Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Толмач

ModernLib.Net / Триллеры / Кортес Родриго / Толмач - Чтение (стр. 2)
Автор: Кортес Родриго
Жанр: Триллеры

 

 


«Надо бы даровать этому цензору самоубийство… – подумала она. – При случае…» Но настроение уже было испорчено.

Затем к одиннадцати был второй завтрак – уже для сановников, и Мудрая и Лучезарная съела немного теплой маисовой каши, время от времени поглядывая на актеров, старательно играющих пьесу из жизни предков, и посылая от себя смиренно вкушающим – каждый на своем месте – сановникам традиционный маньчжурский «кеш» – немного еды в дар как знак благоволения. И только затем она приступила к по-настоящему сложной задаче.

Проблема и впрямь была серьезной: император Гуансюй, ее неблагодарный племянник, которого она опекала уже третий десяток лет, категорически не желал ложиться в одну постель с назначенной ему женой, происходящей, как и сама Цыси, из желтознаменного рода Нара.

Каждый день евнух из Палаты Важных Дел приносил Великой Императрице специальную книгу регистрации императорских соитий, и каждый день графа, в которой она рассчитывала найти запись о том, что император наконец-то осчастливил свою жену, оказывалась пустой. Напротив, из записей следовало, что этот негодный мальчишка только и делал, что тратил бесценное «драконово семя» на драгоценную наложницу Чжэнь из рода Татара! Это было невыносимо.

Цыси подала еле приметный знак рукой, и евнух немедленно подал ей уже вторую с утра трубку с опиумом. Императрица жадно затянулась и стремительно погрузилась в мир грез. Вот только на этот раз они вовсе не были приятными – скорее наоборот. Потому что ее снова коснулось ее прошлое…

Совсем еще девочкой с поэтическим именем Орхидея она попала во дворец в качестве претендентки в наложницы, и только Небо знает, через что ей пришлось пройти, чтобы возвысить свой род до вершины власти.

Цыси поморщилась. Первыми на ее пути встали эти смазливые наложницы-китаянки, к которым нет-нет да и захаживал Его Величество. Подкупив евнухов, Орхидея одну за другой отлавливала мерзавок и, обвинив в государственной измене, приказывала бить палками и гонять босиком по щебенке, выпытывая признание.

Цыси усмехнулась. Еле семенившие на с детства изуродованных бинтами ногах китаянки и по ровной-то поверхности едва передвигались, а уж когда попадали на щебенку, держались недолго и сознавались. И вот тогда она их с полным правом топила в пруду – одну за другой.

Скоро все они – кроме Его Величества, разумеется, – знали, кому принадлежит драгоценное «драконово семя».

Но семя переболевшего сифилисом Сяньфэна было слабым, и когда лишь чудом одной из наложниц по имени Чу Ин удалось забеременеть, Орхидея поняла, что второго шанса не будет. Восемь долгих месяцев – с риском быть преданной, раскрытой и казненной – она талантливо имитировала беременность… и все-таки стала матерью будущего императора Тунчжи.

Понятно, что родившей Тунчжи наложнице Чу Ин пришлось умереть. Как, впрочем, в свой срок, и Его Величеству Сяньфэну, и его вдове Цыань, и чрезмерно дерзкой сестре Орхидеи княгине Чунь, а затем и «сыну» Орхидеи Тунчжи – едва Цыси поняла, что этот юный мужчина слишком независим, чтобы терпеть ее пожизненное регентство.

Они умирали все – один за другим, едва начинали мешать Орхидее. И вот теперь на ее пути стоял ее собственный племянник, действующий император Гуансюй.

Цыси знала, что его страсть к этой хитрой китайской лисе Чжэнь, как и его отказ ложиться на «драконово ложе» с назначенной ему женой, – единственная форма бунта, которую может себе позволить этот слабый, изнеженный мальчишка. Но вот бунта она не терпела ни в каком виде. Слишком уж многие за пределами императорского двора только и ждали, когда она проявит слабость.

