Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Истории московских улиц

ModernLib.Net / История / Муравьев Владимир / Истории московских улиц - Чтение (стр. 46)
Автор: Муравьев Владимир
Жанр: История

 

 


      До нашего времени этот дом дошел в частично измененном виде: после пожара 1812 года не были восстановлены второй этаж и образующая третий этаж мансарда. Первоначальный вид дома зафиксирован в "Архитектурных альбомах" М.Ф.Казакова, в которых великий московский зодчий собрал чертежи и рисунки фасадов "образцовых", то есть выдающихся по своим художественным качествам, московских строений.
      В 1973 году дом был отреставрирован и в нем открыт Дворец бракосочетаний. Сейчас это ЗАГС Мещанского района.
      Дом № 20, также для Долгова, строился по проекту его второго зятя Е.С.Назарова в 1775 году. Он представляет собой более обширный особняк усадебного характера в классическом стиле. В 1863 году дом был куплен у наследников Долгова известным московским врачом, профессором Г.А.Захарьиным. В начале XX века у наследников Захарьина дом приобрел симбирский купец Арацков, который предпринял перестройку дома. Перестройку осуществляли молодые архитекторы братья Веснины, дому был придан новый облик: фасад оформлен в стиле ампир, окна растесаны, произведена перепланировка внутренних помещений, залы и комнаты украшены лепниной. В настоящее время дом занимают учреждения.
      В 1911 году дом приобрел Серафимо-Дивеевский женский монастырь под монастырское подворье. К левой части здания в 1913 году была пристроена часовня Серафима Саровского по проекту архитектора П.В.Харко. Стенная роспись и иконы выполнены художником Л.Париловым и сестрами обители. В часовне находилась чудотворная икона Богоматери Умиление.
      В 1922 году часть здания Серафимо-Дивеевского подворья занял начальник ведавшего церковными делами 6-го секретного отдела ОГПУ Евгений Александрович Тучков. Среди товарищей по партии он имел прозвище Главпоп. Несколько лет под одной крышей соседствовали монахини православного монастыря с их церковным молитвенным обиходом и человек, задачей которого было уничтожение церкви.
      Тучков вел расследование дел церковных деятелей, допрашивал патриарха Тихона, организовывал процессы по обвинению иерархов, инструктировал обновленческую церковь. Луначарский характеризовал его должность исторической аналогией: он, - писал нарком просвещения, - "действительно является своеобразным Победоносцевым". Говорили, что именно Тучков склонял в Ярославской тюрьме архиепископа Иллариона присоединиться к григорианскому расколу, обещая за это свободу, но владыка отверг его предложение.
      В 1929 году Серафимо-Дивеевское подворье и часовня были закрыты, монахинь выселили, здание передали под мастерские. Часовня была перестроена, ее купол снесен, и вместо него надстроен второй этаж. После войны в здании помещались различные учреждения, сейчас его занимает один из многочисленных московских банков.
      Тучков из подворья на Мещанской переехал в ведомственный дом НКВД в Большом Комсомольском переулке, и прожил в нем, избежав репрессий, до 1957 года. В 1939 году он вышел в отставку из органов и возглавил "Союз воинствующих безбожников", вскоре ликвидированный. В 1957 году, перед смертью - он был неизлечимо болен и знал, что умирает - просил прийти к нему в больницу патриарха Алексия, и тот исповедовал его в течение нескольких часов.
      В начале шестидесятых годов, после XXII съезда партии и разоблачений репрессивной политики высшего руководства КПСС и органов, по Москве рассказывали историю о том, как один бывший чекист (имя не называлось) страшно мучился от болезни и не мог умереть. Когда же ему стало совсем невмоготу, он пришел к священнику и стал каяться в совершенном. Он говорил о таких ужасах, что священник во время исповеди поседел. А чекист на следующий день после покаяния умер... Скорее всего, думается, персонажем-прототипом этой легенды был Тучков.
