Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Истории московских улиц

ModernLib.Net / История / Муравьев Владимир / Истории московских улиц - Чтение (стр. 31)
Автор: Муравьев Владимир
Жанр: История

 

 


      "Журналы, книжки читали запоем, словно варенье глотали ложками. Иной раз, не вставая, в постели пролеживали до сумерек с каким-нибудь английским томом по психологии или этнографии. А там вечер - в театре молодых актрис поддерживали, в клубе любительниц поощряли, развивали их, покупали им Шекспира, переводили им отрывки из немецких критиков, кто не знал языка. Споры, беседы... На Сретенке, у Скородумова... сколько прошло отличных ребят или забавных, нелепых; но с ними весело жилось. И какие женщины попадались! Пойдут всей гурьбой в концерт, в оперу, наслушаются музыки, и до пяти часов утра "пивное царство", поют хором каватины, спорят, иные ругают "итальянщину", дым коромыслом, летят имена: Чайковский, Рубинштейн, Балакирев, Серов!.."
      В.Я.Брюсов - коренной обитатель сретенских мест - в неоконченном рассказе "Таинственный посетитель", сохранившемся в его архиве, изображает Сретенку первого десятилетия ХХ века, причем уже овеянную интеллигентским мифотворчеством.
      Название, которое Брюсов дал своему рассказу - "Таинственный посетитель", имеет подзаголовок: "Рассказ в старом вкусе из новой жизни".
      "Зима в тот год была снежная, небо казалось бездонной корзинкой, откуда неустанно вытряхивал кто-то мириады белых, пушистых конфетти, и целые дни напролет воздух был заполонен мельканием кружащихся снежинок. Даже в грязной Москве все усилия дворников, нападавших на снежную стихию с лопатами, пешеходов, топтавших снег валенками и высокими калошами, и санных полозьев, бороздивших его по всем направлениям, не могли уничтожить торжествующей белизны, и она слепила глаза всем, выходившим на улицу. Ночью, когда движение, особенно на окраинах города, притихало, когда белый цвет оттенялся темнотою неба и когда луна, не делая различия между деревней и столицей, расцвечивала сугробы волшебными, лазурными отсветами, можно было мечтать, что кругом - мир снегов, что это - царство Полюса и что вот сейчас-сейчас полетит на крепкорогих оленях Снежная Королева со свитой своих снежных дев...
      Впрочем, надо сомневаться, чтобы такие мысли приходили в голову тому бесу, который, стуча зубами и кутаясь в причудливый, подбитый мехом плащ, пробирался по одному московскому переулку, в самый рождественский сочельник этого снежного года... Переулок, по которому быстро шагал озябший бес, был пуст до самого его конца, и во всю его длину не было видно ни экипажей, ни пешеходов, только городовой дремал на своем посту, и пятна света в виде усеченной пирамиды от газовых фонарей, так же, как слабые лучи из освещенных окон, лишь сильней оттеняли эту пустынность белого, безжизненного, какого-то унылого пути. Щуря глаза от блеска снега и скользя ногой на слишком притоптанных местах, бес совсем не мечтал о чудесном царстве Полюса, но проклинал страны, где приходится мерзнуть и напяливать на себя несвойственную ему одежду, да жаловался про себя на извозчиков, которые предпочитают пьянствовать этот вечер с кумой, чем честно исполнять свои обязанности перед гражданами.
      На часах Сухаревой башни, пестрый циферблат которой насмешливо сиял на серо-сизом фоне небосклона, уже пробило одиннадцать, и меньше часа оставалось до Рождества. Бесу надо было спешить, потому что, как известно, в ночь сочельника всей нечистой силе дается попущением Божиим особая свобода, которую и стараются все ее сочлены использовать сколько можно полнее и лучше. У нашего беса тоже было заготовлено соответственное дельце, и, торопливо подымаясь по горбатому московскому переулку, он уже ликовал в душе, заранее предвидя удачу.
