Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Европейский триллер - Последняя башня Трои

ModernLib.Net / Научная фантастика / Оскотский Захар / Последняя башня Трои - Чтение (стр. 11)
Автор: Оскотский Захар
Жанр: Научная фантастика
Серия: Европейский триллер

 

 


      Корпорация "ДИГО" давно уже – сперва по-хорошему, потом все более настойчиво – предлагала подозрительной фирме объединение (по сути – подчинение) на самых выгодных условиях. Там и слушать ничего не желали, все отвергали сразу.
      Тогда, наконец, в "РЭМИ" послали Жилякова и Самсонова с последним ультиматумом: или раз-навсегда делим рынок, вы больше не перехватываете у нас заказчиков, или – берегитесь, будет плохо! Жиляков и Самсонов передали ультиматум и поехали домой, в Петроград. По дороге позвонили в "ДИГО", сообщили: руководство "РЭМИ" обещало подумать и дать окончательный ответ в ближайшее время. Вот он и вышел, ответ: ребята даже не доехали до дома!
      Сегодня господин Чуборь с помощником (дутиком) отправились вовсе не с визитом в "РЭМИ". Они хотели только покрутиться вокруг этой фирмы, половить телефонные разговоры, вообще поразведать что можно. И за мной они специально не следили. Просто повстречали на пустынной дороге мою машину, засекли номер и увидели, что он им знаком: на этой машине вчера к ним приезжал странный тип с идентификацией ооновского сыщика. Сейчас он (то есть я) возвращался явно из "РЭМИ". Вот они и решили его (меня) остановить и порасспросить немного.
      – А потом – убить? – усмехнулся я.
      – Ну что вы! – воскликнул господин Чуборь. – Так, припугнуть немножко…
      – А если бы я заявил в полицию?
      Господин Чуборь смущенно умолк.
      – Опусти руки! – приказал я ему.
      Жалобно постанывая и морщась от боли, он выполнил команду. Левая рука его повисла, неестественно прижатая к телу. Ну так и есть, ключица.
      Я лихорадочно обдумывал ситуацию. То, что я сумел узнать, было очень важно, расследование сдвинулось с места. Зато я угодил в настоящий капкан! Ведь теперь эта милая парочка, господин Чуборь и его боевой слон, сами наверняка поспешат в полицию с жалобой на меня. Показания двоих пострадавших окажутся весомей, чем показания одного, к тому же за их спинами будет вся мощь юридической службы гигантской корпорации.
      Конечно, в суде я стану твердить, что они остановили меня на дороге, заглушили сигнал бедствия, напали первыми, что дутик меня избил. Но у меня как будто ничего не сломано, все кости целы. А вот то, что я сам проделал с господином Чуборем, в юридических терминах именуется тяжкими телесными повреждениями. И по нынешнему уголовному кодексу Российской Конфедерации мне за это причитается как минимум десять лет тюрьмы. Если же приплюсуют угрозу оружием (а приплюсуют обязательно, ведь Чуборь и дутик не знали, что мой револьвер не настоящий, у него даже патроны в барабане блестели), дело потянет, самое меньшее, лет на двадцать.
      Надо было действовать. Я взял "наган" в левую руку, поднял с дороги ломик, подошел к "Тритону", распахнул его дверцу и, насколько смог размахнуться, ударил острием ломика по автонавигатору. Дутик и господин Чуборь настороженно за мной следили, но не шелохнулись: "наган" все время был направлен в их сторону.
      – А ну, отверните морды, – закричал я, – здесь не стриптиз!
      Они поспешно отвернулись, а я, обливаясь потом от натуги, продолжал бить и бить ломиком, пока не раскрошил их автонавигатор до полной непригодности. Потом отложил на секунду ломик, нашарил в кармане пачку сигарет, где вперемешку с нормальными лежали слезоточивые, хотел отобрать две-три штуки, тут же решил, что отбирать некогда, и забросил всю пачку за спинку заднего сиденья.
      – Можете смотреть! – объявил я, возвращаясь от "Тритона" к своей "Церере".
