников настоятеля. Трое других уже проделали немалый путь по плодородной равнине напротив. Там тянулась долина, известная под названием Гайя, она вся была занята огородами и фруктовыми садами аббатства. Надежд на то, что всадникам удастся перехватить Йоселина Люси, не было никаких: для начала им следовало сравняться в скорости с плывущими посредине реки листьями. Листья стремительно неслись по течению, с легкостью обгоняя взмыленных лошадей. Да, Северн бежал без шума и суматохи, но убийственно быстро.

Зрителям уже приходилось вытягивать шеи и вставать на цыпочки, чтобы увидеть белокурую голову. Теперь она размерами не превышала комочки пены, кружащиеся в случайных водоворотах. Через мгновение голова, и так-то еле заметная, пропала из виду вовсе. Напряженно следивший за беглецом Кадфаэль решил, что юноша снова нырнул. Что ж, это было надежнее: так уж точно никто не увидит, на какой берег он вышел и в каком месте выбрался из воды. К тому времени беглец уже миновал виноградник. И теперь слева от него на фоне кустарника и деревьев вздымалась громада замка. По правую же руку местность поросла лесом, подходившим к самой воде. Словом, трудно было сомневаться, какой берег предпочтет парень. И все же он воздержался от того, чтобы показаться снова. Вот окажется на суше, среди деревьев, тогда и подышит воздухом. Кадфаэль тщательно высматривал наилучшее с виду прикрытие. Вдруг ему показалось, будто на берегу — нет, не то чтобы промелькнул силуэт человека, — просто ветви, нависшие над рекой, на миг всколыхнулись, а в воде, казалось, проскочила мимолетная искорка. Это значило, что Йоселин выбрался на берег и скрылся в лесу.

Больше здесь смотреть было не на что и, стало быть, нечего делать. Кадфаэль мысленно вернулся к своим позабытым на время обязанностям и направился обратно в аббатство. За спиной у него удовлетворенно хохотали пострелы и сыпали, проклятьями стражники. Что толку гадать теперь, как сумеет юноша обойтись решительно безо всего: без оружия и лошади, без денег и сухой одежды? К тому же, без сомнения, немедленно и повсеместно будет объявлен его розыск. Ему теперь лучше всего скрыться, и со всею мыслимой скоростью. К ночи он должен удалиться от Шрусбери на предельно возможное расстояние — пешком или на чем угодно, как повезет. Кадфаэль, однако же, поймал себя на том, что очень сильно сомневается в способности парня поступить столь разумно.


Кадфаэль не особенно удивился, обнаружив, что новость обогнала его. Он еще не дошел до ворот аббатства, когда из них галопом вылетел Жильбер Прескот. Вид его был грозен, оставшиеся при шерифе воины неотступно следовали за ним по пятам. Сам шериф не имел ничего против Йоселина Люси. И, судя по поведению Прескота во время всей сцены ареста, большого почтения к Юону де Домвилю также отнюдь не питал. Но неспособность собственного сержанта выполнить поручение была для наместника короля словно кость в горле. Было похоже, что, если арестованного не достанут в срочном порядке из-под земли, для всех незадачливых стражников наступят грозные времена.

Не успела осесть за ними пыль, как откуда-то вынырнул привратник. Глядя вслед кавалькаде, он удрученно покачал головой и обратился к подошедшему Кадфаэлю:

— Значит, вор все-таки ушел от них! Ну и дела: теперь он натравит на парня весь гарнизон. И как тот уйдет пеший от их лошадей? Его-то лошадь уже под присмотром, ее отвел назад другой молодой дворянин.

Юон де Домвиль, Симон Агилон, Гай Фиц-Джон, грумы и все остальные отбыли раньше. И ежели весть о побеге дошла до аббатства только сейчас, то они наверняка уехали в полной уверенности — вор в надежных руках.

— А кто принес эту весть? — спросил Кадфаэль. — Ну и легок же он был на подъем!

— Братья миряне как раз возвращались из Гайи с последним урожаем поздних яблок. Они видели его прыжок с моста и прибежали к нам рассказать. Но вы от них не сильно отстали.

Словом, покамест весть донеслась только сюда. Весь большой двор был заполнен людьми — братьями, слугами и гостями. Они возбужденно галдели, строя предположения. Некоторые отправились вдоль реки посмотреть, что творится ниже на берегу.