      Наконец, бес вынырнул на Сретенку, стремительно пересек ее, нырнул в противоположный переулок, сделал еще два-три поворота, немного сбившись с пути, и очутился у подъезда небольшого особнячка, безо всякого стиля, одного из тех маленьких одноэтажных домишек, которые еще уцелели в разных местах белокаменной, выглядывая какими-то провинциалами среди надменных небоскребов, воздвигаемых на главных улицах, и причудливых палаццо style-moderne, отвечающих вкусам молодого поколения московского купечества. Из всех окон особняка освещено было только одно, но это не смутило беса, который смело взбежал на крыльцо, где к двери была прибита карточка: "Артемий Фролович Осинин, ординарный профессор", и решительно надавил кнопку звонка. Когда первый звонок остался без ответа, он столь же решительно повторил его.
      Тогда послышались легкие, чуть-чуть шуршащие шаги, кто-то остановился у двери, и молодой, звучный голос спросил стереотипное:
      - Кто там?
      Бес отвечал многозначительно:
      - Я от Константина...
      Наступило молчание. Бес заговорил снова:
      - Я знаю, что вы, Вера Артемьевна, одна в доме... Но мне необходимо вас видеть... Откажитесь от предрассудка и позвольте войти к вам на одну минуту...
      Еще несколько мгновений длилось молчание, потом вдруг дверь растворилась, и бес увидал перед собой, в открывшемся просвете, хорошенькую молоденькую девушку, с лампой в руках. Взглянув бегло на неожиданного ночного посетителя и, видимо, сразу пораженная выражением его поистине бесовского лица, девушка готова была тотчас же дверь захлопнуть, но бес уже проник в переднюю и, быстрым движением сбросив с плеч свой причудливый плащ, поклонился почтительно и произнес, насколько мог обольстительнее:
      - Благодарю вас!
      Так, незадолго до полночи (опасный час!), в Рождественский сочельник, оказались наедине, в пустом доме, дочь профессора зоологии Вера Осинина, гимназистка последнего, "педагогического" класса одной частной гимназии, девушка еще мало искушенная хитростями жизни, и таинственный ночной посетитель, который был не кто иной, как бес.
      Трудно было бы сказать, в каком вкусе был обставлен особняк профессора Осинина. Всего вернее, было в нем то чудовищное отсутствие вкуса, которое свойственно всем русским домам, обставленным впервые в 80-х годах XIX века, и которое, в конце концов, своей бесстильностью, доведенной до предела, стало особым стилем, не лишенным какой-то привлекательности. Мягкая мебель с резьбою, отдаленно напоминающей ренессанс, уживалась здесь со столами будто бы Louis XVI, дубовые шкапы стояли бок о бок с комодами красного дерева, во все это были вкраплены приобретенные позднее вещицы empire и стулья style nouveau, примечательные больше всего тем, что сидеть на них невозможно, а на стенах олео-графии "Нови" и гравюра с "Боярского пира" К.Маковского исчезали в массе фотографических групп. Однообразие обстановки нарушалось только несколькими, высоко поднятыми на железных подставках аквариумами, в которых за стеклянными стенами, около туфовых гор, медленно шевелились вспугнутые светом, отвратительнейшие рыбы-телескопы, соблазняющие своим водяным безобразием душу современного человека.
      Следуя за Верой, бес миновал залу с аквариумами, где свет уличного фонаря прихотливо преломлялся в воде, потом гостиную, где темно-малиновые занавески окон казались обвисшими крыльями некоего гигантского нетопыря, прицепившегося к потолку, далее столовую, убранную "под дуб", и так дошел, наконец, до комнаты самой Веры. Теперь можно было рассмотреть, что он имеет вид совсем молодого человека, никак не старше 25 лет, одет с притязаниями на изящество и причесан а la Бердсли. Когда Вера сделала ему знак войти в ее комнату, он мысленно сравнил себя с Демоном, проникающим в келью Тамары, и до такой степени не сумел скрыть своего самодовольства, что, будь его спутница немного поопытнее в сношениях с инфернальными силами, она сразу поняла бы, с кем имеет дело. Но Вера не только с подлинными бесами, но и просто с молодыми людьми, причесанными а la Бердсли, имела еще так мало сношений, что совершенно не догадывалась, к какому роду существ относится ее ночной посетитель, и со всей наивностью, приглашая его сесть, спросила:
      - Вы от Константина? Говорите же скорее, что он вам поручил?
