Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Доминирующая раса - Дикая раса

ModernLib.Net / Онойко Ольга / Дикая раса - Чтение (стр. 32)
Автор: Онойко Ольга
Жанр:
Серия: Доминирующая раса

 

 


      — Увидим, — не соглашается Элия.
      — Угу…
      Пусть Третья Терра, получившая статус квазигосударства, национализирует добычу квазицитов. Перемены коснутся документации, отчетности, но по сути не изменится ничего. Планета уже давно стала колонией не Земли, но Урала, и Лю Хао — доверенное лицо триумвирата, и командующий гарнизонным флотом готов выйти из подчинения министру колоний.
      Тускло поблескивают звезды на плечах: адмирал Сенг наклоняется, протягивает руку над столом, прося слова.
      — Я слушаю.
      — Местер Кхин, — глухо говорит щуплый седой азиат; жилы выступают над воротником, — я рискнул действовать без вашей санкции. Полагаю, времени мало.
      Он делает паузу, ожидая ответа премьера, но тот молчит.
      — Браконьеры возле Третьей Терры вновь активизировались, — объясняет Сенг. — Это не одинокие корабли, а целые бригады, по-видимому, подчиненные одному командованию. Суда специализированы, многие из них идентифицируются как военные. Я утверждаю, что имеет место подготовка операции по силовому захвату контроля над планетой. Гарнизонный флот необходимо было усилить.
      Тишина такая, что, кажется, можно различить эхо уличного гама за звукоизоляцией. Это иллюзия; вероятно, кровь шумит в ушах.
      — Вы правы, адмирал. — Кхин с размаху опускает ладони на стол. — Почтенные местеры! Беру на себя смелость заявить, что существующее положение вещей дольше терпеть невозможно.
 
