Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Детство в Соломбале (№2) - Морская школа

ModernLib.Net / Приключения / Коковин Евгений Степанович / Морская школа - Чтение (стр. 6)
Автор: Коковин Евгений Степанович
Жанр: Приключения
Серия: Детство в Соломбале

 

 


«Октябрь», выпустив струю пара, резко затрубил. Впереди тоже послышался свисток. Навстречу нам шел огромный морской пароход-лесовоз.

Лесовоз шел без груза. Подобно могучей скале, воз­вышался его корпус над водой. Было видно, как кру­тится под кормой у руля большой винт. Лопасти винта, оголяясь, разбрасывали по сторонам пену и брызги.

– Из дальнего возвращается, – заметил я солидно и со знанием дела. – Из-за границы…

«Октябрь» долго шел судоходным рукавом Северной Двины – Маймаксой. На берегах Маймаксы стояли лесопильные заводы, тянулись лесные биржи. Кое-где от заводов остались лишь высокие кирпичные трубы. Заводы были сожжены интервентами.

Но вот река расширилась, и уже стал виден морской простор. Вскоре «Октябрь» вышел в Белое море.

Длинный низкий остров с одинокой башней маяка разлегся в море, недалеко от устья Северной Двины.

– Мудьюг, – сказал кто-то из команды.

Так вот он какой, этот остров смерти. Здесь были в заключении отец Кости – котельщик судоремонтных ма­стерских большевик Чижов – и отец Оли – капитан Лукин.

И я вспомнил недавние страшные дни арестов, рас­стрелов, издевательств – палаческие дни кровавых аме­риканских и английских захватчиков.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

В ПЕРВОМ РЕЙСЕ

Я проснулся с необычным чувством. Какая-то непо­нятная сила поднимала меня вместе с постелью и по­душкой. Вдруг эта сила словно пропала, и я стал мед­ленно опускаться. Откуда-то доносился глухой и тоже непонятный шум.

Открыв глаза, я увидел большой медный чайник, раскачивающийся над столом, словно маятник. Чайник висел на крючке.

Иллюминаторы были закрыты и крепко завинчены ушастыми гайками-барашками. В толстые стекла то и дело била волна.

– На вахту пора, – сказал кочегар Матвеев. – Вставай завтракай.

Я поднялся и стал одеваться. Тут обнаружилось, что пропал один ботинок. Странно… Куда он мог деваться? Может быть, кочегары решили надо мной подшутить и спрятали ботинок? Но вскоре оказалось, что «подшутил» надо мной шторм. Мой ботинок «уехал» в другой конец кубрика, и я насилу его разыскал.

Завтракать не хотелось. Я выпил кружку горячего чая и вышел на палубу. Шторм был не сильный, но кач­ка изрядно чувствовалась. «Октябрь» одиноко шел по неспокойному морю, сплошь покрытому мутно-зелеными валами. Когда палуба опускалась, на нее взлетали бесчисленные брызги воды. Вокруг стоял непрерывный и монотонный шум моря. Берегов не было видно.

Уже пробило восемь часов, и я поспешил в машин­ное отделение на вахту. На палубе было прохладно. В машинном отделении меня приятно обдало теплом. Здесь горело электричество и после мокрой, обдуваемой ветром палубы казалось уютно. Свет электрических лам­почек красиво искрился на полированных частях маши­ны, обильно смазанных маслом.

Машина работала неравномерно. Когда корма паро­хода поднималась и винт оголялся, машина работала быстрее. Но стоило корме опуститься, винт получал в воде нагрузку, и машина поворачивала коленчатый вал медленно, с трудом.

Старший машинист Павел Потапович объяснил, в чем заключается моя работа во время хода. Мне нужно было смазывать машину и щупать подшипники – про­верять, чтобы они не нагревались.

Смазывать на ходу главную машину вначале каза­лось очень трудно. Носочек масленки никак не хотел попадать в воронку, и масло лилось впустую. Но вскоре я освоился и научился смазыванию. Некоторые части машины смазывались не маслом, а просто мыльной во­дой из специальной спринцовки. Это было даже инте­ресно – пускать струю воды на машину. Еще совсем недавно в Соломбале я делал такие спринцовки из труб­чатого растения, которое у нас называлось бадронкой.

Щупать подшипники оказалось сложнее. Было не­много страшновато смотреть, когда Павел Потапович выбирал момент и в такт машине несколько раз спокой­но накладывал руку на движущийся вкруговую мотылевый подшипник. Но на первой же вахте я научился и этому делу.