      Комната Веры, не в пример всему дому, была обставлена с большой простотой. За ширмами виднелась кровать и туалетный столик, с двумя-тремя, не более, флаконами на нем, у окна был стол, заваленный книгами и тетрадками, в углу книжный шкап, увенчанный чучелом совы, птицы богини мудрости, Афины-Паллады, в простенке снимок с "Острова мертвых" Беклина и два портрета: Фридриха Ницше и Оскара Уайльда. Бес сел около стола, совсем близко от Веры, и, глядя ей в глаза своими серыми глазами, которые сам он считал "неотразимыми" (влюбленность в себя столь же свойственна бесам, как и людям), проговорил медленно, с ударением на каждом слове:
      - Говоря по правде, я не от Константина...
      Такой ответ сбил Веру с толку. Она вдруг поняла, как поступила неосторожно, приняв поздно ночью какого-то незнакомца, и, стараясь скрыть свое смущение, встав со стула, сказала твердо:
      - В таком случае по какому праву вы здесь? Будьте любезны, уйдите. Сейчас вернется мой отец...
      Странный гость с полным спокойствием выслушал бессвязные слова Веры и возразил ей хладнокровно:
      - Прежде всего, вы хорошо знаете, что папаша ваш вернется не скоро. Он сегодня у Розалии Эмилиевны (Вера при упоминании этого имени вся покраснела), а от нее возвращается он лишь утром... И если я пришел к вам не от Константина, то затем, чтобы говорить об нем..."
      На этом рукопись обрывается, но картина профессорского дома на Сретенке и персонаж сретенской мифологии обрисованы вполне достаточно...
      Послереволюционная Сретенка в общем не претерпела больших изменений: как была торговой улицей, так и осталась, не очень изменился и состав населения. Отдельные квартиры солидных доходных домов превратились в коммунальные, но жительница такой сретенской коммуналки журналистка М.Кваснецкая пишет о жильцах: "В годы моего детства старожилами были почти все. Многие помнили хозяев этого дома..." Было в то время такое явление "самоуплотнение", это значило, что житель квартиры мог сам добровольно отдать кому-либо часть своей жилплощади, и москвичи этим пользовались, подбирая подселенцев среди людей своего круга, чтобы жить хоть в тесноте, да не в обиде.
      По планам реконструкции снесли церкви Спаса Преображения в Пушкарях на Сретенке, Преподобного Сергия в Большом Сергиевском переулке, на местах той и другой построили школьные здания. Была снесена Сухарева башня, замыкавшая перспективу Сретенки. Потери значительные, но они не уничтожили общего, сложившегося до революции, облика и духовной атмосферы Сретенки. Доказательство тому - приведенные выше высказывания Юрия Нагибина, В.А.Резвина, Н.М.Молевой, к которым могли бы присоединиться и многие другие москвичи.
      Настоящая трагедия началась в 1980-е годы, когда архитекторы "Моспроекта-2", занимающегося Центром Москвы, разработали проект реконструкции Сретенки и ринулись его осуществлять. Обвинение улице проектанты сформулировали стандартное: "Эта миниатюрная улица длиной не более километра и в наши дни играет важную роль в транспортной и торговой схемах столицы. Однако она стала слишком тесной" ("Советская культура", 18 октября 1986 г.). Каким образом решают проблему "тесноты" улиц "специалисты" (так они себя называют) Института Генплана Москвы, известно.