«Что ж, когда известие дойдет до Юона де Домвиля, он, по крайней мере, будет выражать свое неудовольствие уже в другом месте», — сказал себе Кадфаэль. Здесь же монах имел возможность лицезреть только Годфри и Агнес Пикар. Они стояли в дверях странноприимного дома и были поглощены беседой — судя по всему, напряженной. Сосредоточенные лица супругов говорили о бдительной настороженности и тревоге. Подобный оборот дела их никак не устраивал: им хотелось бы, чтоб юный смутьян находился сейчас в надежном месте, в темнице и под замком, а еще лучше, если ему будет вынесен смертный приговор — буде Домвиль пожелает довести все до крайности.

Иветы нигде не было видно. Без сомнения, ее заперли в доме, приставив к ней для охраны дуэнью-тюремщицу, всецело преданную Агнес. Девушка не появлялась и в течение нескольких последующих часов. Время от времени Кадфаэль видел, как ее дядя и тетка уверенно проходят по двору, держа путь то к покоям настоятеля, то к странноприимному дому, то к воротам. А один раз Пикар уезжал куда-то на целый час — явно в дом епископа, дабы посоветоваться с Домвилем. Впрочем, после полудня Кадфаэль некоторое время был занят исключительно собственными делами. Он и так уже недопустимо долго не справлялся об успехах брата Освина. Травник, однако, был несколько обескуражен. Выяснилось, что в кои-то веки оставленный без присмотра помощник ничего не разлил и не сжег, не выполол по ошибке ни одно из драгоценных растений и даже ничего не разбил. В этом, конечно, могла сказаться особая предусмотрительность провидения: Кадфаэль был действительно занят, и высшим силам уместно было по такому случаю даровать ему послабление. Но это могло быть с их стороны и упреком: надо, дескать, знать меру в надзоре за учеником.

Стоявшую ныне перед монахом задачу было нелегко сформулировать, но куда труднее решить. Должен ли он пойти к аббату Радульфусу и рассказать ему о событиях вчерашнего вечера? Как-никак, он, Кадфаэль, был единственным свидетелем разыгравшихся там событий и даже сам сыграл в них определенную роль. Его рассказ мог бы пролить свет на отношение девушки к Йоселину, а значит, и к предстоящему браку. Но, с другой стороны, он мог и исказить истинную картину. Ведь его наблюдения были слишком кратки и поверхностны. Вмешиваться на их основании в дела малознакомых людей, хотя бы и с лучшими намерениями, — дело весьма рискованное. Кто знает: этот симпатичный на вид юноша запросто может оказаться обычным охотником за приданым. Не исключено, что ради него он и подбивал девушку решиться на побег. И конечно же, он достаточно привлекателен, чтобы ее обольстить. Словом, Кадфаэль честно пытался взглянуть на причастных к судьбе девушки лиц беспристрастно. Но при всех своих стараниях он не мог отметить в Пикарах ни грана тепла или нежности по отношению к подопечной.

Вскоре, однако, проблема решилась сама собой: ближе к вечеру аббат Радульфус сам послал за ним. Кадфаэль шел к настоятелю не без душевного трепета, правда он быстро справился со своими опасениями. Монах философски рассудил, что лучше всегда говорить правду: ложь не прощается, какие бы благие намерения за ней ни стояли. Кроме того, жизненная мудрость не позволяла ему недооценивать Агнес Пикар.

— Мне пожаловались на тебя, брат Кадфаэль, — первым делом произнес настоятель. Он сидел за письменным столом и выглядел озабоченным. Когда вошел Кадфаэль, Радульфус повернулся к нему. Голос аббата, как всегда, был холодным, резким и вежливым, на лице было начертано непроницаемое спокойствие. — Нет, тебя не называли по имени. Речь шла о брате, продолжавшем работать в сарайчике вчера вечером, после ужина. Но, я думаю, вряд ли это мог быть кто-то другой.

— Да, я был там, — с готовностью сказал Кадфаэль. С Радульфусом можно было вести дело одним-единственным образом — абсолютно открыто и честно.

— В обществе леди Иветы, а также того молодого человека, которого вытравливают теперь из прибрежных берлог? И ты пытался ненужным лечением прикрыть столь необычную встречу?

— Едва ли и то, и другое соответствует истине, — откликнулся Кадфаэль. — Я наткнулся на них у себя в сарайчике — к моему да и их удивлению. То же самое сделала леди Пикар всего лишь один миг спустя. Да, я признаю, что попытался смягчить все насколько возможно. Но дело грозило бурей. Скажем так, я выпустил одну-две стрелы, чтобы рассеять тучи.

— Один раз я уже выслушал эту историю из уст сэра Годфри, — невозмутимо промолвил аббат. — Правда, он-то, конечно, знает обо всем со слов своей жены. Что ж, давай я теперь послушаю твой рассказ.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14