* * *

Ли Хунчжан знал, как опасно в делах с русскими проявлять слабость: сегодня даешь им в долг, а завтра они заявляются в твой дом и, гремя оружием, требуют дани. Так было все предыдущие двести с лишним лет межгосударственных отношений.

Десятки раз вроде бы как действующие без царева указа казаки облагали китайских подданных ясаком, попутно грабя китайские караваны и суда, и десятки раз китайские регулярные войска были вынуждены выкуривать русских самозванцев из растущих, словно молодой бамбук по весне, крепостей.

И каждый раз русские послы приносили извинения и даже проходили через ритуал коу-тоу[6], на дипломатическом уровне признавая вассальную зависимость варварской российской провинции от Поднебесной империи. А потом снова приходили казаки, и снова вырастали крепости, а мирных китайских подданных снова грабили, убивали и облагали данью.

Хотя… что еще можно ждать от белого человека? Эти длинноносые никогда ни во что не ставили ни закон, ни порядок. Засланные Римом иезуиты пытались – порой небезуспешно – влиять на политику двора. Французы все прочнее оседали на юге – в Аннаме. Португальцы, похоже, давно считали Аомынь своей вотчиной. А хитрые англичане, понявшие, что даже они не в силах удержать в торговле с огромным Китаем положительный баланс, завалили всю страну тысячами ящиков с контрабандным опиумом.

Ли Хунчжан сокрушенно покачал головой. Что действительно хорошо умели эти длинноносые варвары, так это мгновенно объединяться в стаю. Едва китайское правительство закрыло самые неблагополучные порты, чтобы хоть как-то контролировать поразившую Китай опиумную заразу, ему тут же пришлось воевать со всей Европой! Дабы Китай не ограничивал, так сказать, свободу торговли… Понятно, что Китай проиграл, и понятно, что русские этим сразу же воспользовались и, сделав вид, что прежних договоренностей не существует, вынудили разгромленный, голодающий Китай уступить им то, что он был не в силах немедленно защитить, – Приморье и почти все левобережье Амура.

Сегодня происходило почти то же самое. Едва Китай проиграл войну с Японией и был вынужден платить непосильную контрибуцию, как появились русские и, гремя кошельком, предложили заем – под условие строительства железной дороги через Маньчжурию.

Ли Хунчжан знал, что русским верить нельзя, и, даже подписав предварительное соглашение о постройке, оттягивал начало строительства КВЖД до последнего – больше года. Но когда Россия официально предложила, помимо займа, еще и подписать договор о военной помощи в случае новой войны с Японией, отказаться не сумел. Просто потому, что от таких предложений не отказываются.

Но вот как к этой новой политической реальности отнесется императрица, Ли Хунчжан не знал. Цыси, достаточно хваткая, когда дело касалось кровавых дворцовых интриг, совершенно не представляла себе, ни что такое Европа, ни что такое Россия, по-прежнему считая крупнейшие державы мира отбившимися от рук провинциями Китая, а себя – государыней всего мира. И переубеждать ее в этом было смертельно опасно.

А потому, едва ступив на кафельный пол Дворца Счастья и Благополучия, Ли Хунчжан почувствовал дрожь во всем теле и даже, кажется, запах собственного страха. Он медленно прошел по длинному коридору, подождал, когда евнух откроет перед ним дверь, вошел и замер.

Старая императрица была здесь. Гневно и страстно раздувая ноздри, она стояла в окружении вооруженных бамбуковыми палками евнухов. А перед нею на коленях, полуобнаженная и окровавленная от шеи до поясницы, стояла Чжэнь – драгоценная наложница самого императора Гуансюя.

Ли Хунчжан похолодел; ему совершенно не следовало это видеть.

– Я все равно раскрою этот заговор, – грозно поведя бровями, произнесла императрица и вдруг сорвалась на крик: – Кому было предназначено найденное у тебя письмо?!