      Конечно, я шел на отчаянный риск, но у меня не осталось выбора. Торчать на дороге и дальше в нашей ситуации было немыслимо. А бросить этих двоих без присмотра я пока не мог.
      – Сумеешь вести машину вручную? – спросил я господина Чуборя. (Он отрицательно покачал головой.) – Ладно, тогда сними со своего бронтозавра наручники, возьми у него "карманник" и вместе с наручниками принеси мне. Свой "карманник" давай тоже!
      Охая, действуя одной правой рукой, господин Чуборь все исполнил. Я бросил оба "карманника", две пары наручников и ломик на пол "Цереры" у переднего сиденья. Дутик, разминая освобожденные руки и перетоптываясь на раскованных ногах, сверлил меня черными ненавидящими глазами.
      – Садитесь в машину! – скомандовал я парочке. – Толстяк за руль, ты – рядом. Поедем в Петроград. Держитесь все время впереди меня, и без фокусов! У въезда в город я отдам "карманники", и мы расстанемся.
      План у меня был самый простой: путь до города займет полтора-два часа; мои противники за это время никуда не сумеют позвонить, потому что я лишил их связи, а вот я успею обратиться к Беннету и рассказать, во что я вляпался. Вся моя надежда – только на Беннета. Пусть надавит по своим ооновским каналам, хоть на российский МИД, хоть на самого президента Евстафьева, чтобы прикрыть меня, прежде чем закрутятся полицейский и судебный механизмы.
      – Все поняли, ребятки? – спросил я. – Тогда – в путь!
      Я не зря торопился: едва мы отъехали, как по встречной полосе пронеслись два рефрижератора. Могу себе представить, что случилось бы, если б их водители застали дивную картину: меня, стоящего с револьвером, а передо мной – скованного дутика и господина Чуборя с руками на затылке.
      Но после того, как рефрижераторы скрылись, дорога вновь опустела в обе стороны, и почти сразу начались те самые фокусы, которых я опасался. Я не успел еще набрать вызов Беннета, как "Тритон", кативший передо мной, резко увеличил скорость, словно пытался оторваться. Машинально я тоже дал газ, на спидометре замелькали цифры – 150, 160, 170, а проснувшийся Антон встревоженно заворчал:
      – Опасно! Скользкое покрытие!
      Опять в решающие секунды сказалась моя замедленность мышления. Нечего было гнаться за "Тритоном", я должен был прежде всего дозвониться до Беннета, а там – будь что будет. Но вместо этого я перепугался, что мои противники улизнут и примчатся в ближайший полицейский участок. Я дал себя спровоцировать – и кому! – безмозглому дутику, вконец обезумевшему от жажды мести.
      "Тритон" внезапно ушел влево, чуть сбавив скорость, а когда я с разгона поравнялся с ним, резко накатил сбоку на мою "Цереру". На сей раз он не прижимал меня к обочине, а пытался сбросить с дороги, тем более что справа от нее тянулся глубокий откос. Инстинктивно я не затормозил, напротив, еще сильней нажал на газ и вырвался вперед. Мой Антон заверещал в панике, но только этот рывок и спас меня: массивный передний бампер "Тритона" прошел в нескольких сантиметрах от заднего бампера "Цереры".
      Теперь мы поменялись ролями: я удирал, они преследовали, мы неслись на бешеной скорости, и это не могло продолжаться долго. Мощный "Тритон" все равно бы меня догнал. Я видел на экране заднего обзора, как вырастает его лягушачий темно-зеленый корпус, как он смещается влево, примеряясь для окончательного удара. И тогда, оторвав одну руку от руля, я трясущимися пальцами набрал на пульте Антона сигнал воспламенения слезоточивых сигарет. Тех, что неведомо для господина Чуборя и его дутика сейчас валялись в их машине за спинкой заднего сиденья…
      Я не собирался убивать своих противников. Я надеялся только ошеломить их, задержать, чтобы уйти от погони и спастись. Если бы у них работала система безопасности, все так бы и получилось: кондиционер включился бы на полную мощность и продул салон от газа. Но я сам раздробил автонавигатор "Тритона" со всеми блоками безопасности, кондиционер не действовал. Те двое не успели даже открыть окна. Скорей всего они вообще ничего не успели понять, ослепленные и задыхающиеся. Шутка сказать: сразу пять слезоточивок на внутренний объем кабины!
