Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Доминирующая раса - Дикая раса

ModernLib.Net / Онойко Ольга / Дикая раса - Чтение (стр. 20)
Автор: Онойко Ольга
Жанр:
Серия: Доминирующая раса

 

 


      Свен честно попробовал.
      Хотя бы о том, насколько высок у ррит болевой порог, ему не нужно было рассказывать.
      …их победили! Победили! А они смели охотиться на победителей. Брезговать ими. Смеяться. Оказывать честь червям с особенно жесткой шкурой, вытачивая звенья ожерелий из их костей. Будь то просто человеческие кости, такой гнев, может, и не загорелся бы в сердцах; но это были кости ГЕРОЕВ.
      Иных бы — не удостоили.
      За неделю потери гарнизона составили четырнадцать человек.
      Остатки трупов выносили к границе руин. Как кот приносит к порогу добытую мышь. По тому, насколько сильно были изуродованы тела, легко определялось, успел ли солдат обернуться, ударить, глянуть в глаза.
      Материал для бусин брался из разных мест.
      …Месть.
      Око за око.
      Мы твари, животные, добыча? Хорошо.
      Вы тоже.
      Все это представлялось Джеку логичным. Однако на харе интенданта не замечалось мстительности или гнева. Одна липкая паучья сытость.
      Неприятный был тип Дикоу. Но броневики выбил. Стало быть, остальные соображения следовало засунуть в задницу.
      Винс подогнал кар к самому краю и, точно мусорный бак, вывалил клетку над котлованом.
 
      …приземлился на четыре, как огромный кот; припал к полу, озираясь. Тряхнул гривой, замарав концы кос в белой пыли. С ррит сумели каким-то образом снять броню, сорвали костяное ожерелье и серьги, но обирать цацки помельче с рук и волос чересчур рисковое и тягостное было занятие. Что-то на кошечке еще блестело…
      Лакки, не веря своим глазам, прищурился. До смарт-очков было не добраться; Джек схватил браслетник, включил камеру и загнал зум до максимума.
      Точно. В косах ррит, словно традиционные зажимы, поблескивали вплетенные звездочки — звездочки с офицерских погон.
      — Эп-пическая сила… — пробормотал Лакки. Гривастый был еще круче, чем казался с виду.
      Колени над спиной: прыжковый упор. Будь бывший гараж на метр мельче, ррит выбрался бы из него одним махом. И повис на чьем-нибудь горле… Это Свен давал консультации по части средней длины прыжка у представителей самой высокоразвитой расы Галактики.
      Вокруг молчали. Кто-то что-то наладился поначалу дурным голосом вопить, но усох сам.
      Слишком близко. Обезоружить ррит можно, только вырвав зубы и когти. И все равно — задушить, кости переломать, яйца оторвать тебе он и так сумеет. Вдруг? Вдруг выберется? Они невероятно живучи, у них три сердца, и даже с пулей в голове ррит может успеть пробить тебе горло клыками… а драконы далеко. Стерегут других хищников, свободных, вооруженных.
      Казалось, только сейчас земляне поняли, какое опасное наладили шоу.
      Казалось.
      Представитель высокоразвитой расы выпрямился.
      Поднял голову. Желтые глаза сузились, когти скрылись в пальцах — руки пятипалые, почти человеческие — нервные губы закаменели. Рритский воин обвел взглядом пялящееся отребье. Здесь некому грозить, не перед кем яриться. Чтобы быть удостоенным хотя бы презрения, надо для начала подняться над животным миром. Как презирать червя? Им можно лишь брезговать.
      — Ему сейчас горло себе разорвать западло, — глубокомысленно сообщил Свен. — Очень мы позорные х’манки.
      Джек, чуть было не усовестившийся своей х’манкской природы, ею же восхитился.
      Вот такая мы хладнокровная пакость.
      И мыслим научно.
      Все ксенологи, вытянувшие результативный допрос, разыгрывали мотив ничтожества х’манков.
 
      С кара сняли вторую клетку. Она, мелкая, не подходила к автоматическому подъемнику, приходилось таскать волоком. Винс случайно положил на нее руку и отдернул, грязно ругнувшись. Под рукав заструилась кровь. Не иначе, лихая «белка» сумела просунуть клюв между прутьями и отхватить с ладони кусок мякоти.