– Я не знаю, Ваше Величество, о каком письме вы говорите, – едва не теряя сознания, пробормотала наложница.

Цыси подняла руку, чтобы распорядиться об очередной серии ударов, и только тогда заметила Ли Хунчжана.

Колени главного сановника страны предательски ослабли. Он помнил, на что способна Цыси, когда выкуренный ею опиум соединяется с дурным настроением.

– Ли Хунчжан, ты говорил с русскими? – медленно опустив руку, произнесла в сторону главного евнуха Цыси.

Евнух поклонился императрице и, развернувшись к сановнику, продублировал вопрос:

– Старая Будда спрашивает тебя, говорил ли ты с русскими варварами?

«Бедный император…» – невольно подумал Ли Хунчжан и, стараясь не смотреть на окровавленную полуголую Чжэнь, тоже поклонился.

– Я встречался с императором Николаем… – начал он и, ужаснувшись непростительной оговорке, тут же спохватился: – Я говорил с губернатором одной из провинций Поднебесной под названием Россия. Они жаждут нести воинскую повинность, воюя против Японии на пользу Вашего Величества, и еще раз униженно просят вашего соизволения на постройку железной дороги через Маньчжурию.

Евнух развернулся в сторону императрицы, снова поклонился и почти слово в слово, но в третьем лице, пересказал сказанное Ли Хунчжаном.

– В моей Маньчжурии? – удивилась императрица. – На моей земле?

Евнух развернулся к Ли Хунчжану.

– Старая Будда спрашивает тебя, хотят ли варвары строить дорогу на принадлежащей Старой Будде земле.

Ли Хунчжан поклонился и еле заметно улыбнулся.

– В Поднебесной вся… земля… принадлежит Старой Будде.

Он сразу увидел, что Цыси ответ понравился. Лицо ее посветлело, глаза затуманились, а жесткая, волевая складка у краев рта чуть-чуть разгладилась.

– Они и впрямь готовы воевать с Японией вместо нас?

– Только если Япония нападет первой, – поклонился Ли Хунчжан.

– Тогда пусть строят, – махнула рукой Старая Будда и развернулась к евнухам. – Отведите ее к врачу. На сегодня с этой неблагодарной змеи хватит.

Ли Хунчжан незаметно выдохнул. Это была полная победа.

* * *

Начальник следственного отдела Кан Ся прибыл на службу, как всегда, в шесть утра. Выслушал доклад дежурного, принялся перебирать бумаги задержанного вчера полицией русского контрабандиста и обомлел. Первый же документ оказался написанным китайскими иероглифами и заверенным в имперской канцелярии разрешением на проведение изыскательских топографических работ на территории всего округа Хэй-Лун-Цзян!

Кан Ся непонимающе тряхнул головой и внимательно перечитал текст, а затем поднес листок ближе к свету и тщательно изучил печать. Сомнений не оставалось – это не была подделка.

Ему стало плохо.

Кан Ся принялся стремительно просматривать остальные бумаги, и с каждой новой ему становилось все хуже и хуже. Потому что, если верить документам, Китай только что впустил на территорию самого проблемного приграничного округа топографическую экспедицию самой опасной державы!

– Сянсян! – громко крикнул начальник отдела, и ждавший в коридоре дежурный немедленно вошел.

– Да, господин капитан.

– Этот русский… каковы основания для его задержания?

– Нападение на полицейского, господин капитан.

– Как?! – чуть не вскочил начальник отдела. – Вы что – совсем уже думать разучились?! Или опия обкурились?! Что молчишь?

Дежурный растерялся.

– Но он действительно напал на часового, господин капитан.

– Зачем? – оторопел Кан Ся.

– Не могу сказать, господин капитан, – развел руками дежурный. – Судя по рапорту, он прибыл около полуночи, слез с лошади и тут же кинулся душить сержанта Ли.