      Небольшой особняк в стиле "модерн" (дом № 22) построен в 1901 году архитектором А.О.Гунстом, это одна из лучших его работ.
      Последний дом квартала - угловой с Грохольским переулком - трехэтажный доходный, построенный в 1890-е годы. Это рядовая застройка, но как отдыхает глаз, когда смотришь на этот угол, а не на угол на другой стороне проспекта, где громоздится "Слава Зайцев"...
      Грохольский, один из самых старых переулков Мещанской слободы, назван по фамилии домовладельца конца ХVII века Ивана Грохольского. Его владение находилось на правом углу переулка и 1-й Мещанской. В 1716 году там же значится дом Тихона Ивановича Грохольского, видимо, его сына.
      Переулок вел в Переяславскую слободу, к местности, которая называлась Коптелка (сейчас там Коптельские переулки). Грохольский переулок прежде также называли Коптельским. Предание утверждает, что местность своим названием обязана кабаку, который назывался "Коптелка". Коптелка старинное название маленькой избушки, топящейся по-черному, поэтому можно представить, что за кабак был на окраине Переяславской слободы. Так как в Москве уже в ХVII веке пропали черные избы, то в ХIX-ХХ веках это слово ушло из живой речи, позабылось его значение, оставшись лишь в словаре В.И.Даля. В Коптелке, кроме кабака, известностью пользовался большой пруд на ключах, в старинных описях он значится как "пруд Коптелка, называемый Балкан". Из этих двух названий в конце концов победило Балкан. Скорее всего, оно было более ранним и уступило свое место другому в пору наибольшей славы кабака, когда же тот закрылся, вернулось и прежнее название. Этот пруд провального происхождения, что подтверждает его название: "балкой" называется яма, овраг, провал. По документам пруд известен с ХVII в., но, наверное, существовал и раньше. В 1886 году из него ушла вода, он высох и был засыпан. Сейчас на его месте сквер между Грохольским и Живаревым переулками.
      С Грохольским переулком и его окрестностями связан широко распространенный в прежние времена в Москве народный обычай, вошедший в число ее своеобразий и оставивший след в русском языке.
      С конца ХVIII века в этих местах начали строить колокольные заводы. Живший здесь в 1830-е годы ученый-филолог А.П.Милюков рассказывает о них в своих воспоминаниях: "Заводы эти постоянно напоминали нам о своем соседстве громозвучным звоном. В нашей улице было несколько обширных дворов, в глубине которых виднелись каменные здания с высокими трубами, а перед ними, под навесами на массивных столбах, висели большие колокола, ярко блестящие свежей медью. Как только поднимали сюда вновь вылитый колокол, его тотчас же начинали пробовать и обзванивать, и в этом сколько угодно мог упражняться всякий, у кого только была охота и чесались руки. А так как заводы постоянно работали не только на Москву, но в разные губернии и для ярмарок, да и в охотниках звонить не было недостатка, то у нас во всякое время дня и даже по ночам слышен был густой, учащенный благовест, который для показания звучности нового колокола или силы рук упражняющегося дилетанта доходил до самых неистовых тонов..."
      Но не только постоянный колокольный звон был отличительной чертой этого московского района. А.П.Милюков отмечает еще одну его особенность: "Наша сторона была для всей Москвы источником самых эксцентрических сплетен и вымыслов. У колокольных заводчиков испокон века установилось поверье, что для удачной отливки большого колокола необходимо распустить в народ какую-нибудь нарочно придуманную сказку, и чем быстрее и дальше она разойдется, тем звучнее и сладкогласнее будет отливаемый в это время колокол. От этого-то и сложилась известная поговорка "колокола льют", когда дело идет о каком-нибудь нелепом слухе. Не знаю, кто занимался на заводах сочинением этих фантастических рассказов и каким путем они распространялись по городу, но колокольные повести свидетельствовали о живом, поэтическом воображении своих авторов..."