      На помощь Винсу пришли соседи. Обнаружилось, что идею Дикоу подал, но по поводу ее реализации конкретных планов не имел. Началось разбирательство, многоголосая ругань, которую перекрывало верещание почуявших неладное «белок». «Скоро ночь уже», — с неудовольствием пробормотал Свен и пошел налаживать освещение — подгонять «крысы» с прожекторами.
      А ррит все-таки прыгнул.
      Он понимал, что не доберется до х’манков, только обдерет когти о бетон и опозорится. Поэтому прыгнул не на стенку котлована, а внутрь его, туда, где возвышался обломок опоры-колонны, напоминавший квадратный пень с метр в поперечнике.
      Прыгнул и уселся там на четырех, замерев изваянием. Лишь измаранные в пыли черные косы трепал ветер, и трофейные звезды блестели в них. Теперь он был еще ближе, почти вровень со зрителями; но при взгляде на выражение этой полуморды-полулица возникали сомнения относительно того, кто здесь зритель. Так не смотрят в зверинцах недрессированные тигры на праздношатающихся людей. Так не смотрят в заповедниках вольные волки.
      Раса ррит насчитывает полмиллиона лет письменной истории.
      Парни все-таки доволокли клетку с «хищью» до котлована.
      — С-слизь ректальная… — сплюнул Лакки, а наладившегося созерцать и рефлексировать интеллигента Джека Лэнгсона передернуло. «Они так боятся ррит, что прячутся от этого страха в презрение, — вспомнил он. — Вроде как это не они на нас охотятся, это мы на них охотимся. А я не боюсь. Я — равный». Так он говорил Птице Ифе.
      …это мы травим их на Терре-3.
      Не они — нас.
      Равные…
      Дракон убивает в мгновение ока. Умная, благородная тварь способна даже распознать ситуацию — и оборвать жизнь жертвы не только мгновенно, но и безболезненно.
      Эти, безмозглые, будут долго драть когтями и зубами, откусывать клочья мяса с еще живого, оторвут уши, пальцы, губы, вырвут глаза… Ррит не умирают от болевого шока. Станет кататься по песку, пытаться оттолкнуть жрущих, может, даже сбросит… ненадолго.
      Зрелище.
      Джек отвел, наконец, взгляд от надменного вражеского силуэта: Кесси Джай рядом что-то сказала товарке. Венди Вильямс кивнула.
      — Эй, вы! — звонким, серебряным, едким голосом окликнула рыжая. — Уберите погань!
      В интонацию был влит весь яд, какой имелся у Венди.
      — Ч-чего? — отозвался Дикоу, но возразить и поскандалить уже не успел.
      От кромки леса, от сожженных стволов и сплавившейся почвы, от кишащих бесконечной безжалостной жизнью джунглей мчался Фафнир.
 
      Джека-яйцеголового посетило философское настроение. Он вспомнил Птицу, и вот, она как будто стоит сейчас здесь, вызывая к жизни самую правильную случайность… Лакки ухмылялся, глядя, как Дикоу от неожиданности сунулся дракону наперерез. Обалдело махал руками, сам не зная, чего хочет. Интенданту казалось, что зрелище сейчас сорвется.
      — Уйдикретинубьетнах! — заорала Венди и тот успел шарахнуться.
      Ррит, замерший на обломке колонны, едва заметно повернул голову. Глянцево-черным ручьем стремилась к нему издалека самая опасная живая тварь, которую только создавала природа; если не считать вирусов…
      Воин вскинулся.
      Звук удара, когда Фафнир приземлился на дно котлована; скрежещущий шелест лезвий о лезвия. Дракон издал боевой клич и замер, снизу вверх глядя на противника.
      Человек обвел взглядом х’манков и нашел самку с яркими волосами — ту, которая вела дракона. Самки х’манков, вопреки всем природным установлениям и здравому смыслу, еще более мелки и ничтожны, чем их самцы. Но эта, словно человеческая женщина, оказывалась мудрее и благороднее сородичей. Пусть воин лишен оружия и брони, естественное вооружение при нем; он не беззащитен. Как бы жалки ни казались его клыки и когти против силы чудовища, но в схватке не погибнет честь. Он чувствует некоторую благодарность этой мягкопалой самке: она позволяет родиться светлой смерти, чуду кровопролития…
      Истинная женщина.