«Глупость какая!» – подумал начальник отдела и тут же понял, что об инциденте придется докладывать амбаню[7] города Айгунь Шоу Шаню. И срочно!

– А ну-ка приведите его ко мне.

– Слушаюсь, господин капитан, – уважительно склонил дежурный чисто выбритую до затылка голову.

«Ли – хороший полицейский, – подумал Кан, – и если он доложил, что русский на него напал, значит, так оно и есть. Может быть, он хотел проникнуть в полицейский участок? Но зачем ему с такими бумагами на руках кого-то душить? Достаточно просто показать…» Он ничего не понимал.

В коридоре послышались шаги, дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул Сянсян.

– Заводить?

Кан Ся кивнул.

Дверь открылась еще шире, и в кабинет завели русского – самого обычного: болезненно-бледное, покрытое нездоровыми рыжими крапинками лицо, слабые светлые волосы, непропорционально длинный нос. Вот только выправка… Это определенно был военный.

– Садитесь, прошу вас, – старательно проговаривая русские слова, указал на стул Кан Ся.

Русский диковато огляделся по сторонам и присел.

– Хорошо ли с вами обращались? – вежливо поинтересовался Кан Ся.

– Какое уж хорошо? – криво усмехнулся русский. – Продержали всю ночь в подвале… словно крысу.

Кан Ся напрягся. Он не помнил, что значит слово «крыса», хотя и тренировался в русском языке почти каждый день.

– И вообще… я заявляю протест! – осмелел русский. – На экспедицию Его Величества Николая II совершено злодейское нападение. Пять человек убиты, а вы вместо того, чтобы найти и наказать убийц, арестовали меня.

Кан Ся кинул косой взгляд в сторону бумаги с печатью имперской канцелярии и принужденно улыбнулся.

– Что вы собирались делать на территории нашего округа?

– Мы топографы, – как-то сразу напрягся русский, и Кан Ся это мгновенно отметил. – Работаем с разрешения вашего императора.

– Это я вижу, – понимающе и даже одобрительно кивнул Кан Ся. – Но что именно вас интересует? Зачем вы приехали?

– Железную дорогу строить будем, – заученно проговорил русский. – В рамках союзного договора Их Величеств.

Кан Ся медленно приоткрыл рот, хлопнул глазами, да так и замер.

– Союзный договор?.. С вами?!! Но зачем?..

Семенов принужденно улыбнулся. Понятно, что здесь, на краю света, новости распространялись не так чтобы слишком быстро.

– Знаете, офицер, – с показным равнодушием откинулся он, прислонившись спиной к стене, – я и сам не все детали знаю. И думаю, что это не ваше, да и не мое дело.

Кан Ся вздрогнул, прокашлялся и постепенно взял в себя в руки. В общем-то, русский был прав, и он должен был просто сделать свое дело.

– Где на вас напали?

Русский дернул кадыком – вспомнив, как все было.

– Здесь неподалеку, вниз по течению, верстах в десяти.

Кан Ся настороженно сдвинул брови.

– Вы прибыли не на пароходе?

– Нет, – мрачно отозвался русский. – Мы прибыли на вашей же китайской лодке. Контрабандист какой-то перевез.

Кан Ся прикусил губу. Топографическая экспедиция Его Величества Николая II, имеющая на руках все документы из имперской канцелярии и при этом пытающаяся обойти пограничные посты… все это выглядело по меньшей мере странно.

Нет, он прекрасно знал, что три четверти грузов переправляют через Амур его же соотечественники, но вот насчет контрабанды… Слишком уж походило это обвинение на попытку развязать очередной пограничный конфликт.

– Вы заблуждаетесь, – тщательно проговаривая трудные русские слова, произнес он. – Наши перевозчики не являются контрабандистами. Они перевозят грузы только из Китая в Китай. А вот когда вы отошли от Благовещенска в сторону Зазейской области, то ступили на земли нашего государства, – он помедлил и с удовольствием выговорил: – не-за-кон-но.