      Этот обычай отметила и литература. О нем пишет в "Женитьбе Бальзаминова" А.Н.Островский:
      - Нет ли в Москве разговору какого? - спрашивает у свахи Акулины Гавриловны Красавиной томящаяся от скуки и одиночества купеческая вдова "тридцати шести лет, очень полная женщина, приятного лица" Домна Евстигневна Белова.
      На что сваха ей отвечает:
      - Мало ли разговору, да всему верить-то нельзя. Иногда колокол льют, так нарочно пустую молву пускают, чтоб звончее был.
      Хозяева колокольных заводов очень верили в силу подобных действий. Н.И.Оловянишников - владелец одного из заводов - рассказывал, что "остроумные изобретатели таких слухов получали хороший гонорар за свои сочинения". Если колокол получался удачный, то следовало опровержение слуха: мол, это на таком-то заводе колокол слили, очень звонкий получился. Если же была неудача, в выдумке не признавались, и тогда слух, как пишет Оловянишников, "переходил в легенду".
      Некоторые колокольные выдумки сохранились в воспоминаниях современников.
      Иные из них были весьма примитивны. Например, бродила из дома в дом какая-нибудь странница и всюду сообщала: "Появился человек с рогами и мохнатый, рога, как у черта. Есть не просит, а в люди показывается по ночам; моя кума сама видела. И хвост торчит из-под галстука. Поэтому-то его и признали, а то никому бы невдогад".
      Иногда же придумывали историю позаковыреистей. Вот, например, один из "колокольных" рассказов.
      В церкви Воскресения на Покровке венчал священник жениха с невестой, но, как повел их вокруг аналоя, брачные венцы сорвались у них с голов, вылетели из окон церковного купола и опустились на наружные кресты, утвержденные на главах церкви и колокольни.
      Оказалось, что жених и невеста - родные брат и сестра. Они росли и воспитывались в разных местах, никогда не видали друг друга, а случайно встретившись, приняли родственное влечение друг к другу за любовь; беззаконный брак уже готов был совершиться, но Провидение остановило его таким чудесным образом.
      Люди со всей Москвы съезжались на Покровку. Действительно, купола церкви Воскресения, сооруженной в 1734 году, украшены золочеными венцами. Смотрели, удивлялись, ахали, позабыв, что эти венцы украшают церковь уже почти сто лет, и не обращая внимания на то, что размеры венцов так велики, что самые рослые новобрачные могли бы спокойно разместиться в этом венце, как в беседке. (Позже в Москве долгое время держалась легенда, что венцы на церкви Воскресения поставлены потому, что в ней императрица Елизавета тайно обвенчалась с Разумовским.)
      Московская полиция, расследуя слухи, иногда добиралась до их источника. Заводчикам, как вспоминает А.П.Милюков, "делали строгие внушения и даже отбирали у них подписки, чтобы они вперед при отливке колоколов не распускали вздорных и в особенности неблаговидных олухов, которые волнуют жителей и нарушают спокойствие города". Но заводчики, и дав подписку, все же продолжали придумывать все новые и новые нелепости.
      На левом углу Грохольского переулка - пустырь с несколькими торговыми палатками. Стоявшие на нем двухэтажные домики с флигелями и пристройками были снесены лет двадцать-тридцать назад, и тогда открылся вид на загораживаемые ими старые деревья находящегося там Ботанического сада Московского университета - старейшего ботанического сада Москвы, заложенного еще в 1706 году.
      Ботанический сад на проспекте Мира - удивительный и заветный уголок среди города, там отдыхает душа и на ум идут добрые мысли и воспоминания... Спасибо судьбе, что она еще сохраняет его для нас, и дай Бог, чтобы жестокое время не лишило его и наших внуков и правнуков!