      Голограмма гаснет, и зала мгновенно схлопывается, становясь просто большой неосвещенной комнатой. Чудится, что стены и потолок не остановились в своем рывке и продолжают наплывать, сужая пространство.
      Батя потирает веки. Массирует виски. Амортизатор Высокой Тройки понимает, что у собрата болит голова, он уже поднимается с кресла, когда Кхин останавливает его жестом.
      — Никого не вызывай, — просит он, и Элия покорно садится. — И свет не включай. Ах ты ж черт…
      — Что?
      — Что слышно от Тройняшки?
      — Ничего нового. Клёст просит тишины. Хотя бы на год.
      — А смысл?
      — Я ему и отвечаю: «а смысл?» — Ценкович шумно выдыхает. — Надо их уводить оттуда. Толку уже так и так не будет, а специалистов потеряем…
      Раскрытых агентов не убивают. Но на корректоров это правило не распространяется.
      Евгений Эрлинг, Ручей, погиб в аэрокатастрофе.
      Сумасшедший наркоман впечатал его «крысу» в автономный архитектурный элемент, стальной вензель, паривший над шпилем какого-то офиса; несчастная случайность такого рода, что остается лишь ждать, когда последняя песня накроет заказчика. Подобным образом могла бы проявиться аутоагрессия; но амортизатор Эрлинга Ньян Вин уступал только Елене Цыпко, превосходя даже Каймана.
      Ценкович думает, что даже здесь можно найти положительную сторону. Он и раньше подозревал, что Ксению раскрыли вместе с ее командой. Но если для устранения корректоров по-прежнему используют силовые методы, крушения, взрывы и случайные пули, — значит, соответствующий диапазон Р-излучения еще не освоен, значит, ученые Райского Сада все еще на шаг впереди…
      Скрывать такую технологию земляне бы не стали. Слишком велика угроза; стоя перед облаком отравы, не будешь держать в тайне противогаз.
      Гиперпространственные сканеры вот-вот поступят на вооружение: заканчиваются испытания. Второй питомник биологического оружия скоро появится на Терре-без-номера, будущей Новой Земле…
      — Сколько у нас оперативных групп на Земле, Элька? — подает голос Кхин.
      — Семнадцать, Ваня. Аки мгновений весны.
      — А что будет, если мы их расконсервируем? По плану «Z»?
      — Зэт и будет. Полный.
      — Это хорошо. — Батя встает, начинает расхаживать по зале. — Но они же не остановятся.
      — Не остановятся. Это не чье-то личное решение. Историческая, мать ее, необходимость.
      Кхин останавливается. Стискивает пальцами край стола. Суставы белеют, биопластиковый костюм триумвира пробуждается, и натуральное дерево трескается в могучей хватке.
      — Либо мы, либо они, — продолжает Ценкович. — Иначе никак, и середины тоже нет. Как ни смотри. Тиша бы до конца разыскивала середину, но они сами ее убрали с дороги…
      Только что Батя отдавал приказы. Недолгое совещание привело к принятию контрмер, и уже сейчас из Степного летят распоряжения — развернуть идущие на Землю караваны, в том числе с медицинской техникой и фармпрепаратами, больше ни грамма биопластика, ни капли сырья; усилить готовность гарнизонных флотов; координаторам РС рассчитать развитие событий, подготовиться к началу особых воздействий.
      — Будет сумбур, — спокойно говорит Борода, — неразбериха, паника, журналисты сойдут с ума, рейтинги обвалятся, биржа вскипит, навыносят вотумов недоверия… опять-таки, аварии, катаклизмы, общественный протест, пятая колонна, что там бишь еще. То, что могло бы случиться и без помощи наших ребят. Просто реализуем закон Мерфи: осуществим все возможные неприятности.
      — Но Земля не перестанет хотеть Третью.
      — Не перестанет.
      Кхин огибает стол шаткой походкой, обрушивается в скрипящее кресло. Смотрит в стену, щурясь так, точно у него болят глаза.
      — Первое победоносное сражение Великой войны, — внезапно говорит он, — битва за Третью Терру.
      — Ты это к чему?
      — Мля, — тоскливо шепчет Иван. — Ведь драка будет.
      — Не драка, Ваня, — отзывается Элия. — Война. И она — уже.
      — Да.
      …идет. Давно. И Древняя Земля успела нанести страшный удар. Мысль об этом мучает Ивана, как пуля в теле.
      — Почему ее? — спрашивает Батя кого-то, сидящего в пустоте и сумраке за спиной Ценковича. — Я плохой человек. Я много зла сделал. Почему ее? Почему не меня?!
      — Михалыч, — дергает его Борода, — пойдем поедим.
      — Сгинь.
      — Михалыч, пойдем поедим водки. Мы тут ничего не сделаем. Там Васильев, Тихорецкая и Аветисян, три штуки корректоров, ансамбль песни и пляски. Если есть вероятность, что Тиша выкарабкается, они ее вытащат насильно. А мы старые люди. Нам головой думать надо.
      Стенные панели вспыхивают белым светом, и никто больше не сидит в пустоте и сумраке, не смотрит на энергетика Высокой тройки странным усталым взглядом. Элия молчит о том, как почти всемогущий Синий Птиц, уставившись на него васильковыми глазами, с фанатичной верой выдыхал: «Эльнаумыч, сделайте что-нибудь», — и как слышал в ответ: «А что я могу, дети? Я могу только вам пинков раздать. Чтоб завертелось».
      А еще он молчит о том, надолго ли двое переживут третью.
 