      Человек удостоил красноволосую снисходительного, одобряющего взгляда.
      Потом чуть пригнулся и обнажил клыки.
      И х’манки, затихшие, обмершие, ясно услышали:
      — Нукххта!
      Джек заподозрил, что Фафнир следовал своим собственным кодексам чести. Он еще выждал, показал зубы, объявляя, что готов к бою, дал противнику время приготовиться — приличную долю секунды.
      Того, что происходило дальше, человеческий глаз уловить не мог. Слишком велика скорость движений. Реакция ррит впятеро быстрее человеческой, но насколько драконы быстрее них — Джек не знал.
      Нукта прыгнул.

Глава одиннадцатая. Райские птицы

      — Крокодилыч!
      — Что?
      — Задрал ты меня!
      Солнце уже не ругался.
      Он вопиял.
      С такой глоткой — только в атаку подымать из окопов; похоже, обыкновенно Полетаев говорил от силы в четверть голоса. Лилен сначала посмеялась про себя, потом пожалела беднягу. Юрка — вариант куда лучше Димочки, но тоже не сахар…
      За этой мыслью пришла другая: Север, наверное, тоже раньше отшучивался, весело жаловался на выходки Птица. Теперь перестал. Теперь — только угрюмо терпит.
      Впрочем, Птиц — тварь себе на уме. И до состояния «зашибить насмерть» Шеверинского не доведет.
      — Знал ли я, — горестно сказал Кайман, — думал ли я, когда брал себе такое шикарное кодовое имя, что меня будут обзывать этим словом! Разве ж я похож…
      — Если хочешь знать мое мнение, — сообщил Шеверинский явно в порядке реванша, — ты похож на хитрого фашиста.
      — Север! — просияв, тряхнул патлами Полетаев и привстал над столом, — медведище! Дай зажму лапищу! Друг!
      — Почему? — изумлялся Кайман.
      — Да понимаешь, — задумчиво процедил Север, выпуская лапищу Полетаева, — есть в тебе что-то такое прищуренное…
      Кайман моргнул и осклабился.
      — Крась хаер, Костя, — нежно сказал он. — Ты меня знаешь, мое терпение безгранично.
      — Задрал!! — Солнце как стоял, так и рухнул на скрипнувший в агонии стул. — Люди! Он ведь, сволочь, и Светку сюда приплел…
      — К чему приплел? — выгнула бровь Таисия, — сижу-сижу, все не пойму никак, что это за шутка такая.
      — Это не шутка, — мрачно сказал Солнце. — Это бородатый анекдот такой. Во всех смыслах бородатый.
      Кайман сделал такое лицо, что раскосыми оказались уже оба глаза, а не один.
      — Это Борода на последнем инструктаже отколол, — мало не промурлыкал он. — Я долго плакал. Сама представь: сидим нервные, остервенелые. Руки на столах, спины прямые, глаза вытаращенные. Входит Борода. Чеканным шагом. Вид — похоронный. Ну, думаю, сейчас нам втирать начнут, что ситуация критическая, многие из нас погибнут, но Родина не забудет…
      Глядя, как актерствует Юрка, Лилен чуть не позавидовала. И тотчас вспомнила о Майке — как он там? Еще не закончил со сценарием? Что ему сказали про нее? Куда и зачем сорвались его Венди и Фафнир?
      Может, ничего ему и не сказали. Судя по тому, что Макферсон не попытался позвонить, мысли его занимают исключительно Айфиджениа Никас и сержант Лэнгсон.
      — …вошел Борода, — продолжал тем временем особист с интонациями прожженного старого трагика, — встал. Обмираем. Он посмотрел сурово и говорит: «Дети! На повестке дня две задачи. Установить контроль над Галактикой. И перекрасить Полетаева в зеленый цвет».
      — И все, суки, повернулись и посмотрели на меня! — жалобно сказал Солнце. — Ну за что мне это?!