Перед окончанием вахты я почувствовал тошноту. И в это самое время Павел Потапович послал меня в тоннель набить густым маслом – тавотом – подшипни­ки главного вала. Тоннель – узкий и низкий коридор – шел от машинного отделения к корме. На корме качка ощущается особенно сильно. Кроме того, воздух тесного тоннеля насыщен испарениями масла.

Я еще сильнее ощутил головокружение.

Поспешно набив коробки маслом, я выбежал из тон­неля. Вероятно, вид у меня был жалкий, потому что старший машинист спросил:

– Ты чего побледнел? Море бьет?.. Ну, беги скорее на палубу!

На палубе от свежего воздуха мне стало легче. Ми­нут десять спустя подошел кочегар Матвеев, тоже сме­нившийся с вахты:

– Какова первая ходовая вахта? Пойдем умывать­ся, да перекусить надо. Проголодался я здорово.

Качка так подействовала, что я не мог даже думать о еде. И тем удивительнее было смотреть, с каким аппе­титом уничтожал обед кочегар Матвеев.

– Во время качки мне поесть только подавай, – намазывая хлеб маслом и ухмыляясь, сказал он. – Во время качки у меня аппетит двойной. И тебе советую есть побольше. Кто не ест, тот к морю никогда не при­выкнет. Заставить себя нужно.

Он взял ломоть хлеба и густо посолил его:

– Вот для начала такой бутерброд съешь, а потом постепенно привыкнешь – все будешь употреблять.

На Илько качка совсем не действовала. Он отстоял свою вахту как ни в чем не бывало. Но к этому времени и я уже освоился с качкой.

Так началась наша морская жизнь.

Команда на «Октябре» была дружная. С такими мо­ряками жилось весело, и вскоре я забыл о тех приклю­чениях, о которых мы раньше так часто мечтали с Ко­стей. Еще два дня назад мне казалось, что самые неве­роятные приключения начнутся сразу же, как только мы выйдем в море. Однако жизнь на «Октябре» шла обыч­но и даже однообразно. И пока мы шли в Мурманск, ничего выдающегося не случилось. Правда, утром на третьи сутки море накрыл туман. «Октябрь» шел замед­ленным ходом, и вахтенный матрос почти непрестанно бил в рынду. Звоном рынды он предупреждал суда, ко­торые могли встретиться «Октябрю».

Вначале я, признаться, побаивался: а вдруг произой­дет столкновение! Но ни одно судно нам не встретилось, и вообще все обошлось вполне благополучно.

«Октябрь» вошел в Кольский залив. Нас окружали высокие скалистые берега.

Пароход отдал якоря на рейде. После обеда мы на шлюпке отправились на берег, чтобы посмотреть порто­вый город Мурманск.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

В МУРМАНСКЕ

Жизнь свою, пока еще небольшую, я прожил в Архангельске и никогда не видел других городов. Я читал названия далеких портов на кормах пароходов, и маль­чишеское воображение рисовало мне просторные рейды, высокие причалы, десятки судов, стоящих под погруз­кой, прямые пыльные улицы, уходящие от набережной к центру города.

Шагая по улицам Мурманска, я переживал какое-то совсем новое, еще не знакомое мне чувство. Раньше в своих играх мы «заходили» на кораблях в портовые го­рода всех частей света. А тут был настоящий город, на­ходящийся за много сотен миль от Архангельска, от речки Соломбалки, от нашей улицы, от старого погреба, где мы так любили играть. Это был первый настоящий порт на пути наших морских странствований.

Я чувствовал, что заканчивается детство, заканчива­ются мальчишеские игры. Впереди была уже «взрослая» жизнь. Она манила в свои широкие просторы, открывая множество самых разнообразных дорог.

«Октябрь» увлек нас из Архангельска, но мы были на пароходе не пассажирами. Мы сами заставляли па­роход двигаться – смазывали машину, запускали дон­ки, питали водой котлы, шуровали в топки уголь.

Где, в какой стороне Архангельск? Где-то там дале­ко, на юго-востоке. Там осталось наше детство. Там мама, дед Максимыч, Костя Чижов, которого направи­ли учеником на пароход «Канин».

Архангельск стоит на шестьдесят четвертой параллели. В конце октября морозы уже сковывают Северную Двину и навигация до мая там прекращается. А Мур­манск значительно севернее Архангельска, он находится за Полярным кругом. И все-таки порт не замерзает, навигация продолжается круглый год.

– Это потому, что сюда подходит теплое течение, – поясняет Матвеев.

Он уже много раз бывал в Мурманске и теперь рас­сказывал нам все, что знал об этом молодом городе.