      В 1706 году Петр I ввиду возможного успеха военных действий шведской армии Карла ХII и проникновения ее в центральные губернии России, распорядился строить в Москве укрепления и первым делом приказал усилить уже существующие: Кремль, Китай-город, стены Белого города и Земляной вал Скородома. Под перепланировку и устройство бастионов попал царский "аптекарский огород", где выращивались лекарственные растения и который находился под Кремлевской стеной на берегу реки Неглинной между Троицкой и Боровицкой башнями. "Аптекарский огород" нужно было переводить на другое место, и царским указом оно было определено за Сухаревой башней в Мещанской слободе.
      "Аптекарские огороды" для выращивания лекарственных растений появились в Москве при Иване Грозном. Особенное развитие они получили при Алексее Михайловиче. Самый большой царский "аптекарский огород", или, как его еще называли, "аптекарский сад", был устроен на берегу Неглинной. Судя по описаниям, этот сад сочетал в себе огород лекарственных растений и плодовый сад с яблонями, грушами, вишнями, смородинными и малиновыми ягодниками, барбарисовыми кустами, плоды и ягоды из него, как сказано в описи, "подают про государев обиход в кушанье на Москве и в походе". Кроме того, Алексей Михайлович любил отдыхать в этом саду, для чего там было поставлено царское место - "деревянный резной чердак (т.е. беседка. - В.М.), расписанный красками", столь красивый и удобный, что его сын и наследник царь Федор Алексеевич велел поставить такой же точно в своем "верховом", при хоромах, то есть в зимнем саду.
      В московском садоводстве и овощеводстве очень ценился высококачественный посадочный материал, его сохраняли и размножали, поэтому наиболее ценные посадки из "аптекарского огорода" у Кремлевской стены были перевезены в новый. Царским указом "аптекарский огород" в Мещанской слободе был отдан в управление Медицинской коллегии, при нем была организована Медицинская школа и открыта аптека.
      "Аптекарский огород" петровского времени имел прямолинейную планировку, его аллеи, по преданию, были намечены Петром I, и до нашего времени в Ботаническом саду сохранилась посаженная им сибирская лиственница.
      С самого начала "аптекарский огород" был не только поставщиком лекарственного сырья в аптеки, его сотрудники вели научную работу, изучали московскую флору. Так, один из его руководителей профессор Медико-хирургической академии, известный ботаник Фридрих Стефан издал в 1790-е годы книгу "Список растений Московской губернии" и альбом "Изображения... для пояснения истории растений, дико растущих вокруг Москвы".
      Эта традиция изучения московской флоры была продолжена и в XIX веке.
      В 1805 году "аптекарский огород" был приобретен Московским университетом, получил новое название: Ботанический сад, и стал практической аудиторией для студентов кафедры ботаники, а должность смотрителя, или, как еще его называли, заведывающего садом, занимал университетский профессор-ботаник.
      В 1826 году эту должность занял Михаил Александрович Максимович, человек разносторонних знаний и талантов, профессор ботаники, выдающийся славист-филолог, историк, писатель, поэт, фольклорист, интересный собеседник. Среди его добрых друзей и приятелей были Н.В.Гоголь, А.С.Пушкин, А.А.Дельвиг, М.П.Погодин, братья Киреевские, В.Ф.Одоевский и другие замечательные люди.
      Максимович, получив должность заведывающегоБотаническим садом, поселился в казенной квартире в доме 26, который стоял на углу 1-й Мещанской и Грохольского переулка.
      В 1831-1832 годах в этом доме у Максимовича бывал Н.В.Гоголь. Тогда Максимович готовил к изданию сборник "Украинские народные песни", и Гоголь передал ему их записи, которые он сделал сам.
      В те годы Максимович издавал литературный альманах "Денница" - одно из лучших изданий этого рода, в котором участвовали поэты и писатели пушкинского круга, поместил в нем несколько своих произведений. Кроме того, он печатался в различных периодических изданиях.