      В серебряной колыбели покоится спящая. Лицо ее, тихое и умиротворенное, кажется совсем молодым. Полупрозрачная белизна сгустившимся облаком обнимает тело, словно парящее внутри большой и глубокой ванны, полной медицинского биопластика. Мало кто в Ареале может рассчитывать на такую реанимацию, но сейчас и она не дает никаких гарантий.
      Даже надежды дает немного.
      Алентипална была еще в сознании, когда в столовую вошли солдаты. Только видеть уже ничего не видела, но успела спросить у Севера, что творится вокруг, сколько жизней она не смогла уберечь.
      — Все живы, — не моргнув, соврал Шеверинский, и чуть не взвыл, поняв, что она поверила — она, которую даже хитроумный, как Одиссей, Борода ни разу не сумел обмануть.
      — Хорошо как… — едва слышно прошептала Алентипална, а потом улыбнулась краешками глаз и утомленно прикрыла веки.
      Теперь Бабушка спит, утопая в слабо пульсирующем белом облаке; кровотечение прекратилось, сканеры не находят повреждений, опасных для жизни. Биоритмы замедлились, температура тела и давление понижены. Предельное нервное истощение и упадок сил, вот и все…
      Уже несколько дней ничего не меняется.
      Серебряная колыбель, мягкий свет, и тихо-тихо, на пределе слышимости, звучит Моцарт, юный и вечный.
      Света дремлет, съежившись на неудобном кресле у двери. Ей снится каменная скамья и чаша, в которую падает тонкая струйка воды, мелодично и сладко журча, как флейты в адажио. Нет смысла сидеть здесь, они уже сделали все, что могли, и большего не сумеют, но все равно приходят и сидят, точно внуки возле бабушкиной постели.
      …Алентипална открывает глаза.
      Флейта просыпается мгновенно, вихрем кидается к серебряному ложу, разворачивая дрожащими пальцами браслетник.
      — Светочка…
      — Да, баба Тиша!
      — Ты чего здесь сидишь? — спрашивает та обеспокоенно и ласково. — Долго уже сидишь, я почувствовала…
      — Жду, — неожиданно для самой себя всхлипывает Света. — Я…
      — А сколько времени?
      — Четыре. Утра.
      — С ума сошла девчонка…
      — А вы выздоровели?
      — Уж чего не знаю, того не знаю, — Бабушка чуть улыбается. — Иди спать.
      — А вы? Давайте я доктора вызову, или, может, Костю лучше позову, чтоб он…
      — Нет-нет, — Алентипална почти напугана. — Тормошить начнут, не хочу. Иди спать, Светочка, и я тоже еще немножко посплю. Ладно?
      — Ладно, — улыбка сияет сквозь слезы, как солнце в дождь. — Все будет хорошо, да?
      — Я уверена. И, Светочка…
      — Что?
      — Передай ребятам… — шевелятся ее губы, все медленней и трудней, — что я их… всех очень… люблю.
      — Ага…
      Флейта уходит, намеренная все-таки кого-нибудь разбудить и, по крайней мере, сообщить радостную новость, а Бабушка вновь смыкает веки. Летят минуты; сменяются симфонии, легкие и солнечные, словно бабочки; наконец, приходит сон, сон тихий и сладостный, какой достается святым.
      Вязкая плоть биопластика перестает едва заметно пульсировать и начинает отделяться от тела Алентипалны.
      В четыре тридцать утра семнадцатого октября 2*** года Валентина Павловна Надеждина, председатель комиссии по делам несовершеннолетних, куратор Райского Сада, третий триумвир Седьмой Терры, скончалась.
 