      Современный московский поэт Владимир Салимон точно формулирует эти методы и результаты:
      Когда Самотечная площадь,
      когда проходные дворы
      на Сретенке и на Покровке
      провалятся в тартарары!
      Но были уже восьмидесятые годы, и пускать на Сретенку бульдозеры, как это сделал с арбатскими переулками Хрущев, реконструкторы опасались.
      Тогда появился архитектор Б.Тхор, человек с бегающими глазами и сбивчивой речью. Он представил "гуманистический" социальный проект реконструкции Сретенки, в котором якобы учитывались интересы ее жителей, рост семей, необходимость в коммунальных услугах и прочее.
      Его проект поддержали и жители Сретенки, и общественность Москвы, поверив обещаниям.
      Реконструкция началась, Тхор перешел на другой объект. Вскоре выяснилось, что его проект был не чем иным, как ловкой провокацией. Жителей Сретенки начали жестко и систематически выживать из их домов.
      Сложившуюся ситуацию описал корреспондент "Комсомольской правды", описал с еле сдерживаемым справедливым негодованием:
      "Простой лозунг "Центр Москвы - для богатых!", похоже, снова поднят над Московской городской думой. Несколько раз бешеную атаку на еще оставшихся в центре коренных москвичей удалось отбить. Но теперь столичные власти, похоже, предприняли наступление по всем правилам стратегии и бестактности. Что нужно им в центре? Супердома и дорогие многоэтажные комплексы, приносящие натуральные деньги. Что мешает стройке и бизнесу? Жители. Ну никак они, подлые, не желают уезжать из своих квартир".
      Эта статья была написана и напечатана в 1997 году в связи с принятием Московской думой разработанного и лоббируемого депутатом М.Москвиным-Тархановым законопроекта "О проведении градостроительной политики в зонах жилой застройки", разрешающего мэрии и инвесторам, без согласия жителей, сносить, расселять, возводить что угодно, а если жители будут чинить "препятствия лицам, осуществляющим градостроительный проект", то "такие граждане несут ответственность в соответствии с действующим законодательством".
      Этот законопроект был создан для того, чтобы не возиться с "подлыми" долго, как пришлось повозиться со сретенцами, поверившими в "гуманизм" реконструкции и пытавшимися защитить свои права человека. Они были сокрушены, и "Комсомолка" ссылается на их судьбу: "Один район центра уже и без этого законопроекта попробовал на себе железную волю триумвирата "Власть - инвестор - строитель" - Сретенские переулки. Да, там построили великолепные дома, да, вбили миллионы долларов в новые коммуникации. И на все это "отселенные" жители района могут посмотреть. За отдельную плату. Если доберутся из какого-нибудь Бутова-Забугорного. Ну, а что будет с бедными и полубедными?.." (По проекту жители должны купить квартиры в новых домах. - В.М.)
      Такая реконструкция, кроме того, что обездоливает и унижает москвичей, наносит непоправимый урон городу, губит его. Еще в первоначальном проекте реконструкции Сретенки отмечалось: "Неожиданно возникла и социальная проблема: когда жильцов переселяют в районы массовой застройки, а в старые реставрированные дома вселяются различные конторы, это омертвляет город". Разрушают традиционный московский облик и постройки "элитных" офисных и жилых домов, построенных во вкусе богатых заказчиков, архитектуру которых сами архитекторы между собой с бодрым цинизмом называют "Санта-Барбара". Современная Сретенка уже в значительной степени пострадала от того и от другого.
      Но пока еще остались островки настоящей Сретенки, еще есть надежда, что они могут стать опорными точками ее возрождения. Пройдем по этим островкам, островкам исторической памяти.