      Я видел на экране, как "Тритон" позади меня заюлил, заметался, потом его понесло вправо, словно он все еще пытался настигнуть мою "Цереру" и хоть самоубийственно протаранить. Не настиг, ему не хватило считанных метров. Со всей своей бешеной скоростью он врезался в ограждение дороги, пробил его, как картонное, взлетел над откосом. Кренясь в воздухе, далеко пролетел по дуге – и упал прямо в россыпь небольших гранитных валунов, какими богаты здешние места. Даже с выключенными наружными микрофонами я услышал в кабине "Цереры" тяжкий, хрусткий удар…
      Я затормозил, остановил машину, выбрался на дорогу. Меня трясло от нервного озноба. Уже наступали сумерки, и расколотый корпус "Тритона" среди валунов казался темной массой. Над ним короной плясали трескучие бело-голубые огоньки: горел водород, выходивший из разбитых кассет с поглотителем. Бежать туда было бесполезно, мои преследователи наверняка погибли. Из-за того, что я устроил, у них даже не могли выстрелить защитные подушки. А впрочем, при таком ударе и подушки не спасли бы.
      Задыхаясь, как будто сам наглотался слезоточивого газа, я сел за руль и рванул с места. Надо было поскорей оказаться как можно дальше отсюда.
      – Катастрофа! – забеспокоился Антон. – Мы – свидетели! Надо сообщить…
      – Молчи, дурак! – прервал я.
      Моим первым побуждением было стереть в его памяти запись всей сегодняшней дорожной обстановки, словно мы никуда и не выезжали. Потом я вспомнил, что меня дважды засекали посты областной дорожной полиции, а значит, мое присутствие на трассе отмечено. Тогда я стер только запись нескольких километров – от момента встречи с "Тритоном" до момента его крушения – и подогнал хронометраж. При беглом просмотре такой разрыв в кадрах, где все несется и скачет, непросто будет заметить.
      А больше я ничего не делал до самого Петрограда, только вел машину. Не хватило духу даже позвонить Беннету. Мне было страшно. Не могу сказать, чтобы я жалел погибших мерзавцев, но само сознание, что я стал причиной смерти двух человек, тяжко давило меня. Не говоря уже об опасениях за собственную голову. То, что я сотворил, по закону можно было расценить как полновесное умышленное убийство. За это полагалась смертная казнь с предварительным тюремным заключением от трех до восьми лет. (Отсрочка исполнения, по замыслу нынешних гуманных законодателей, должна была уменьшить риск судебных ошибок. Если за эти годы всплывут доказательства невиновности, осужденного успеют оправдать живым.)
      Дорога в город привела меня к мосту через Неву, и на вершине его я остановил свою "Цереру". Уже совсем стемнело. На левом берегу, за речным вокзалом, где начинались заселенные кварталы Петрограда, зажглись оранжевые и белые светящиеся полосы вдоль набережных и над улицами. Я осторожно выбрался из машины, подошел к перилам моста, немного постоял, привалившись к ним, как бы в задумчивости. И убедившись, что вокруг ни души, бросил вниз, в черную искрящуюся воду, ломик, обе пары наручников и два "карманника" погибших бандитов. Корпуса "карманников" я предварительно расколол ломиком, чтобы, чего доброго, не всплыли.
      Потом я сел в машину и съехал с моста назад, на правый берег. Никакая сила не могла сейчас заставить меня продолжить путь по левому берегу, мимо того места, где погибли Жиляков и Самсонов. И пересекать центр города мне тоже не хотелось. Двигаясь опять вкруговую, полутемными "собачьими" районами, я вернулся к Ланской. Всего в нескольких окнах нашей пятиэтажки горел свет: рабочий день закончился, большинство офисов опустели.