* * *

Услышав это, Семенов едва не взвыл, потому что так оно и было. Земли восточнее Благовещенска все еще контролировали китайцы, и как только они с Энгельгардтом миновали последний казачий пост, они были обязаны пройти китайский пограничный контроль. Вот только одна беда: на левобережье Амура китайских пограничников никогда и не было – только здесь, в Айгуне. Нет, китайцы пытались основать на спорной Зазейской равнине хотя бы несколько пограничных постов, но казачки их вышибали оттуда мгновенно.

– Так вы будете что-то делать или мне жаловаться вашему губернатору? – уходя от этой неприятной темы, с напором поинтересовался он.

– Вы сможете показать место, где на вас напали? – выдержав паузу, сухо спросил китаец.

Семенов неуверенно кивнул.

Китаец повернулся к сержанту, что-то произнес на своей тарабарщине и протянул Семенову изъятые у него документы.

– Прошу вас… Ли поедет с вами. Но сначала пройдите, пожалуйста, пограничный контроль. Это правило действует для всех.

* * *

Курбан был в отчаянии. Будда принял его жертву, но вместо того, чтобы объяснить ему его судьбу, просто исчез. Впрочем, была и еще одна неприятность – русские. Курбан знал, что как только весть о постигшей отряд беде перенесется на тот берег Амура, они объявятся здесь и не успокоятся, пока не найдут каждого из своих погибших соплеменников.

Поэтому, едва занялся рассвет, он собрал всю одежду русского начальника, взвалил труп на плечи и, пошатываясь, потащил огромное пухлое тело обратно к реке. Сбросил его там же, где и нашел, кинул рядом одежду и лишь тогда заметил валяющуюся на каменистом берегу квадратную кожаную сумку. Поднял, не сразу, но сообразил, как работает застежка, и аккуратно открыл. Внутри лежала покрытая тысячами мелких значков бумага.

Сердце у Курбана взволнованно подпрыгнуло. За те два года, что он пробыл в буддийском монастыре в качестве прислуги, он четко усвоил: где письмо, там и вековая мудрость. Бережно, с максимальной осторожностью он вытащил все до единой бумаги из сумки, разложил их на берегу и затаил дыхание.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: эти письмена – магические. Ровные колонки странных округлых значков, диковинные, никогда прежде не виданные чертежи, но главное – карта неведомой и, скорее всего, священной земли.

Курбан видел карты и прежде – и в монастыре, и когда был на воспитании у русского попа – и сразу понял, что эти извилистые, похожие на вены линии – священные реки, а кругляшки – либо города, либо обозначение неведомых святилищ.

Внутри у него похолодело. Судя по всему, русский кесарь – а на каждой бумаге был тщательно выписан именно двуглавый орел, родовое тавро Орус-ханов, – прислал сюда не просто воинов. Это были воины-жрецы, по слову которых владыки и принимают самые важные решения.

– Милостивый Эрлик… – пробормотал он. – Что же мне делать?

Боги снова послали ему знак, но истолковать его пока не удавалось.

Вдалеке послышался цокот копыт, и Курбан мгновенно собрал и сунул за пазуху бумаги, юркнул в заросли ивняка и затаился. А как только из-за бугра выехал отряд китайских полицейских с единственным выжившим вчера русским во главе, Курбан молитвенно сложил руки и облегченно вздохнул: боги снова повели его к цели – стремительно и прямо.

* * *

Поручик Семенов спрыгнул с лошади и начал обходить трупы убитых товарищей, а китайцы, быстро обсудив положение, оставили возле него двух полицейских и, погоняя лошадей, умчались вверх по реке.

«А где же Андрей Карлович?» – болезненно прищурился Семенов, старательно отгоняя от себя мысль, что, возможно, Энгельгардт был еще жив, когда он спасал свою шкуру.