      По должности заведывающего Ботаническим садом Максимовичу полагалось "в летнее время... изъяснять свежие растения", то есть читать лекции студентам и водить экскурсии. Максимович славился своими лекциями, вдохновенными, глубокими и обладавшими истинной художественностью. "Лекций Максимович не писал, - вспоминает современник, - ибо написанная лекция связывала его и сбивала. Он приготовлял только содержание лекции, а обдумывал ее изложение, едучи от Сухаревой башни на Моховую".
      Однажды на лекции Максимовича присутствовал президент Академии наук граф С.С.Уваров. После лекции граф пригласил его к себе на обед. На обеде он стал хвалить лекцию и ее литературные достоинства, на что присутствовавший там же А.С.Пушкин заметил: "Да мы Максимовича давно считаем нашим литератором".
      Пушкин неоднократно с похвалой отзывался об очерках Максимовича на ботанические темы, он называл их "вдохновенной ботаникой". По рекомендации Пушкина в дельвиговской "Литературной газете" был напечатан очерк Максимовича "О цветке".
      "Как лицо человека есть зеркало души его, - краснея и бледнея, выражает, состояния и движения душевные, - пишет в нем Максимович, - так свет - душа растений - отражается в радужном сиянии цветков, в их движениях, за течением солнца следующих.
      В цветках найти можно, кажется, все возможное разнообразие и пестроту красок, все переливы и оттенки их, - и только черный цвет, как цвет мрака, несвойственен сим живым подобиям солнца на земле, которое представляют они и лучисто-круговою формою... Все показывает сочувствие цветка со светом! Планета и солнце равно отразились в растениях, и цветки можно назвать первым разговором земли с небом".
      Пушкин ценил также исторические работы Максимовича, консультировался с ним в своих занятиях "Словом о полку Игореве".
      Московский путеводитель тех лет, когда директором Ботанического сада был Максимович, отметил важное изменение в направлении деятельности Ботанического сада: в это время сад из закрытого ведомственного учреждения начал превращаться в открытое публичное место прогулок и отдыха москвичей.
      "Несколько далее по правой руке, - говорится в путеводителе, ведущем читателя по 1-й Мещанской, - видите вы Аптекарский, или Ботанический, сад; он очень хорош, и в нем позволяют прогуливаться; в оранжереях соблюдают отличные цветы и растения. Состоя в казенном ведомстве, оный снабжает казенную Аптеку и Медико-Хирургическую Академию травами и доставляет средства обучающимся ботанизировать разные растения".
      Нет прямых сведений, что Пушкин посещал Ботанический сад, однако проявленный им живой интерес к ботаническим сочинениям Максимовича позволяет говорить о вероятности этого. Собиравший по поручению Пушкина материалы для альманаха "Северные цветы" О.М.Сомов от его имени просит Максимовича дать "что-нибудь" из его "вдохновенной ботаники". Получив же очерк "О жизни растений", пишет: "Пушкин и я челом вам бьем за столь живую "Жизнь растений", которая служит прелестным дополнением некогда столь ярко блеснувшему Цветку. Здесь столько же поэзии, и еще более разнообразной, хотя предмет заключает в себе более глубины философической".
      XIX век - век развития и роста коллекций Ботанического сада, который становится научным учреждением с мировой известностью. Одновременно - и это характерная черта русской демократической науки - он ведет большую и постоянную популяризаторскую работу: многим москвичам мир растений открывался именно в Ботаническом саду на Мещанской.
      Ботанический сад пережил революции и войны, тяжкие потрясения и беды, но сохранился, главным образом, благодаря самоотверженному труду его сотрудников и их великой любви к своему делу. Конечно, чудо, что удалось сохранить подлинное сокровище коллекций сада - оранжереи с пальмами, возраст некоторых из них насчитывает два столетия, но не меньшее чудо, что в саду сохранился его дух, настроение, которому невольно и с благодарностью подчиняются его посетители.