      Меня все еще трясло от пережитого. Болели ребра, отбитые дутиком, ныли ушибленные скулы. Я поднялся в квартирку-офис, первым делом выпил большую стопку водки, потом выкурил сигарету. Надо было взять себя в руки и что-то делать. Хотя бы самое необходимое.
      Превозмогая боль и усталость, я достал из сейфа сканер, спустился к "Церере", включил в ней телевизор погромче и поймал местные новости. Потом обошел вокруг со сканером в руке. Он молчал. Значит, подслушку к моей машине в фирме "РЭМИ" не прилепили. (Спасибо, Елена Александровна, хоть за это!) А в новостях, перечисляя дорожные происшествия, ни слова не сказали о катастрофе "Тритона". Видимо, его еще не обнаружили.
      Я опять поднялся в офис, чуток отдышался, собрался с духом – и вызвал Беннета по шифрканалу. Он сумрачно выслушал мой рассказ обо всем, что случилось. Немного помолчал, оценивая информацию. И неожиданно спросил:
      – Ты уверен, что эти парни погибли?
      – Уверен.
      – Оба?!
      – Там просто невозможно было уцелеть.
      Беннет покачал головой:
      – Поздравляю, Вит, поздравляю. Ты делаешь успехи. Помнится, еще год назад ты не мог даже выстрелить в толпу террористов. А сейчас с такой изощренностью прихлопнул двух профессионалов. И убежден, что не засветился?
      – Надеюсь на это. Погибшие никому не успели сообщить о встрече со мной. А полиция, самое большее, сможет установить, что я сегодня проезжал по той дороге. Доказать, что у меня был конфликт с разбившимися, почти невозможно.
      – Твои отпечатки пальцев? – спросил Беннет.
      – На "Тритоне" их нет. Когда я лез туда, чтоб расколотить автонавигатор, дверца была приоткрыта, и я распахнул ее не рукой, а ломиком. Отпечатки мои были только на пачке сигарет, которую я забросил им за сиденье. Но пачка наверняка сгорела. Да и сам "Тритон" обгорел… Вот что, – вспомнил я, – у погибших в легких должны остаться следы слезоточивого газа. Грамотный медицинский эксперт вместе с хорошим химиком на вскрытии могли бы это установить.
      – Ты думаешь, ваше полицейское следствие полезет в такие тонкости? – усомнился Беннет.
      – Не думаю. Скорей всего, если и обратят внимание на легкие, просто посчитают, что те бедняги умерли не сразу после удара и успели надышаться гарью.
      Беннет кивнул:
      – Хорошо, Вит! Не беспокойся за свою задницу. Если к ней начнет подбираться ваша полиция, мы сделаем все, чтобы тебя прикрыть. Действуй дальше. Меня сейчас больше всего интересует информация об этой загадочной фирме "РЭМИ".
      – Подожди. Сначала я должен все обдумать.
      – Что тебя еще беспокоит? – насторожился Беннет.
      – Многое. Прежде всего то, что наша Служба по уставу может действовать только открытыми методами. А я превратился уже в секретного агента, который занимается тайными операциями, вплоть до убийства.
      – Ну, Вит, – Беннет сморщился, – ты же понимаешь: закон – одно, а жизнь – это совсем другое.
      – Понимаю, – сказал я. – И хочу тебя спросить о той же "РЭМИ": как получилось, что строительство такого гигантского аэродрома ни единым словом не отозвалось в прессе? Ведь его нельзя не заметить со спутников. Наша Служба, да и комиссия ООН по разоружению, просто обязаны были всполошиться.
      – Видишь ли, – замялся Беннет, – к нам, конечно, поступала информация об этом строительстве. Мы изучали спутниковые снимки. Но, поскольку выяснили, что объект не государственный и не военный, решили не поднимать шум.
      – Договаривай до конца! – потребовал я. – Что значит – не поднимать шум? Получается, вы отслеживали и пресекали все сообщения на эту тему, чтобы они не попали в Интернет?