      Петр Васильевич Сытин был прав, когда в своей самой известной книге "Из истории московских улиц" утверждал, что "описывать биографию сретенских домов - дело трудное", потому что материалов на эту тему собрано исследователями-историками очень мало. Но со следующим его утверждением, что это дело "неблагодарное", согласиться ни в коем случае нельзя. Со временем в истории Сретенки понемногу появляются все новые и новые имена, уточняются адреса, выявляются памятники культуры, истории и даже архитектуры, и уже ясно, что впереди еще много интересных находок.
      А теперь от общего взгляда на Сретенку перейдем к частностям, к отдельным постройкам.
      Нечетную сторону улицы начинает стоящая на углу с Рождественским бульваром старинная одноглавая церковь Успения Богоматери в Печатниках с шатровой колоколенкой. Она задает тон всей застройке Сретенки, от которой, как сказал Юрий Нагибин, веет стариной, соразмерностью и, главное, соответствием своему жизненному предназначению, то есть соответствием человеческому сознанию, восприятию, удобству; она не подавляет человека, не раздражает, а радует.
      Вот такой, соответствующей требованию и желанию человека, душевной и, употребим относимый к Сретенке эпитет, милой, предстает человеческому взору эта старинная церковь.
      Она построена в ХVII веке, неоднократно перестраивалась. В 1830-е годы построена новая трапезная, в 1897 - 1902 годы к трапезной пристроена часовня в стиле русского модерна. Но что любопытно, при таких значительных и разновременных перестройках храм сохранил свой общий облик, и его изображение на рисунке 1806 года практически ничем не отличается от современного вида.
      На рисунке 1806 года церковь Успения в Печатниках изображена в окружении зданий производственного типа, видимо, одно из них и есть та мастерская по производству лубочных листов, о которой сообщают все старинные описания храма.
      Церковь была закрыта в 1930-е годы. В ней разместился трест "Арктикпроект"; в 1960 году открылась выставка "Морской флот СССР", в конце 1980-х годов преобразованная в постоянный музей. В начале 1990-х годов храм возвращен верующим, освящен в 1994 году. В 1998 году в нем проводились большие восстановительные работы.
      В старых описаниях храма среди достопримечательностей называется древний сребреник, один из тех, что получил Иуда за предательство Христа. Археологическая экспертиза, проведенная в конце XIX века, подтвердила подлинность монеты и ее принадлежность к той эпохе.
      С этой имевшейся в храме археологической достопамятностью связан единственный сохранившийся после полувека пребывания в нем различных учреждений и музея фрагмент росписи на западной стене трапезной, раскрытый при ремонте 1998 года. Это большая, во всю стену, картина работы хорошего профессионального художника второй половины XIX века, выполненная в манере живописи Г.И.Семирадского, - наполненная светом, воздухом, с эффектно скомпонованными группами.
      Сюжет картины - евангельский эпизод передачи Пилатом во власть иудейских первосвященников и их служителей преданного Иудой Иисуса Христа.
      На переднем плане - широкая терраса дворца римского прокуратора, правителя Палестины, Пилата, на ней стоят и сидят его приближенные, внизу под террасой - толпы народа, сливающиеся в одну массу. Пилат стоит у ограды лицом к народу и спиной к зрителю картины, возле него - Иисус Христос в терновом венце. Лицо Христа спокойно.
      "Пилат опять вышел и сказал им: вот, я вывожу Его к вам, чтобы вы знали, что я не нахожу в Нем никакой вины.
      Тогда вышел Иисус в терновом венце и в багрянице. И сказал им Пилат: Се - человек!
      Когда же увидели Его первосвященники и служители, то закричали: распни, распни Его! Пилат говорит им: возьмите Его вы и распните; ибо я не нахожу в Нем вины".
      Эти строки из Евангелия от Иоанна написаны под картиной.
      В прежние времена территория храма Успения в Печатниках распространялась до Печатникова переулка, и строения, стоявшие на ней, принадлежали храму. В нынешнем табачном магазине была свечная лавка.