Поручик вошел в реку, преодолевая стремительный белый поток, перешел на другой берег и только тогда заметил торчащие из ивняка белые босые ступни. Тяжело волоча ноги, он бросился к ивняку, раздвинул осыпающиеся желтыми мелкими листьями ветви и замер.

Андрей Карлович лежал на спине, привольно раскинув руки и ноги, но был совершенно голым! А его горло – от уха до уха – пересекал жуткий, чуть ли не до позвоночника разрез.

– Господи Иисусе! – охнул Семенов и судорожно перекрестился. – Кто это вас так?

Энгельгардт, понятное дело, молчал.

Поручик опустился на колени, преодолевая дрожь во всем теле, попытался прикрыть мертвецу веки и почти сразу признал, что это бессмысленно: слишком уж долго пролежало тело.

«Но почему он без одежды?!»

Семенов огляделся по сторонам и почти сразу же обнаружил брошенную неподалеку одежду. Он встал, перебрался к вороху окровавленного тряпья, двумя пальцами переложил каждую вещь и вдруг осознал, что здесь не хватает главного – офицерской сумки.

Сердце поручика екнуло. Кто-кто, а уж он-то знал, что в сумке обязательно должна лежать карта маршрута, не говоря уже об иных не подлежащих огласке документах.

«Черт! – осенило его. – А ведь это наверняка китайцы!»

Пока это было лишь предположение, но Семенов прекрасно понимал, что единственная заинтересованная в похищении документов на русском языке структура – это цинская агентура, скорее всего, военная.

Сзади, поднимая тучи брызг, подъехали на лошадях оставленные для его охраны два китайских полицейских и начали что-то быстро обсуждать.

– Их всех… – показал Семенов рукой на голого Андрея Карловича и махнул в сторону Амура, – на тот берег надо.

Китайцы переглянулись и быстро затараторили на своем, а Семенов снова посмотрел на Энгельгардта и сокрушенно покачал головой. Он не понимал ровным счетом ни-че-го! Если хунгузы охотились только за документами, то зачем убивать? А главное, почему Энгельгардт раздет? И еще… Семенову все время казалось, что от покойника чем-то пахнет… то ли какой-то странной травой, то ли тем особым запахом, что появляется в доме после визита православного священника…

«Неужели смирна?» – внезапно подумал он, нагнулся, принюхался и теперь уже попал в совершенный тупик: запах был именно смирны.

* * *

Первым делом Кан Ся лично и весьма тщательно досмотрел груз этой странной «топографической» экспедиции: одежда, провиант, инструменты… и ни единого документа!

«Они все учли…» – скользнуло по сердцу холодком, и настроение мгновенно испортилось.

Кан Ся понимал, что имеет дело с военными. Будь эта экспедиция действительно топографической, он бы нашел бездну ненужных вещей – водку, игральные карты, зашитые в лямки мешков деньги наконец… Но нет: груз был подобран по-военному рационально – лишь то, что действительно понадобится. И никаких документов – ни листочка!

– Извините, господин капитан! – отвлекли его.

– Что там еще? – раздраженно отозвался Кан Ся и развернулся. Это был сержант Ли.

– Лодочник Бао опять контрабанду на ту сторону повез, – доложил сержант.

Кан Ся скрипнул зубами. Ему не позволяли в это вмешиваться, но чуть ли не каждую неделю, подкупив хронически обкуренных пограничников и не без дозволения своекорыстной таможни, хунгузы переправляли на русский берег незаконно намытое в горах золото, а обратно везли скупленное у русских интендантов оружие. А потом появлялись трупы – точно так же, как и в этой вырезанной экспедиции.

– Возьми их, Ли! – жестко распорядился он. – Всех возьми! Справишься?

– Слушаюсь, господин капитан! – счастливо улыбнулся Ли. – Я не подведу!

Кан Ся проводил молодого сержанта одобрительным взглядом и подал знак заводить недавно арестованных хунгузов на допрос.