      Он вздохнул:
      – Можно считать и так. Мы не хотели преждевременной огласки. Но информация об аэродроме была одним из тех сигналов, которые заставили нас обратить внимание на фирму "РЭМИ". И заняться расследованием, казалось бы, заурядного случая с машиной их конкурентов, улетевшей в реку.
      – Замечательно! – сказал я. – О чем ты еще умолчал, когда бросал меня в эту мясорубку?
      – Вит, не пытай меня! – взмолился Беннет. – Мы здесь, в нью-йоркском Управлении, как на высокой горе: видим далеко, но не различаем деталей, а в них-то вся суть. Прошу тебя, действуй дальше! Любая поддержка тебе обеспечена.
      – Я же сказал: сначала я должен все обдумать.
      – И сколько ты собираешься думать?
      – Не знаю. Может быть, два дня. А может быть, неделю. Не торопи меня!
      – Ну, думай…
      Голографическая физиономия Беннета провалилась в погасший экран компьютера.
      А я после всего пережитого чувствовал себя смертельно усталым и еще – грязным. Не было сил даже доехать до гостиницы. Я решил заночевать в квартирке-офисе. Ванна здесь была, я мог принять душ. Правда, в гостинице действовало круглосуточное кафе, там я получил бы ужин. А здесь в холодильнике на крохотной кухне, кроме бутылки водки, стояли только банки с пивом. Да еще нашлись в тумбочке соленые орешки к тому же пиву, баночка кофе и сладкие сухарики. Но я от усталости почти не хотел есть.
      С банкой пива и пакетом орешков я вернулся из кухни в комнату и опять уселся в кресло перед компьютерами. Поглядел на снимок ночного Петрограда прошлого века, он всегда меня успокаивал. Поглядел на фотографию деда (я увеличил ее с пенсионного удостоверения). Поглядел на висевший рядом, обязательный для моего офиса, портрет Генерального секретаря ООН Ричарда Хорна, "президента планеты", как льстиво называли его комментаторы, представительного темнокожего господина из австралийских аборигенов. Сама его внешность служила лучшим доказательством того, что победители в Контрацептивной войне вовсе не были шовинистами и расистами.
      И тут я невольно подумал о портрете над рабочим столом Елены. И вспомнил, наконец, кто на нем изображен! Конечно, конечно, дед рассказывал мне об этом человеке, я читал о нем в дедовых книгах. Как я раньше не догадался!
      Я достал из книжного шкафа том старинной энциклопедии советских времен, быстро перелистал, нашел нужную статью. Конечно, это он! Здесь, в энциклопедии, на крохотной фотографии, точно такой же, как в кабинете Елены на холсте в золоченой раме: лицо пророка, седая борода, строгий взгляд сквозь стекла очков.
      Ну и ну! Чудные дела творятся в две тысячи восемьдесят пятом году в лесах на Свири под портретом Циолковского!

10

      На следующее утро я съездил в гостиницу, плотно позавтракал, собрал кое-какие вещи. Потом вернулся в квартирку-офис. По дороге накупил всевозможных продуктов и набил ими холодильник на кухне. В ближайшие дни я собирался работать. По-настоящему, безвылазно. Так, как не работал со дня своего зачисления в спецслужбу ООН, а может быть, и за всю жизнь.
      Включив оба компьютера, я первым делом внимательно просмотрел новостные передачи местных каналов. Все они дружно сообщили, что в Лодейнопольском районе, под откосом, недалеко от шоссе, найдена разбитая и обгоревшая машина марки "Тритон". Судя по номеру, она принадлежала некоему Эдуарду Просецкому (на экране появлялась толстая харя дутика), профессиональному охраннику, в последнее время нигде не работавшему. (Вот так здрасьте! Даже не знаю, что больше меня удивило: то, что этот безмозглый мешок мяса носил вполне нормальное человеческое имя, или то, что его служба в фирме "ДИГО" была тайной.)