      По другую сторону Печатникова переулка стоит трехэтажный дом № 9. Этот дом хорошо знают московские книголюбы, так как в нем находятся три книжных магазина: "Букинист", "Плакаты. Открытки" (литература по искусству) и "Спортивная книга", в последнем, несмотря на специализированное название, продается, да и всегда продавалась, самая разнообразная литература. Такую концентрацию книжных магазинов в Москве можно еще увидеть только в одном месте - на Кузнецком мосту. Но и там три книжных магазина, находящиеся рядом, расположены не в одном, а в трех разных домах. Так что сретенский дом № 9 уникален. В послевоенные годы, когда в каждый московский букинистический магазин поступали книги, в основном покупаемые у жителей района, в котором он находился, магазин "Букинист" на Сретенке был одним из самых богатых по выбору литературы: собрания сочинений классиков издания конца XIX - начала XX века, сборники стихов и прозы поэтов и прозаиков Серебряного века, историческая литература, литература по искусству, советские издания 1920-х годов. Букинистический магазин - это яркий и выразительный портрет интеллектуальной атмосферы Сретенки предреволюционных и послереволюционных лет.
      Сам дом № 9 до революции принадлежал купцам Малюшиным и представлял собой типичное подворье с комплексом дворовых флигелей и построек. В главном доме и в них помещались лавки, трактирчики, меблированные комнаты. В основе своей это были постройки ХVIII века. Перед Первой мировой войной хозяева планировали на их месте возвести семиэтажный доходный дом, но далее проекта дело не двинулось.
      В доме № 9, как установила Н.М.Молева, некоторое время снимал квартиру В.В.Пукирев, и на его картине "В мастерской художника", находящейся в Третьяковской галерее, изображена одна из комнат этой его квартиры.
      Здесь же в 1890-х годах в меблированных комнатах жил известный художник А.Я.Головин.
      Вообще район Сретенки связан с именами многих художников: на Трубной улице родился Н.А.Касаткин, в Даевом переулке в доме Пуришева жил в юности М.С.Сарьян, на Цветном бульваре была мастерская В.И.Сурикова, где он писал картину "Покорение Сибири Ермаком", рядом жил скульптор С.Д.Меркуров. В современных сретенских переулках также немало мастерских художников и скульпторов.
      В конце 1890-х годов в Москве появилась "живая движущаяся фотография", как назвали в России изобретение Люмьера. Первые киносеансы вызывали настоящий восторг. Корреспондент "Московских ведомостей", захлебываясь, рассказывал читателям об увиденном, уверенный, что те вполне разделят его чувства.
      "Представьте, что вы сидите в первом ряду; перед вами на занавесе освещенное круглое большое пятно (как показываются туманные картины), и вдруг на этом пятне прямо на вас несется поезд железной дороги. Вам так и хочется отскочить в сторону. Из вагона выходят пассажиры, суетятся встречающие, носильщики и т.п.; все это движется, бегает, вертится и т.д. Вы видите совершенно живую сцену.
      А вот двое малюток, сидя рядом в детских креслах, ссорятся, и один из них плачет. Вы видите, как живое, это плачущее детское личико, и жаль становится: так и хочется приостановить обижающего ребенка. Еще поразительная картина - морское купанье. Вода совершенно натуральная, видны брызги, нырянье купающихся и т.д. А вот за карточным столом сидят трое... Приходит служитель, приносит бутылку вина. Вино разливается по стаканам, пьется. Видно, как оно льется, наполняет стаканы, затем убывает при питье. Всех картин не перечислишь. Их очень много, и все они живы, так естественны, так интересны, что не хочется от них оторваться".В первые годы ХХ века один за другим в Москве начали открываться кинотеатры преимущественно на центральных улицах - Тверской, Петровке и других. Несколько кинотеатров, называвшихся тогда электрическими театрами, открылось и на Сретенке. Посещение одного из них описывает в своем дневнике А.Ф.Родин, тогда учащийся Коммерческого училища.