      — Не хрен было такой хаер отращивать, — плотоядно прокомментировал Кайман.
      — Постригусь налысо.
      — Хрен тебе. Сколько отрастил, столько и покрасишь.
      — А почему в зеленый? — не задумавшись, спросила Лилен.
      Кайман не облизнулся. Но вид у него был такой, как будто он облизнулся. Как у облопавшегося кота.
      — Солнце тоже спросил, — покивал он, блаженно жмурясь. — А Борода и говорит…
      — …«Я знал, что по первому пункту у вас вопросов не будет!» — докончила Таисия, и все засмеялись.
      Лилен не поняла.
      — Это древний русский анекдот, — объяснил Шеверинский. Несмотря на солидарность с братом-энергетиком, удержаться от улыбки он не сумел.
      — Чтоб вам пусто было с вашим Бородой! — в сердцах плюнул Солнце.
      — Ты погоди, — негромко, чуть гнусаво протянул над ухом Лилен Синий Птиц, — вот они еще посидят, подвыпьют и начнут рассказывать, как они боялись директрисы. Это вечная тема — «как мы боялись директрисы». До старости…
      Лилен постаралась не обратить внимания. Так, чтоб он понял.
      Взгляд Птица уже явственно размывало; казался он не столько пьяным, сколько задумчиво-тоскливым. Под блестящими наманикюренными ногтями темнели коричневые полосы: Димочка ломал в пальцах очередную сигарету с акарой. Крошка сыпалась на белые брюки.
      Солнце проворчал что-то и потянулся к бутылке.
      — Полетаев, — мурлыкал Этцер, — красься. Иначе жизнь твоя станет адом.
      — Уже стала!
      — О чем и я. Ну как ты не поймешь? Борода ничего просто так не говорит. Это же симпатическая магия, понимаешь? Два явления, на первый взгляд никак не связанные, но в действительности находящиеся в нерасторжимом родстве. Одно следует за другим. Так что если ты покрасишься…
      — Несимпатичная твоя магия, — уныло сообщил Костя. — Север, что мне делать? Я несчастный, умученный человек.
      — Полетаев! Кому ты жалуешься?! Ты ЭТО видел?! — и Шеверинский ткнул пальцем в свое белокурое проклятие.
      Солнце скорбно опустил лицо долу.
      — Север, — пафосно сказал он, — давай выпьем.
      Тот, не говоря лишнего, налил. Звезда Терры начинала путь к вечеру и светила в спину ему: в тени загорелое лицо Шеверинского казалось еще темнее, только блестели белки глаз и зубы в улыбке. Блеснул хрусталь, и поднявший его провозгласил:
      — За то, чтобы эти сволочи действовали нам на нервы как можно дольше!
 
      Синий Птиц иронически дернул углом рта. Таисия, облокотившись на стол, щурилась и улыбалась самым домашним, ласковым образом. Все энергетики в спокойной обстановке кажутся исключительно безобидными людьми… Димочка думал, что несмотря на все протесты Алентипалны, Иван Михалыч распорядился вести в РС тот армейский психотренинг, после которого убийство становится рассудочно-волевым действием и не влечет за собой особых переживаний и угрызений совести. Бабушка опечалилась, но отступилась: она понимала, насколько далеко положение дел от всеобщей любви, и какая сила — райские птицы.
      Тогда Батя тоже сделал уступку. Без просьб, просто в ответ. Для ее душевного спокойствия.
      Не нападение.
      Только поддержание мира.
      Насколько Птиц понял, девица Вольф страстно мечтала пойти по стопам матушки и записаться в Джеймсон, но местра Вольф-старшая встала стеной. Марлен рассказывала это Северу, думая, что Димочка спит с открытыми глазами, но он не упускал ни слова из застольных бесед.
      — Она не хотела, чтобы я общалась с нуктами, — жаловалась девица, — она говорила, что я стану на них похожа!
      «Вот отчего у Севера не клеилось с нашими девками, — лениво думал Димочка. — Он туповатых любит». С его птичьей ветки ясней ясного виделось, что покойница не от драконов спасала дочку, тем более, что болтать с ними та все равно научилась отлично.
      В Джеймсоне готовят профессиональных солдат. Таких, у кого тверда не только рука, но и мысли.