      В кабине "Тритона" спасатели обнаружили два раздавленных, обожженных трупа. Как ни поразительно, у обоих погибших не было при себе ни карманных компьютеров, ни вообще каких бы то ни было документов, которые могли бы послужить идентификации. Личность одного погибшего эксперты все же сумели установить: это владелец машины. (Еще бы не установить, по комплекции!) Опознать другого не удалось.
      Автонавигатор при катастрофе был разбит вдребезги, даже аварийный маячок не успел подать сигнал тревоги. Защищенный блок записи дорожной обстановки уцелел, но никакой информации на нем не оказалось. Похоже, хозяин его вообще никогда не включал.
      "Тем не менее, – утверждали ведущие, – причины катастрофы совершенно ясны. В крови у погибших найдены следы наркотика. Разрушенная дорожная ограда, расстояние, которое пролетел "Тритон", характер его повреждений позволяют оценить скорость в момент падения под откос: двести тридцать – двести сорок километров в час. Безумное лихачество в состоянии наркотического опьянения, проклятье наших транспортных артерий, до каких пор будет оно губить человеческие жизни?! Вместе с тем нельзя не сказать и о низком качестве антиобледенительной обработки шоссейного покрытия. Дорожная служба области, как всегда, оправдывается недостатком средств и ссылается на малую интенсивность движения. Но наши налогоплательщики…"
      Все комментаторы пели почти одно и то же. Явно озвучивали, с небольшими вариантами, единственную полицейскую версию. Но я не сомневался, что в фирме "ДИГО" случившееся поймут по-своему: как продолжение военных действий со стороны "РЭМИ". Опять разбитая машина, опять двое погибших.
      Однако мне сразу бросились в глаза и настораживающие различия с катастрофой у речного вокзала. Если тогда городские телевизионные программы захлебывались подробностями, то сейчас все шло как-то под сурдинку. Никто не искал родных и знакомых погибшего Эдуарда Просецкого, чтобы взять у них интервью. (В архивах мэрии, куда я заглянул, дутик числился одиноким, но хоть какие-то близкие у него же, наверное, были?)
      Еще любопытней выходило с покойным Чуборем. Никого из комментаторов почему-то не распаляла загадка его неопознанного трупа. (А уж чем не сенсация!) Никто из петроградских жителей не заявил в полицию о его исчезновении. (Правда, если верить архивам мэрии, он тоже не имел семьи.) Но самым поразительным было поведение фирмы "ДИГО". Я просмотрел в Интернете ее текущие сообщения: обычный поток деловой информации. Ни слова о том, что у них пропал сотрудник. (И какой! Начальник отдела по связям с общественностью, он же начальник службы безопасности!) Ни звука, ни малейшего намека. Что жил на свете господин Чуборь, что не стало его – никакой разницы. Неужели они собрались вообще скрыть его гибель? Но такое просто невозможно в бессмертную и компьютерную эпоху…
      Я переключил большой компьютер с текущего приема в режим глубокого поиска информации. Последние новости были важны, и я собирался за ними следить, но главное сейчас скрывалось в дебрях Интернета. Задача, которую я сам себе поставил, подавляла масштабами. Я вовсе не был уверен, что мне она по плечу. Конечно, я мог бы связаться с нью-йоркским управлением и потребовать, чтобы там мобилизовали бригаду аналитиков. Раз уж Беннет обещал моему расследованию высший приоритет, пусть выполняет все мои капризы. Однако я был сердит на Беннета. Он скрывал от меня важнейшую информацию. Ему, видите ли, казалось, что так будет лучше для дела. В результате я чуть не погиб. И теперь, в свою очередь, я хотел доказать ему, что справлюсь со всей проблемой вообще без посторонней помощи.
      Я вывел на экран компьютера карту мира и удалил с нее окрашенные голубым ооновским цветом зоны протекторатов и лагерей. За исключением этих аномальных регионов, вся обитаемая территория планеты, все страны, как единое целое, должны были стать объектом моего исследования.