      Знаменательно, какое место и какую роль отводит Ботаническому саду и в каком тоне пишет о нем в своих воспоминаниях о детстве, рассказывающих о предвоенных годах, живший в этих местах драматург Александр Володин: "Пионерская дружина на углу Безбожного. Особняк, в котором, говорят, жил Брюсов. А в доме № 3 - хулиган Рыжий. А в доме № 5 - наша школа со своими хулиганами во дворе. А дальше - исполинский дом для слепых. И Грохольский переулок с кинотеатром "Перекоп", где Дуглас Фербенкс и Мэри Пикфорд. И Ботанический сад на углу Грохольского, там оранжерея, где Самая Высокая Пальма, где пруд, в котором "нельзя купаться, где аллея, а на скамейках сидят с книжками Умные Девушки...".
      То ли здесь, в Ботаническом саду на Мещанской, так сильна память места, то ли это - наши исторические воспоминания. Но как хорошо, что они существуют. Такие воспоминания дают надежду на будущее.
      Сейчас идет реставрация Ботанического сада. В планах - восстановление его исторического облика и одновременно оборудование современной техникой. Руководят работой английские специалисты - ландшафтный архитектор Ким Уилки, известный оригинальным проектом озеленения берегов Темзы, и молодой садовник Харви Стефенс, получивший образование в Королевском ботаническом саду Кью.
      Есть проект вернуть саду его старинное название - "Аптекарский огород", чтобы люди не путали его с Ботаническим садом Академии наук в Останкине.
      "Дом Брюсова" - с таким названием вошел в мемуарную и краеведческую литературу и под ним же был известен в Москве еще при жизни поэта особняк № 30 по проспекту Мира. Рассказывают, что владелец дома Иван Кузьмич Баев богатый купец, имевший крупную торговлю обувью, староста церкви Троицы в Капельках, когда при нем говорили "дом Брюсова", обычно поправлял: "Этот дом не Брюсова, а мой, а Брюсов здесь живет на квартире".
      Хозяевами этого домовладения издавна были купеческие семьи: в 1803 году, которым датирован самый старый известный в настоящее время план участка с деревянным домом "об одном этаже", оно принадлежало купеческой жене Матрене Бобреновой, в середине XIX века им владел купец Степан Аршинов, затем купец П.Г.Молчанов, у которого в 1895 году участок и дом приобрел купец 2-й гильдии Кузьма Денисович Баев. В это время дом представлял собою характерную для этих мест двухэтажную постройку 1830-1840-х годов: каменный низ, верх деревянный, с деревянными флигелями во дворе. К.Д.Баеву принадлежали еще несколько домов на Мещанской. После его смерти в 1909 году дом 30 по наследству перешел к одному из его сыновей - Ивану Кузьмичу Баеву.
      Иван Кузьмич затевает перестройку старого дома и поручает его строительство архитектору Владимиру Ивановичу Чагину. О перестройке этим архитектором собственного старого дома на Большой Лубянке уже говорилось. Видимо, то, что архитектору так удачно удалось придать заурядному безликому зданию новый облик в стиле модного в те годы стиля модерн, и заставило Баева обратиться именно к Чагину.
      Чагин блестяще справился с поставленной перед ним задачей. Сохранив крепкий каркас прежнего дома, он совершенно преобразил его внешний вид и частично изменил внутреннюю планировку.
      Архитектор решил образ дома как коттедж в стиле скандинавского модерна. Вход он сделал в виде пристроенной к дому с правой стороны башни с остроконечной - "под готику" - крышей, над жилой частью надстроил третий этаж в виде мансарды с широким трехстворчатым окном, необходимым для достаточного освещения помещения в условиях хмурых северных широт. Внешняя отделка дома скупа, но выразительна, в ней нет никаких фигуративных изображений, только геометрические линии.
      Впечатление северной архитектуры дома-особняка усиливали стволы росших перед ним в палисаднике деревьев, сквозь которые открывался на него вид с улицы.