      Спокойных.
      Отбор есть отбор, и наверняка среди экстрим-операторш много слабых амортизаторов…
      Таисия улыбалась.
      Синий Птиц помнил, что в рукопашной ее любимый удар — пальцами в глаза. Скорость у хорошего энергетика такова, что мало кто из нормальных, пусть даже натренированных людей сумеет поставить блок. «Не настолько банально, как в пах, — рассуждала Чигракова. — И женственно!»
      У выпускниц Первого корпуса оригинальные понятия о женственности.
      А вторая тройняшка, Настя, сейчас летит сюда. Шеверинский сказал, что они встречали ее на Диком Порту, в клубе «Серебряный блюз». Димочка не вспомнил. Он вообще не помнил Дикого Порта. Север, услышав об этом, долго смотрел странным взглядом, но ничего не сказал. Анастис отработала роль визитной карточки местера Люнеманна, знаменитого пиратского короля, и теперь сопровождает Больших «Б».
      А третья тройняшка, Ксеня, во временной спайке с Ручьем и Клестом на Древней Земле ворочает такие дела, что только держись. Об Аксенис меньше всего слышно, и появляется она редко. Последний раз Птиц ее видел, когда… да, именно.
      …В Райском Саду.
      — Мало быть сверхполноценником, — сказал он тогда. — Надо еще что-то из себя представлять.
      Алентипална вздохнула.
      Уютно пощелкивали спицы. Задумчиво, колыбельно журчал малыш-водопад, струйка воды с детское запястье. Падал в каменную чашу, украшенную резьбой. Бабушка сидела на каменной скамье возле чаши, на старом детском одеяльце, сложенном вчетверо. Вязала. Дима смотрел и не мог понять, то ли она просто вяжет, то ли поет так.
      Это Алентипална начала звать их райскими птичками. А о себе говорила: «Я птица-страус. Как пну — мало не покажется». Видя ее, трудно поверить, что на самом деле это еще мягко сказано. Кто-кто, а Синий Птиц знал, какое счастье можно спеть человеку спроста, мимоходом, по случайному раздражению.
      Чуть одаль, на мощеной белым камнем дорожке, стояла Ратна-Жемчуг — миниатюрная, прямая, строгая, в неизменном черном платье до пола, похожая на шахматную фигуру. Блестящие темные волосы обрамляли узкое лицо, как вороньи крылья. Талия Ратны даже для ее невысокого роста казалась несоразмерно тонкой, точно директриса была вовсе не человек, а лаэкно какая-нибудь.
      Директриса считала, что между нею и куратором Райского Сада имело место некое соперничество, которое она, Данг-Сети, проиграла. Свой проигрыш Жемчуг при каждом удобном случае подчеркивала, отчего Бабушка, не разделявшая ее представлений, очень нервничала. Алентипална полагала, что своим положением обязана не себе, а тем мужчинам, за чьими спинами ей так спокойно. Она старалась быть с Данг как можно вежливей, и только злила ее этим.
      — Кем ты хочешь быть? — спросила Бабушка.
      — Не знаю. — Птиц смотрел, как течет вода: падает сверху, серебряными пузырьками тревожит темное зеркало чаши, успокаивается, уходит дальше по желобу.
      В эту самую чашу крайне удобно макать чью-нибудь дурную голову. Но когда рядом Алентипална, все чародейство Райского Сада выбирается из щелей, где пряталось от малолетнего хулиганья. Давным-давно сели за проекты великие архитекторы, ландшафтные дизайнеры и художники, а молодая Бабушка украдкой спела им творческую удачу. Сложной и необыденной была цель — не украшение создать, не дворец, а место, где больной, психически нестабильный ребенок вырастет здоровым и веселым…
      — Я смогу все, за что возьмусь, — сказал Васильев. — Но только потому, что я корректор. Забрать это — и я никто.
      Бабушка слушала внимательно. Ратна стояла истуканом.
      Директриса тоже корректор, но по виду не скажешь. Даже Кнопка не казалась настолько бесчувственной. Птиц хорошо знал, что кроется за таким дубовым спокойствием, но в принципе не умел жалеть кого-либо, кроме себя.