      Вначале я собирался установить глубину поиска в десять лет. Потом, испугавшись объема, сократил до пяти. И наконец, подумав, окончательно принял семь. Я должен был отыскать – ни много ни мало – все сообщения мировых и местных агентств, телевизионных каналов, периодических изданий, вплоть до самых захолустных, о случившихся за эти годы катастрофах, несчастных случаях, самоубийствах, загадочных исчезновениях. И проанализировать, сопоставляя с одновременными коллизиями экономической жизни: с колебаниями курсов акций, банкротством фирм, их слиянием и возникновением новых; с изменениями цен, течением товарных и денежных потоков, инвестициями, переделом рынков сырья и сбыта; с принятием законов, регулирующих предпринимательскую деятельность, с налогами, тарифами, учетными ставками; наконец, с политической борьбой, программами партий, результатами выборов.
      Объем информации, который предстояло перемолоть, был чудовищным. Первые двое суток ушли у меня на составление программы, способной с ним справиться. Я говорю "суток", потому что работал днем и ночью. Когда усталость одолевала, валился на диван, забывался сном на несколько часов, затем вставал, пил крепкий кофе и опять садился к компьютеру. Беннет один раз попытался было вызвать меня по шифрканалу, но я огрызнулся на него так, что он вмиг исчез.
      Мне помогло полученное когда-то высшее образование химика-технолога. Вернее, то, что от него осталось в памяти – не компьютерной, а моей собственной. По аналогии с моделированием химических реакций я сумел – для укрощения лавины информации – придумать нечто вроде текучего трехмерного графика событий. Влияние чрезвычайных происшествий должно было проявляться в нем яркими пятнами – препятствиями и завихрениями, изменяющими поток.
      В середине третьих суток этой сумасшедшей работы, когда мне показалось, что отладить программу лучше чем есть я уже не смогу, я запустил ее в действие. Мой большой компьютер тихо заурчал, погружаясь в архивные глубины Интернета, просеивая, как песок, миллионы фактов, сообщений, комментариев, нащупывая связи, выстраивая последовательности. На экране успокоительно искрились бессмысленные звездные узоры. Теперь мне оставалось только ждать. Я не мог даже приблизительно представить, сколько времени займет весь процесс.
      "Медленно тянулись часы…" Кажется, я начал мыслить фразами из плохоньких детективных романов своего детства. Но часы действительно тянулись и тянулись. Компьютер еле слышно стрекотал, перерывая недавнее всемирное прошлое. Я курил, поглядывая на фотографию старого Петрограда, на полки с книгами. Хорошее мне досталось наследство: русские классики, поэтические сборники. Дед любил поэзию.
      На одной из полок, за томами, укрытые на всякий случай от любопытных взглядов подруг, которые порой посещают меня в квартирке-офисе, стояли несколько толстых тетрадей – дневники деда. Когда я был подростком, он, по его словам, провел их ревизию. Попросту говоря, выдрал то, что могло смутить мою неокрепшую душу. Наверное, там было кое-что о женщинах, которых мой добрый дед Виталий – в молодом, да и в немолодом возрасте – щедро одаривал своей любовью. (Бабушка никогда ни о чем не догадывалась. Дед, похоже, удивительным образом сочетал в себе нерушимую преданность семье с неутолимой влюбчивостью. Я сам, с немалым удивлением, узнал об этом лишь после его смерти, когда случайно наткнулся на кое-какие старые письма. И пожалел, что мне и здесь досталась только часть его таланта.) А все оставшееся в дневниках после удаления опасных страниц дед мне читать разрешил. Даже советовал: может пригодиться!
      Он ведь мечтал, чтобы я занимался наукой. Но никогда, ни к чему меня не принуждал. Всегда говорил: думай сам, Виталька, выбирай сам. Из его дневников я понял, что это была мудрость, купленная горьким опытом. Со своим сыном, моим отцом, дед был далеко не таким терпимым. И потом всю жизнь мучился раскаянием.
      А началось с того, что в год Московской олимпиады и разгоравшейся афганской войны деда выгнали из любимой физики не просто так, а с хорошим волчьим билетом. Теперь не то что в другой научный институт – на любой мало-мальски приличный завод ему не было хода навечно (казалось, именно такой срок отмерен тогдашней власти). Помогли приятели-скалолазы: устроили его мастером в телевизионное ателье, и он начал ходить по квартирам.