      "27.XII.1904 г. Ходил в Электрический театр на Сретенке. Представления ждали в небольшой грязной комнате, где играл дрянной граммофон. Перешли в зал с низким потолком, здесь и было представление. Показали "Спящую красавицу" - очень дрожала картина, и все исполнители тряслись. Потом показали эпизоды из русско-японской войны, где японцы били все время русских (картина английская), и короткие комические картины: "У дамской купальни", "Сон мужа", "Как плакал мальчик" и много других".
      Из открытых в начале ХХ века сретенских кинотеатров один просуществовал почти до наших дней. Он находился в доме № 4, которым сейчас начинается четная сторона Сретенки.
      Этот четырехэтажный (надстроенный в XIX веке) дом и соседний с ним дом № 6 принадлежали - по крайней мере с середины XVIII века - купцам Юрасовым. В начале ХХ века в доме № 4 помещался мебельный магазин. В 1907 году Юрасов переоборудовал его под входящий в моду и суливший прибыль кинотеатр, названный им, по купеческой традиции, собственной фамилией - "Юрасов". Вскоре он переименовал его в "Гранд-электро". После революции, в 1920-е годы, кинотеатр назывался "Фантомас" - по имени героя популярной тогда серии детективов. Затем, когда фильмы с Фантомасом потеряли привлекательность, у кинотеатра появилось новое название - "Искра". С 1936 года кинотеатр получил специализированное направление: в нем демонстрировались преимущественно документальные и хроникальные фильмы. Последующие сорок лет - до 1970-х годов - кинотеатр назывался "Хроника", и под этим названием его помнят москвичи.
      "Хроника" пользовалась популярностью, зрители специально приезжали сюда из разных районов Москвы, и небольшой уютный зал всегда был полон.
      Кинотеатр официально был закрыт "из-за ветхости сооружения", но эта "ветхость" не мешает до сих пор пребывать в нем магазинам и другим учреждениям.
      Соседний юрасовский дом в 1925 году занял образованный Наркомпросом изотехникум - средняя профессиональная художественная школа. Поскольку это произошло в тот год, когда отмечался юбилей Первой русской революции 1905 года, то оно получило название Московское художественное училище "Памяти 1905 года".
      Необходимость создания такого училища диктовалась тем, что в ранее выполнявшем эту роль Училище живописи, ваяния и зодчества фактически прекратилось преподавание основ мастерства и, главное, реалистического рисунка. Авангардистский Вхутемас воспитывал в учащихся смелость, фантазию, но не давал систематических знаний ремесла и тем самым вел их к печальному и трагическому окостенелому перепеву юношеских попыток, дерзаний и - в результате - к бесплодию. Будущее показало верность такого прогноза.
      Московское художественное училище ставило своей задачей продолжение традиций отечественного реалистического искусства и московской школы живописи. Среди его преподавателей были художники старшего и среднего поколений, многие из них получили образование в Училище живописи, ваяния и зодчества, а некоторые и преподавали там до его преобразования во Вхутемас.
      Большим уважением и любовью учеников "Училища 1905 года" (так его сразу стали называть в живой речи) пользовался Василий Николаевич Бакшеев известный пейзажист из славной когорты передвижников. Он был живой связью современности с русской живописью XIX века. Бакшеев часто приглашал учеников в свою мастерскую, показывал рисунки и эскизы своих друзей Левитана, Нестерова и других художников. Его дом был настоящим музеем.
      В "Училище 1905 года" преподавали Н.П.Крымов, П.К.Петровичев, А.М.Герасимов, П.И.Радимов, В.А.Шестаков, М.В.Добросердов и другие известные мастера. Характерной чертой их преподавания было то, что они создавали творческую атмосферу, которая захватывала и учеников.