      Брюсов снял квартиру в доме Баева в середине августа 1910 года и переехал в нее с женой Иоанной Матвеевной и прислугой Аннушкой. Переезд из родительского дома на Цветном бульваре был вызван тем, что после смерти родителей дедовский дом был продан, чтобы осуществить раздел имущества между наследниками. "Я живу уже не на Цветном бульваре, - сообщает Брюсов в письме Андрею Белому от 27 августа 1910 года. - Мой новый адрес: 1-я Мещанская, д. 32 (Баева), кв. 2, вход со двора". (Современный номер 30 дом получил в 1950-е годы в связи с реконструкцией улицы.)
      Новая квартира Брюсова на первом этаже состояла из пяти комнат. Самая большая, выходящая окнами на запад, в палисадник (теперь на улицу), была отведена под кабинет, с ней соседствовала спальня, во двор выходили окна гостиной, столовой и комнаты прислуги.
      Корреспондент популярного иллюстрированного литературно-художественного петербургского журнала "Огонек" в начале 1914 года посетил В.Я.Брюсова и опубликовал в журнале очерк "Писатель Валерий Брюсов у себя дома":
      "Валерий Яковлевич Брюсов живет в Москве на 1-й Мещанской. Звуки города почти не проникают в уютную квартиру в нижнем этаже отделанного под английский коттедж особнячка, отгороженного от улицы палисадничком. В "домике Брюсова", как называют его москвичи, хотя дом этот Валерию Яковлевичу не принадлежит (видимо, журналист встречался с хозяином дома Баевым. - В.М.), Валерий Яковлевич живет почти безвыездно уже несколько лет. "Я люблю город, - говорит он, - и жизнь вне Москвы, вне того городского шума и сутолоки, которые меня окружают, мне не под силу"...
      Утро у Валерия Яковлевича, несущего каждодневно до поздней ночи обязанности председателя московского литературно-художественного кружка, наступает очень поздно. С небольшими перерывами для обеда, чая и т.п. работа идет до самого вечера изо дня в день, из года в год, вот уже 25 лет.
      ...Работа самая разнообразная. Он успевает почти одновременно писать романы, повести, стихи, переводы, редактировать. Сейчас поэт увлекается римскими поэтами. Он пишет большую повесть из римской жизни - "Юпитер поверженный" (окончание "Алтаря победы"), повесть из русской жизни "Обручение Даши", статью об Атлантиде, переводит "Энеиду" Вергилия, печатает второй том своего собрания сочинений, небольшую книжку мелких заметок о современной литературе, четыре книги (второе издание) "Французских лириков XIX века", редактирует сочинения Каролины Павловой и т.д.
      У Валерия Яковлевича большая библиотека. Одна этажерка целиком отдана Пушкину... Великолепный справочный отдел, отдел писателей-классиков, произведения современных русских и иностранных, целая полка, занятая "молодыми" футуристами.
      Кабинет Валерия Яковлевича удивительно простой - ни одной вычурной, бьющей в глаза вещички. Большой письменный стол, заваленный книгами и корректурами, другой - с пишущей машинкой, третий - для работы... Бюсты на шкафах, на стенах портреты Пушкина, Вл. Соловьева, копия с известного портрета самого Валерия Яковлевича, сделанного Врубелем.
      В маленькой уютной гостиной - шкапик с литературой по искусству, большей частью иностранной, собранной поэтом во время заграничных поездок. На стенах картины: Радимов, Феофилактов, Бакст, а рядом с ними... Ларионов и г-жа Гончарова. Это все - подношения поэту признательных авторов. В этой маленькой гостиной Валерий Яковлевич просиживает в кругу близких те немногие минуты, которые он уделяет своему отдыху".