      Нет худа без добра. Именно так, явившись по вызову с паяльником и тестером, холостой тридцатитрехлетний дед познакомился с клиенткой, которая стала моей бабушкой. Потом на свет появился мой отец. А потом – начало рушиться все вокруг.
      Может быть, то, что детство отца пришлось на эпоху всеобщего распада, тоже сказалось на его психике? Говорят, для ребенка мир всегда устроен разумно, а взросление – постепенное познание неразумности мира. Но это относится к временам спокойным. Отцу, родившемуся в год смерти Брежнева и поступившему в первый класс в 1989-м, когда уже начинался голод, когда экран телевизора ежевечерне, как дверца адской топки, открывался в пылающий кошмар все новых национальных погромов, когда взрослые вокруг захлебывались от взаимной ненависти и яростных обвинений, – моему бедному отцу почти не досталось младенческих иллюзий мировой гармонии.
      А тут еще – дед, который упрямо пытался лепить из него нечто прямо противоположное тому, что ежедневными, ежечасными ударами выковывала жизнь. Поблекшие каракули шариковой ручки на пожелтевших, истрепанных страницах дедовых тетрадей донесли до меня страсти тех далеких дней.
      При Горбачеве дед вернулся было в науку, откуда уже бегом бежали в коммерцию травившие его когда-то партийно-комсомольские активисты и гэбэшные стукачи и где уцелевшие исследователи работали теперь за гроши, на одном энтузиазме. Но тут распался Советский Союз, начались злополучные рыночные реформы. Россия была отброшена в первобытный капитализм, научная система ее развалилась, да и сама наука вызывала у новых хозяев жизни – перекупщиков и бандитов – только презрение.
      Руководители института, где трудился дед, советские ученые-номенклатурщики, недолго колебались в выборе между наличными долларами и туманными перспективами сверхпроводимости. Они распродали экспериментальные установки на цветной металл, а помещения лабораторий сдали коммерсантам под склады и офисы. Дед, которому было уже под пятьдесят, снова оказался на улице – мрачной и голодной питерской улице середины девяностых.
      Он не хотел эмигрировать, не хотел ездить "челноком" за польскими рейтузами, не хотел разливать по бутылкам поддельную водку, служить сторожем или торговать в ларьке пивом и тайваньскими презервативами. И нашел, наконец, в родном городе работу по специальности: какой-то бизнесмен, оценив познания деда в физике и электронике, нанял его собирать металлоискатели. (В тогдашней очумевшей России целые отряды авантюристов кинулись просвечивать землю. Кто надеялся найти клады, кто – оружие на местах боев.)
      Когда его сын-подросток, мой будущий отец, возвращался из школы, дед обычно сидел с паяльником или отверткой в руках, выполняя очередной заказ. И у них начинались разговоры о науке, быстро переходившие в споры.
      – Интеллект движет историю, – говорил дед, – мыслью все создается! Додумался человек до паруса – будут корабли, торговля, географические открытия. Додумался до железобетона – будут небоскребы, тоннели, мосты. Что один раз придумано, вечно потом работает и пользу приносит. Вот это урожай! Только у мысли такое чудесное свойство! Нам семьдесят лет всякую чушь про классы талдычили. А на самом-то деле интеллигенция на свете – единственный класс-производитель!
      Возражения моего отца дед записывал в дневник не так подробно, как собственные рассуждения, но я мог догадаться о причинах отцовского скепсиса. Бедность действовала на молодое сознание убедительней любого красноречия.
      – Да, – горячился дед, сидя с отцом над скудным обедом, приготовленным бабушкой, – сейчас мы нищие, а торгаши и разбойники в роскоши купаются. Так это же безумие! Какие, к черту, реформы? Перевернули человеческое естество, брюхо и кишки поставили над мозгами – вот и все реформы! Кошку вместо наших реформаторов посадили бы, она бы такие реформы не хуже провела.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23