* * *

Кан Ся допросил всех шестерых лично и достаточно быстро уяснил, что здесь об этом странном русском отряде никто и ничего ему не расскажет. Хунгузы, как всегда при нападении на охранные отряды, охотились за оружием и товаром, а кого именно эти отряды охраняют и куда сопровождают, им было глубоко безразлично.

Он еще раз обошел стоящих у стены бандитов, но ничего, кроме презрения к смерти, да и к жизни, пожалуй, у них в глазах не разглядел. Остановился напротив одного и покачал головой.

– Ты ведь неплохо работал, Чжан Фу. Мог бы лет через десять стать офицером.

Тот, уставившись прямо перед собой, молчал.

Кан Ся снова покачал головой. Всего полгода назад Чжан Фу был одним из самых энергичных полицейских, но однажды он проигрался в карты и исчез, а уже через две недели Кан Ся узнал, что его бывшего подчиненного видели среди хунгузов.

– Ты умрешь без почестей, Чжан Фу, – тихо произнес начальник отдела и подал знак, чтобы задержанных увели.

Часовой подал команду, и хунгузы повернулись направо и покорно побрели к дверям – навстречу неизбежной казни, и только тогда Чжан Фу не выдержал:

– Кан Ся…

Кан Ся подал знак часовому, тот отрывисто крикнул, и все шестеро хунгузов остановились.

– Что ты хочешь сказать, Чжан Фу?

– Зайди к моей жене, Кан Ся, – смиренно попросил хунгуз. – Скажи ей, что все долги я выплатил.

– Я скажу, Чжан Фу, – кивнул начальник отдела. – Не сомневайся.

– Благодарю тебя, Кан Ся, – поклонился хунгуз.

Кан Ся проводил бывшего подчиненного взглядом, недовольно вздохнул и достал из стола листок чистой бумаги. Ему предстояло писать рапорт амбаню Айгуня Шоу Шаню, но вот о чем следует написать, он совершенно не представлял.

* * *

Тела русских топографов привезли в Айгунь лишь к полудню, и сразу же начались полицейские процедуры. И хуже всего было то, что голодный, усталый, всю ночь просидевший в ледяной камере, а затем целый день протрясшийся в седле Семенов не понимал ни слова, а полицейские на русском не говорили.

Но затем пришли китайские пограничники, и стало еще хуже; на русском-то они немного знали, но все время требовали, чтобы Семенов подписал написанную иероглифами бумагу о нарушении пограничного режима, и поручику лишь с колоссальным трудом удалось от них отбиться. И только к вечеру его отыскал русский консул.

– Нашли ваших хунгузов, Иван Алексеевич, – сразу сообщил он. – Всех шестерых.

Поручика обдало жаром.

– А бумаги? При них были бумаги? – глотнул он.

– Сие мне неизвестно, – скорбно развел руками консул. – Но если хотите посмотреть, как их накажут, сходите на базарную площадь.

– Как? Уже? – поразился скорости работы китайской полиции Семенов.

Консул глянул на часы.

– Да. Казнь уже началась.

– Как?! – обомлел поручик. – А протоколы допроса? А свидетельские показания? А суд присяжных наконец?

Консул сокрушенно покачал головой.

– Здесь так не принято.

Семенов уже знал, где расположена базарная площадь; мимо нее и проезжала подвода с телами членов экспедиции – несколько часов назад. А потому он торопливо раскланялся и помчался выяснить, насколько серьезно то, что сказал ему консул. В считаные минуты выбежал и остолбенел.

Густо облепленные жирными зелеными мухами тела всех шестерых хунгузов беспорядочно валялись в самом центре площади – в лужах коричневой крови, со стянутыми за спиной кистями и уже без голов. А головы палач неторопливо складывал в большой джутовый мешок, дабы выставить на всеобщее обозрение.

– Матерь Божья… – болезненно выдохнул Семенов.

Кто бы ни стоял за нападением на отряд, он замел следы быстро и по-восточному эффективно. И уж теперь об этой истории совершенно точно никто никому ничего и никогда не расскажет.