После бегства англо-американских интервентов город на некоторое время притих. Страшные следы иноземных пришельцев были видны всюду: в пепелищах на месте зданий, в разбитых причалах, в искалеченных корпусах судов.

Теперь порт постепенно начинал оживать. В Коль­ский залив то и дело входили пароходы и рыболовные боты. Слышались гудки, перестук судовых двигателей. Над причалами ветер гнал запах рыбы, машинного мас­ла и отработанного пара.

На мачтах и флагштоках судов колыхались красные флаги. Встречались и флаги других стран – норвеж­ские, шведские, голландские, английские.

На окраинах Мурманска многие жилища имели странный вид. Крохотные, высотой чуть побольше чело­веческого роста, эти жилища были собраны из досок, фанерных листов и старого кровельного железа. Насе­ления в городе становилось все больше, а жить было негде. Но тут же неподалеку мы видели и поднимаю­щиеся стены новых домов – в городе начиналось строи­тельство.

Кроме рабочих, моряков, советских служащих, в Мурманске в те времена было немало и таких людей, которые спекулировали, занимались контрабандой – незаконно, тайком перевозили через границу из Норве­гии и Финляндии шелка, костюмы, вина, сигареты.

Часто в городе устраивались облавы, в которых коммунисты и комсомольцы – рабочие и моряки – по­могали чекистам и милиции вылавливать контрабанди­стов, спекулянтов и шпионов.

– Когда все наладится, Мурманск будет одним из лучших портов Советского Союза! – сказал Матвеев.

– А куда еще пойдет «Октябрь»? – спросил Илько, стараясь шагать в ногу с Матвеевым и заглядывая ему в глаза. – На Печору не пойдет?

– Говорили, что следующий рейс будет в Мезень, – ответил кочегар. – А потом на Новую Землю или на Печору. Еще неизвестно.

– Хорошо бы на Печору! – сказал Илько мечта­тельно. – Теперь там у нас хорошо, в тундре… Дима, ты хочешь к нам на Печору?

– Конечно, хочу. Я всюду хочу побывать. Вокруг Европы пойдем, на Черное море – в Одессу, Новорос­сийск, а может быть, потом еще дальше – на Дальний Восток…

Мечтая, я думал о том, какая большая наша Совет­ская страна. Сколько морей, океанов, портов…

На свой пароход мы вернулись только к ужину. «Ок­тябрь» уже был подведен к причалу. За кормой «Ок­тября», у этого же причала, стоял английский пароход «Снэрк». На корме его под названием был обозначен порт приписки: Глазго.

Вечер был тихий и теплый. В кубрик идти не хоте­лось, и мы с Илько расположились ужинать на палубе, у трюмного люка. К нам присоединились Матвеев и еще два кочегара.

Залив чуть заметно рябил, отражая в бесчисленных отблесках низкое заполярное солнце. Вдоль берегов тя­нулись неширокие полосы безупречной глади – каза­лось, что вода застыла тут на веки вечные.

В вечернем воздухе плыл смешанный запах сырости скал и водорослей, смолы, тюленьего жира. Тишина обняла залив, корабли, причалы. Жизнь в порту словно замерла. Редко-редко на палубе какого-нибудь из паро­ходов появлялся человек и сразу же исчезал.

Ужинали мы молча. После вахты и прогулки по го­роду чувствовалась усталость.

Вокруг было очень тихо, и потому внезапный резкий металлический звук заставил всех нас поднять голову. Затем сразу же раздался продолжительный сыпучий шум, послышались всплески воды.

Матвеев вскочил и побежал на корму.

– Смотрите, что делают! – крикнул он возмущенно.

Мы тоже поднялись и направились было на корму, но Матвеев уже возвращался.

– Видите, что придумали! – сказал он, показывая рукой на «Снэрка». – Шлак сбрасывают за борт. Засо­ряют гавань. Ну за это они ответят! У себя в Лондоне или Глазго они так не делают, а у нас, думают, можно.

Засорять гавань строго-настрого воспрещается. Да­же мы, соломбальские мальчишки, хорошо знали об этом и никогда не бросали камней в гавань. А англи­чане здесь, в Мурманске, высыпали в воду полные кад­ки шлака. Выбрасывать шлак можно только в указан­ных местах на берег или в море.

– Ничего, мы их научим нас уважать! – Матвеев решительной походкой направился в кают-компанию.

По вызову капитана явился представитель из порто­вой конторы. Вместе с Матвеевым он пошел на «Снэрк».

– Почему сбрасываете шлак в воду? – спросили английского кочегара.

– Механик приказал.