      — Это как наркотик, — сказал он. — Я его ненавижу, но без него не могу.
      «…я им дышу, и не знаю, как по-другому», — договорил он про себя. Алентипална все понимала без слов.
      Стоило ему взять в руки реконструкторский лук, и на полном скаку он сбил пять из пяти. Как древний монгол.
      И не могло быть иначе.
      «Райский Сад», — подумал Птиц и хихикнул про себя.
      …Слишком хорошо. Привыкаешь, что такой и должна быть жизнь. И думаешь, что в школе замечательно, но это только школа, дальше будет еще лучше, еще краше, еще чудесней! и танцуешь на празднике собственного изгнания из рая.
      — Тебе тяжело заниматься оперативной работой? — уронила Бабушка сочувственно и печально; в узких глазах Ратны почудилось презрение.
      — Нет.
      — Тогда я не понимаю, — голос ее дышал лаской и заботой, как всегда, и от этого Птицу становилось еще тошнее. От невозможности отрицать и огрызаться. Если выцедить по крупице и собрать воедино все хорошее, что есть в Саду, получится маленький кусочек мира вокруг Алентипалны.
      …потом оказывается, что за стенами школы раскинулось нечто, больше похожее на исполинскую помойку, чем на мир, каким ты его представляешь. Потому что пусть Сеть, пусть курс новейшей истории, пусть тренинги, но ты сыздетства живешь в Райском Саду.
      А помойка, к слову, считая себя единственно верной формой существования, пытается сожрать все прочее. Остается только фронт, только передний край, и вот — особист-корректор, райская птица, страшнейшее оружие во Вселенной, ты лепишь кому-то тромб в вене, чтобы другой пацаненок мог скакать на лошади и стрелять из лука, как древний монгол…
      — Я сам себя не понимаю, — Димочка уставился в землю.
      Бабушка думала. Спицы щелкали, точно сами собою.
      — Хочешь заниматься этически безупречной деятельностью? — спросила, наконец, она. — Такая возможность есть. Синдром Мура. Лечебница на Терре-без-номера.
      Димочка представил себе скорбных синдромом внешних территорий, и его затошнило сильнее: лысые, одутловатые, пучеглазые, с деформациями скелета, с руками-клешнями… еще, чего доброго, вонючие. Птиц не скривился только из личной приязни к Бабушке, которая очень заботилась о своих мурятах.
      Ратна все заметила и все поняла.
      — Я вообще не хочу быть сверхполноценником, — глухо, почти мстительно сказал Птиц. Директриса сузила азиатские глаза в окончательные щелки, но промолчала. Потом повернула голову движением марионетки. Димочка проследил за ее взглядом, и увидел Аксенис.
      Он никогда не путал тройняшек. Не потому, что был особенно наблюдателен. Не хотел путать — и не путал. Для такого даже песен не требовалось.
      Женя «Ручей» Эрлинг, Ньян Вин, «Клёст». Третья Чигракова, Ксенька-Тройняшка. Долгосрочный проект на Древней Земле. Звучит мирно; на самом деле Аксенис — двойной агент. То есть это для землян она двойной агент…
      Димочка усмехнулся.
      Алентипална не хотела, чтобы ее беспокоили по пустякам; Синий Птиц — важная персона. Поэтому сюда, к водопаду и бабушкиным спицам, не набежали дети. Просто не захотели.
      Ксения шагала размашисто, точно хотела пуститься бегом и сдерживала себя. От Бабушки повеяло тревогой.
      Ручей — не чета Димочке, у него не запредельный пятнадцатый, а приличный десятый, он не сотворит чуда… но зато он вменяем. Не организует проблем и не посылает штатных психотерапевтов в несказанную даль. Поэтому на Земле — Ручей. Прикрывает ксенолога-дипломата Чигракову, разыгрывающую достойную Атк-Этлаэка партию. А Птиц устраивает самоанализы пополам с истериками.
      — В чем дело? — разомкнула губы Ратна.
      — Алентипална, — только кивнув директрисе, Ксения наклонилась к Бабушке, — простите, ваш браслетник выключен.
      — Да…
      — Иван Михайлович просит вас как можно скорее быть в Степном.