* * *

Курбану очень не хотелось идти в город, и тем не менее он пошел. Некоторое время толокся неподалеку от полицейского управления, наблюдая, как полицейские составляют протокол осмотра сложенных на подводе тел. Затем сходил на площадь и посмотрел, как напавшим на русский отряд хунгузам рубят головы, но боги не подавали ему никакого знака. И тогда он вернулся в святилище и начал готовиться к большому обряду.

Он разжег курильницу и наполнил ее ароматическими травами, добавил смирны, сандала и чуть-чуть опия, а когда в землянке стало практически нечем дышать, взял бубен и, аккомпанируя себе в усвоенном еще тридцать шесть лет назад ритме, затянул долгое, циклически повторяющееся обращение к богам.

Шел час за часом, и он все глубже погружался в отстраненное от срединного мира людей состояние, а потом наступил миг, когда бубен выпал из его рук, дыхание почти прекратилось, а глаза остановились. И вот тогда пришло первое видение.

Это был он сам – с серыми, как у русских, глазами, черным и жестким, как у китайцев, волосом и широкими, как у монголов, скулами. Вот только все, что он видел вокруг себя, уже с ним происходило – несколько часов назад! Тот, в видении, Курбан стоял на площади и заинтересованно наблюдал, как уверенно и просто рубит палач головы хунгузам.

Затем он увидел себя внимательно рассматривающим, как айгуньские полицейские составляют протокол осмотра сваленных на подводе трупов.

Затем он увидел себя сидящим в ивняке, затем – несущим к реке полное белое тело, затем приносящим жертву угасающему Будде… Время определенно шло вспять, но странным образом все до единого события сохраняли и согласованность, и логичность.

А потом вдруг всплыло первое крупное воспоминание, и Курбана затрясло, потому что это была смерть Курб-Эджен. Только что безжизненные пустые глаза старухи вдруг ожили, засверкали яростью, а затем, жалея, обласкали его, и вот он уже лежит головой у нее на коленях и слушает древнее предание о могущественном царском роде соправительниц Уч-Курбустана.

Затем потянулись годы и годы обучения, совместные странствия в священное Прибайкалье в спрятанные высоко-высоко в горах древнейшие святилища их праматерей. А потом Курбана словно ударили по голове, и он обнаружил себя в услужении в доме отца Иннокентия. Нестерпимо вкусно пахло оладьями, которыми, он запомнил это, как ничто другое, его угостили целых четыре раза, а от огромной русской печи веяло теплом и домашним уютом.

Курбан застонал – он уже и забыл, как же хорошо ему там было! – и тут же провалился еще глубже и обнаружил себя в буддийском – впрочем, нет, тогда он называл его китайским – монастыре. И вот здесь было до ужаса холодно.

Курбан поежился и с ног до головы покрылся гусиной кожей. В монастыре он мерз всегда – зимой и летом, утром и вечером, больше или меньше, но все-таки мерз – слишком уж толстыми и сырыми были эти каменные стены.

А потом он заплакал, потому что остался один, а потом палач положил перепачканную пылью и кровью оскалившуюся голову его матери в мешок, а потом огромный, толстый, задыхающийся судья сказал что-то о приговоре за беспутное поведение, а мать стояла в колодках, и серые глаза ее были пусты и глубоки, как ночное небо.

С этого момента время понеслось так стремительно, что он едва успевал узнавать свои, казалось, давно забытые воспоминания. Вот он, схватившийся за материнский подол, враскачку ковыляет по раскаленной пыльной дороге. А вот его первый шаг – вдогонку уплывающей лепешке, а вот – материнская грудь… и сразу же боль и ужас. Теперь Курбан понимал, в чем дело. Он отчаянно не хотел рождаться на свет. И едва он это осознал, как стало ясно, что ничего этого не было! Потому что все это время он всего лишь смотрел в зеркало!


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21