      В.Я.Брюсов поселился в доме на 1-й Мещанской в те годы, когда за его плечами уже был большой путь в литературе. Признанный поэт, создатель и руководитель новой литературы - символизма, живой классик, он по-прежнему оставался в центре литературной жизни. Вокруг него группировались поэты-символисты старшего поколения: К.Бальмонт, А.Добролюбов, А.Миропольский, при его помощи и учась у него вошло в литературу следующее поколение символистов - "молодые символисты" - А.Блок, Андрей Белый, Вяч. Иванов (они с благодарностью признавали роль Брюсова в своем становлении) и более юное поколение - В.Ходасевич, Марина Цветаева, Маяковский и другие, в молодом задоре забывшие совет Пушкина: "Зачем кусать нам грудь кормилицы нашей? потому что зубки прорезались?", сказанный по поводу нападок молодежи на поэзию Жуковского; эти поэты, хотя также посещали школу Брюсова, "покусывали" мэтра, особенно после его смерти.
      До революции еженедельно по средам у Брюсова в кабинете собирались поэты, "читались стихи, - вспоминает эти собрания Н.Асеев, комментировались вновь вышедшие сборники, велись споры о тонкостях поэтического мастерства", об этом же, но в более свободной атмосфере, продолжались разговоры за чайным столом. На брюсовских средах побывали все московские и петербургские поэты начала XX века. После революции "среды" прекратились, но дом Брюсова всегда был открыт для молодых поэтов: как и в дореволюционное время, сюда приходили почти все советские поэты начала 1920-х годов, некоторые оставили воспоминания о своих посещениях Брюсова. Приведу одно из них.
      В 1920 году А.Л.Чижевский, по стечению обстоятельств, получил направление на работу в Калугу инструктором литературного отдела Наркомпроса (ЛИТО) и для оформления документов зашел к служившему там В.Я.Брюсову, с которым он встречался в 1915 году на различных литературных вечерах.
      Чижевский не предполагал, что знаменитый поэт запомнил его фамилию одного из многочисленных юношей, завсегдатаев литературных вечеров. Но Брюсов его узнал, вспомнил те времена, когда Чижевский, в студенческом сюртуке, с гвоздикой в петлице, распоряжался на эстраде Политехнического музея, а увидев по анкете, что Александр Леонидович живет в Калуге, сказал:
      - Вы должны знать Циолковского.
      - Конечно, знаю, - ответил Чижевский.
      - Расскажите мне о нем. Меня интересует его личность и вопросы, которыми он занимается: космос, возможности полета к планетам и звездам... Я позволю себе пригласить вас к себе для рассказа о Циолковском. Надеюсь, вы не откажете посетить меня? - И Брюсов вручил Чижевскому свою визитную карточку, написав на обороте дни и часы, удобные для посещения.
      В это время Валерий Яковлевич работал над научно-фантастическим романом "Экспедиция на Марс", и работы Циолковского, в первую очередь его научно-популярные рассказы и повести "Вне Земли", "Грезы о земле и небе", "На Луне", послужили ему тем образцом, от которого отталкивалась его собственная фантазия.
      "Через два-три дня в 10 часов утра, как и было условлено, рассказывает в своих воспоминаниях Чижевский, - я нажал кнопку звонка двери небольшого особнячка на 1-й Мещанской улице... Дверь мне открыла женщина, которая, как я потом узнал, именовалась Брониславой Матвеевной и была сестрой жены поэта. Я назвал себя. Она приложила палец к губам и шепотом сказала:
      - Валерий Яковлевич сегодня в ударе, он еще не ложился спать. Писал всю ночь, пишет и сейчас. Я, право, не знаю, как и быть...
      - Если так, надо отложить нашу встречу.
      - Нет, нет, подождите. Я все же спрошу его: ведь он вас ждет возможно, потому и не ложился спать. Минуточку... присядьте.
      Бронислава Матвеевна ушла, а через минуту я входил в кабинет Валерия Яковлевича. Это была просторная комната, из-за густого табачного дыма почти ничего не было видно.
      - Я здесь, - сказал Валерий Яковлевич. - Прошу покорно, входите!

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 55, 56, 57