      Плавно, медленно Бабушка положила вязанье.
      Птиц ощутил дикую ревность, дичайшую, физиологическую — точно умирающему от жажды дали бутылку с родниковой водой и отняли после пары глотков. Аксенис покосилась на мальчика-звезду и убрала за ухо русую прядь.
      — Где машина? — спросила местра Надеждина: уже не добрая баба Тиша — третий член уральского триумвирата.
      — Через минуту будет.
      И она уехала, как уезжала всегда. Делать нелюбимое нужное дело. Многозначительные оговорки в устах авторитетных журналистов и социологов, чьи-то странно поспешные политические решения, их неожиданные последствия; не предвиденные кем-то проблемы…
      Синий Птиц не понимал, как Алентипална может заниматься тем, отчего больно ее душе.
 
      Солнце и Север пили «за сволочей». Лилен и Таисия дружно смеялись, забыв о прежней несклонности друг к другу, Кайман усиленно делал вид, что он-то здесь ни при чем. Дельта развалился под ногами у Крокодилыча и уснул заново.
      «Энергетики! — говаривал памятный Женя-Ручей, переплетая завитые локоны длинными нервными пальцами. — Для них собраться большой кодлой и что-нибудь хором громко орать — переживание из категории высшего духовного опыта…»
      Птиц ухмыльнулся. Послушные черты складывались в привычную гримасу сами, не требуя не только искренних чувств, но даже усилия лгать.
      Руки под кольцами зудели.
      Выпив, Шеверинский, по обыкновению, пошел вспоминать прошлое.
      — У меня от него всю жизнь одни неприятности, — по-братски делился он с Солнцем, сочувственно внимавшим. — Знаешь, как мы познакомились? Весь первый корпус ушел в конный поход до Южного моря, а меня не взяли, потому что я химичке стол чесноком намазал. Сидел я злой, один, и думал: надо какую-нибудь гадость сделать, чтоб не так пакостно на душе было.
      Димочка оживился. Подался вперед. Эту историю он слушал не раз, и всегда с удовольствием. Особенно приятно было уточнять детали. Особенно при посторонних. А рядом как раз хлопала коровьими очами девица Вольф.
      — И вот решил я, дурак, махнуть через забор в третий корпус и птиц попугать, — каялся Шеверинский. — Ну, разве ж дураку забор помеха? Перелез, иду по парку, смотрю — сидит. На скамеечке. Играет на браслетнике во что-то. Худенький, беленький, кудрявенький, глазки голубые… так и хочется в душу с ноги пробить.
      — Он мне сразу понравился, — объявил Димочка.
      — Я подошел и говорю: вот, все энергетики конным походом ушли, а меня не взяли, потому что я одному парню руку сломал.
      — И два ребра, — злорадно напомнил развеселившийся Птиц.
      — И два ребра, — гробовым голосом подтвердил Север. — Теперь, говорю, будут они ехать по степи, в траве по шею, и хором петь песни. А я один, и мне скучно.
      — Ты, говорит, правда корректор? — подхватил соратник и, вспомнив коллегу Эрлинга, пропустил между пальцами белую прядь. — Ну покажи что-нибудь. А если не покажешь, значит, не можешь, и все враки.
      — Показал? — поинтересовалась Таис.
      Шеверинский испустил тяжкий вздох.
      — Рассказывай, — хищно велел Димочка.
      — Он глазищи эдак растопырил… — ткнув в Птица пальцем, печально отчитался Север, — и говорит: «Пст!»
      Повисло молчание.
      — И чего?
      — И тут из-за кустов выходят директриса и главврач! — убито сказал Шеверинский.
      Бурное веселье продолжалось минуты три.
      — Вот это работа! — восторгался Кайман.
      — Это не я, — невинно отнекивался Птиц, — это просто так вышло.
      — Как я рванул! — помотал головой Север. — В жизни так не бегал. А Ратна как рявкнет сзади: «Стоять!»
      — И что?
      — Я упал, — мрачно отвечал Шеверинский. — А она: а посадить его за нарушение внутреннего распорядка на три дня в изолятор!
      — И чего?
      — Отсидел, — по-зековски скупо сообщил Север. — «Войну и мир» прочитал.