      В сокровенном сердце родового жилища — прохлада и полумрак. Пусты стены, некогда украшенные; нагое ложе ожидает в углу. Здесь, в своих покоях, Цмайши хранила вещи, привезенные из дома, с Кадары. Почти все распродано. Что-то раньше, что-то позже ушло в лапы не-людей, торговцев экзотикой… То немногое, что осталось, великая старейшина сама велела унести.
      Сколь малого она хочет: всего лишь умереть под родным солнцем.
      Судьба не уделит ей такой милости.
      Женщины, что в ее власти, осторожничают, боясь ее гнева: говорят мало, умалчивают о многом. Но разума Цмайши пока достаточно, чтобы догадываться и знать. Для того, чтобы душа ее нашла покой, чтобы сердца ее остановились в счастье, нужна сущая малость. Связь с Кадарой восстановлена, сообщение становится регулярным, и вслед за послами к прародине расы отправляются уже гости, дети, старухи, помнящие былое… говорят, там рады были вновь увидеть благородную Суриши, женщину, что от вождя зачала и родила вождя.
      Сам вождь благоразумно занимается другими делами.
      Так.
      Вернуться. Вернуться в давным-давно разоренный дом, на пепелище, которое успело зарасти лесом и вновь стать ожогом на теле земли, вернуться, спустя много десятилетий снова полюбоваться пляской воздуха ввечеру над кряжем Ненэрхар. Увидеть, как меркнет Солнце, и загораются сопутствующие светила, Сетайя и Чрис’тау. Почувствовать кожей ветер, летящий со злых песков Аххарсе. Услышать яростные крики детей, загоняющих добычу. Пройти по развалинам Шайраи-Тхир, великой столицы, найти место, где два века назад увидела свет, выбравшись из материнского чрева. Сидеть под куполом неба, изукрашенным звездами, думать о прошлом, вспоминать совершенное. Приметить на горизонте разгорающийся свет утра, улыбнуться и испустить дух…
      Уйти хорошо.
      Это так просто сделать.
      Нужно всего лишь пойти на поклон к выродку.
      Он ничтожен, он мягок сердцем, он до сих пор не решился убить Цмайши, и он не посмеет даже отказать ей, зная, какие злые слова скажет она о нем на Кадаре. Мерзавка Эскши оскалит клыки, но мягкосердечие — заразная немощь, и она, сильная женщина, не сумеет пойти поперек Л’тхарны.
      Так просто.
      Так немыслимо.
      Даже светлой смерти Цмайши не пойдет просить у выродка.
      Особенно — светлой смерти.
      Что же, тогда она просто уйдет в чистоте. В четырех безликих стенах, в доме, выстроенном еще до войны — до той, первой войны, выстроенном людьми, не знавшими поражений. Дух мощи еще не покинул дом. Строители не пытались сберечь традиций, они жили ими.
      Цмайши грезит.
      Единственный сундук перед нею нарушает пустоту покоев. Цмайши перебирает мужские украшения столетней давности и думает о войне — так, как думают об умершей дочери. Мышцы ее ослабели, клыки затупились, сосцы иссохли: о, с какой любовью она вскармливала войну! Х’манки оказались слишком хитры, и чийенки, союзники, предали, и рывок рассеялся в пустоте, выпив последние силы людей.
      Но есть одна мысль, которая сладка Цмайши, как сладка под ее пальцами округлость х’манкского черепа, звена в ожерелье. Вот она, эта мысль: во времена тяжких испытаний у людских женщин не рождаются выродки.
      В прежние, счастливые времена, такова была кара за покой и достаток: на три крепких выводка приходилось одно дитя, которому не хватало соков материнского тела, или же братья и сестры еще во чреве били его, ломая кости, сокрушая мозг. В древности считалось, что недоразумный, слабый и уродливый ребенок отдал свою силу и ум прочим, и потому не следует быть с ним жестоким, нужно убивать сразу. Так и поступали. И была примета: если выродков рождается меньше, жди пору невзгод.
      На Диком Порту, после спешной эвакуации, на синтетической пище, плохо очищенной воде и грязном воздухе, почти без отопления, практически без медицины — все дети рождались здоровыми.
      До последнего времени.
      Два или три выродка появилось на свет…
      Близится новый день.
      Цмайши грезит. Страшна и величественна история ее жизни, но сейчас она вспоминает свою зарю. Она рождалась в блеске клинков, в отрочестве ей не было равных; и даже брат ее того же выводка, брат, что осмелился выйти из чрева прежде нее и доказал потом свое право отодвигать женщин, даже он остерегался ее. Р’харта…
      …и он хохочет, машет рукой ей, несравненной среди юниц; серьги в его ушах — из металла, не из кости, и это значит, что войны еще не случилось. Впереди грозовыми тучами клубится пыль: там два гигантских самца цангхьяр схватились за самку. Цмайши скрещивает на груди мускулистые руки — детское развлечение, для детей устроено зрелище! — но смех брата заразителен, и она улыбается, встряхивая роскошной гривой. Т’нерхма, «второе лезвие» Р’харты, стоит рядом, щурясь с веселой укоризной. Он отменно красив и статен: косы, блистающие металлом зажимов, опускаются до узких, как у подростка, бедер, и глаза — яро-золотые и раскосые, обведенные черной каймой, и кожа светла, и рот широк… Цмайши думает, что зачнет от него детей.
      Рхарта снова машет ей, зовет подойти ближе. Что-то кричит. Шум такой, что не разобрать слов. Брат раздраженно мотает головой, касается своей серьги, пробуждая передатчик; в ухо Цмайши повторяет что-то незамысловатое и радостное…
      И она идет, идет к нему, туда, где молодость, где сражаются звери, повинуясь природному зову, где люди смеются, красивые, сильные и отчаянные… идет…
      Пальцы Цмайши разжимаются, и воинское ожерелье падает на пол. Трескается пополам череп безымянного чужого солдата, зубы рассыпаются бусинами.
 
      Далеко от дома старейшины, в замке-небоскребе Рихарда Люнеманна, в апартаментах начальника охраны стоит у окна рритский верховный вождь. По зеленоватому стеклу текут дождевые капли. В ночи пылает океан искусственного света — сигнальные огни, окна, вывески; перед башней галактической связи огромный голографический экран вместо рекламы занимают срочные новости.
      Л’тхарна не смотрит их.
      Его браслетник лежит, развернутый, рядом на столе, и включен тот же самый канал. Тонкий бархатистый голос дикторши приглушен почти до неслышимости.
      В замке-небоскребе Рихарда Люнеманна, в апартаментах начальника охраны стоит рритский верховный вождь и с компьютера х’манков, на языке х’манков слушает новости о начале войны между х’манками и х’манками.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32