      "Крымов к ученикам относился по-отечески, но вместе с тем очень требовательно", - вспоминает бывший ученик училища Н.К.Соломин. Другой выпускник училища Н.С.Бабин вспоминает о преподавании рисунка Л.А.Шитовым: "Помнится, он непрестанно мучил нас тем, что заставлял приносить к каждому занятию зарисовки. Причем число их непрестанно удваивалось. Сколько ни приноси - все мало! Постепенно мы вошли во вкус и начали делать наброски всюду: в троллейбусе, в поезде, в толпе, на улице, в любую погоду, - нам нравилось работать! Это было какое-то наваждение: день начинается, а ты уже за карандаш. Ночь наступает, а ты думаешь, что завтра будешь рисовать. Когда повзрослели, поняли, что учитель развивал в нас таким образом наблюдательность, тренировал память. Хорошее было время!"
      Многим на всю жизнь запомнились уроки Н.П.Крымова и его объяснения значения в живописи тона.
      "Николай Петрович многому нас научил, - вспоминает Н.К.Соломин. Решающую роль в выражении и света, и пространства, и материала играет тон, - наставлял он нас. - Цвет не может быть взят верно, если он ложен в тональном отношении"... Он был поклонником Рембрандта, из русских художников высоко ценил Репина, Коровина, Серова, Левитана. "Они прежде всего не позволяли себе грешить в тоне", - говорил он о работах этих мастеров".
      Старейший московский офортист Олег Алексеевич Дмитриев с юношеским блеском в глазах, несмотря на свой приближающийся к девяноста годам возраст, рассказывает об уроках и постановках Крымова. Дмитриев в "Училище 1905 года" учился на другом отделении, но, когда была возможность, шел к Крымову.
      "Во время перерывов я почти всегда оказывался в аудитории Крымова. Я слушал разговоры его учеников о сути живописи. Основой живописи Крымов считал тон. Если тон взят неверно, то цвет становится простой краской, которая не передает живой природы. Интересные и трудные у него были постановки.
      Широкая лента белой бумаги сложена гармошкой. Одна плоскость бумаги освещена, другая в полутоне, третья плоскость в тени, четвертая опять белая, но в центре плоскости белой бумаги масляное пятно, а за плоскостью бумаги зажжена свеча.
      Очень трудно написать, чтобы масляное пятно от свечи светилось, а бумага оставалась белой. Все это запомнил на всю жизнь".
      (Несколько страничек воспоминаний написано О.А.Дмитриевым специально для этой главы.)
      В "Училище 1905 года" были перенесены из старого Училища живописи, ваяния и зодчества традиции доброжелательного, неформального отношения к ученикам, их защиты от запретительных распоряжений начальственного чиновничества, которых было немало прежде и еще больше стало в советское время.
      Олег Алексеевич Дмитриев вспоминает о том, как он поступал в училище в 1935 году:
      "Надо было заполнить анкету. Секретарем "Училища 1905 года" был старичок, работавший во времена Серова в секретариате Училища живописи, ваяния и зодчества. На анкете было написано: "принимаются только рабочие от станка". Я обратился к старичку с вопросом: "Как мне быть? У меня есть справка, что я чернорабочий, а чернорабочий более пролетарий, чем рабочий от станка!" Старичок раздельно сказал: "Вам русским языком говорят, что принимаются только рабочие от станка!" Я начал доказывать, что вот, мол, газеты пишут, что в Америке революция не произошла из-за предательства рабочей аристократии, что рабочие от станка по сравнению со мной, чернорабочим, являются аристократами. (Кроме "неправильной" справки Дмитриев представил автобиографию, в которой написал, что его мать - из дворян. - В.М.) Старичок просто заревел на меня: "Уберите ваши бумажки, отвечайте на вопрос анкеты, как велено!" Тут до меня дошло, что я просто дурень! Взял ручку с пером и написал: "Рабочий от станка". Секретарь спокойно это принял, и я отправился в указанную мне аудиторию".
      Ряд учеников Московского художественного училища памяти 1905 года впоследствии стали известными художниками и скульпторами, среди них Ю.П.Кугач, О.К.Комов, Н.К.Соломин, А.П.Васильев и другие.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 55, 56, 57