      — Герой, — скалился Димочка, — вот, Ленусик, видишь, они начали рассказывать страсти про директрису. Устное сочинение на тему: «Как мы боялись Данг Ратны». Удивительно предсказуемые люди.
      — А ты не боялся, — насмешливо сказала Таис.
      — Я никого не боялся, Тасик, — Птиц доверительно подался к ней, прикрыв цветокорректированные глаза и вильнув плечами. — Я оттанцевал всех самых свирепых женщин Эрэс. В том числе Данг-Сети… кстати, она очень милая… и сексуальная…
      — Только не говори, что ты… — Шеверинский так и поперхнулся, — с директрисой…
      — А почему это тебя беспокоит, Север? Она, между прочим, из-за меня освободила третий корпус от военной подготовки, — ехидно напомнил Димочка.
      — Н-ну…
      — Я — за спорт. За отличную физическую форму. За качалку, — пафосно заявил Птиц. — Могу показать рельеф. Но я в принципе против военной подготовки. И военруков, как ее воплощения.
      — Ага, — съерничал Этцер, — так уж оно повелось: либо основы военной подготовки, либо стриптиз.
      — Мужской топлесс не считается. А почему тебя это беспокоит, Кайман? Ты до сих пор помнишь? Вообще-то я танцевал для девушек… Впрочем, я не о том, — поторопился Птиц, ибо выражение раскосого кайманова глаза сделалось нехорошо. — Север, помнишь военрука?
      — Не напоминай мне про военрука! — возопил Север. — Я ж до сих пор во сне ржу, как вспомню!
      — И главное, мы же ничего особенного не сделали… — вкрадчиво пропел Синий Птиц, любуясь собой и воспоминаниями.
      Внезапно Шеверинский посерьезнел.
      — Нда, — задумчиво сказал он. — Знаете, я ведь только сейчас понимаю, сколько ж они от нас претерпели.
      — Работа их такая — претерпевать, — отмахнулся Димочка.
      — Нет, — нахмурился Север. — Вот как поеду в Эрэс, пойду и извинюсь. Скажу — прости нас, идиотов, Сан Саныч, мы ж не со зла. Детство в заднице играло.
      Димочка фыркнул. Усмехнулся скептически.
      Вспомнилось.
      …Сан Саныч сидел в приемной «взрослого» психотерапевта, работавшего с преподавателями и студентами; Синий Птиц его, Тан Ай Сена, знал только издалека, и в этой приемной никогда не был. Сначала подумал, что его сейчас выставят, но позади вышагивала сама Ратна, и вроде не должны были.
      — Извинись, — сквозь зубы сказала директриса, неласково толкнув Птица в плечо. Птиц обиделся, но что-то вроде стыда все же испытывал в тот момент, и потому про обиду забыл.
      На диване под традесканцией сидел незнакомый старый человек. Больной и разбитый, с розовыми воспаленными глазами, с мокнущими веками. Сидел, подобравшись, точно боялся всего кругом, от Ратны до традесканции. Потребовалось немало времени, чтобы понять — это и есть страшный военрук. Из него как скелет вынули.
      — Извините, — полупрезрительно сказал Птиц.
      — Простите его, Сан Саныч, — сказала Ратна. Димочка никогда не думал, что у стальной Данг может дрогнуть голос.
      — Да понимаю я всё, — сказал незнакомый человек покорно и горько. — Пролетала мимо райская птичка… поточила птичка железный клювик…
      Он достал сигарету, зажигалку: тоже удивительно, запрещалось курить в присутствии детей. Начал щелкать кнопкой, пытаясь высечь огонек, но дрожащие пальцы соскальзывали.
      И Димочка потянулся к нему волей. Неосознанно, желая не столько помочь, сколько прекратить раздражавшее мельтешение. Пусть закурит поскорей…
      Пальцы директрисы впились в плечо, как ястребиные когти. С одной стороны, как поезд, врезался гнев Ратны, а с другой — дикий животный ужас человека, который уже не был свирепым военруком Сан Санычем, а был кем-то другим. Мурашки побежали по спине. Димочка встряхнулся, оскорбленно покосился на Данг-Сети, и прошипел: «Я же зажигалку!»

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32