– А вы знали, что это запрещено?

– Конечно, знал. Говорил механику, а он приказал сбрасывать в воду.

– А у себя в Глазго сбрасываете шлак в воду?

– Нет, в Глазго запрещено сбрасывать.

– Наглец ваш механик! – в сердцах сказал пред­ставитель порта по-русски.

Вызвали механика и капитана «Снэрка».

– Я не знал, что у вас нельзя, – пробовал увиль­нуть механик. У него, конечно, были другие соображе­ния: «Сейчас, на стоянке, вахтенному кочегару нечего делать – пусть вирает и сбрасывает шлак, иначе в мо­ре придется для этого вызывать подвахту».

– Сколько лет вы плаваете?

Англичанин нахмурился. Вопрос был в этом случае неприятен. Механик не мог быть новичком.

– Это к делу не относится.

– Стесняетесь своего стажа и опыта? – усмехнулся представитель порта и обратился к капитану «Снэр­ка»: – Придется составить и подписать акт.

– Я отказываюсь, – заявил английский капитан.

– Дело ваше, – спокойно сказал представитель порта. – В таком случае «Снэрк» будет задержан в порту. Мы не можем нарушение оставить безнаказан­ным. Покойной ночи, сэр!

Представитель порта и Матвеев вернулись на «Ок­тябрь». В кают-компании был составлен акт о засоре­нии гавани.

Меня и Илько позвали в кают-компанию. Там, кро­ме представителя порта и кочегаров, были наш капитан и механик Николай Иванович.

– Вы видели, товарищи, как со «Снэрка» сбрасы­вали в воду шлак? – спросил у нас портовик.

– Видели, – в один голос ответили мы.

– Тогда прошу подписать этот акт.

Дрожащей от волнения рукой я кое-как вывел на бумаге свою фамилию. Я еще никогда не подписывался на таких важных документах.

Илько тоже расписался. Николай Иванович поло­жил руку на плечо Илько.

– Были времена, сам помню, – сказал он, – жи­телей тундры в клетках через Петербург за границу во­зили на помеху иностранным туристам. Как зверей, на показ возили. И это называется у них цивилизацией! А вот теперь Илько их будет учить культуре и порядку.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ДОМОЙ

Ночью с северо-запада подул свежий порывистый ве­тер. К утру ветер усилился и перешел в шторм. Порт наполнился непрерывным шумом – свистом ветра в снастях, тугими хлопками флагов и брезентов, ударами прибойных волн о борта и причалы.

Я вышел на палубу.

«Снэрк» все еще стоял у причала рядом с «Октяб­рем» – два корабля под разными флагами у одного при­чала. Но то были флаги не просто различных стран – они были флагами различной жизни.

На корме «Октября» развевалось красное полотнище с серпом и молотом в уголке. И это означало для нас многое – свободный труд, дружбу рабочих и крестьян, дружбу народов.

На «Снэрке» висел британский флаг. Он утверждал силу денег, богатство одних и нищету других, рабство колониальных народов – флаг чужого мира. На этом пароходе, на атом маленьком плавучем кусочке Анг­лии, именуемом «Снэрком», были чуждые нам Законы и порядки.

Все это я уже хорошо понимал.

На палубе я почувствовал, как меня охватывает озноб.

– Прохладно, – сказал я, поеживаясь.

– Не прохладно, а холодище дикий, – ответил Мат­веев. – Простынешь! Иди оденься потеплее. Я отправил Илько одеваться, он тоже выскочил в одной рубашонке. Да еще рисовать на таком холоде вздумал!

Кочегар повернул меня за плечи и легонько подтолк­нул к двери кубрика!

– Иди, иди!

Минуту спустя, натянув куртку, я снова был у борта. Появился и Илько.

Мой приятель по-прежнему увлекался рисованием. Вот и сейчас он захватил с собой краски, кисти и лист плотной ватманской бумаги. Но рисовать ему не приш­лось. Мешал сильный ветер, хотя Илько и пытался ук­рыться от его буйных порывов за трубой.

А казалось, как хорошо бы запечатлеть на бумаге бушующий залив: темно-зеленые волны, сверкающую россыпь брызг и рвущиеся с мачт и флагштоков цвети­стые флаги! Как меняются краски со сменой погоды! Я был уверен, что Илько мог передать на бумаге не только краски, но и все движение в порту, весь шум шторма: свист ветра в снастях, удары флагов, гром прибоя. Даже горьковатый вкус волны моряны, даже острый запах из сельдяной бочки, прибитой волнами к борту «Снэрка», – все мог передать Илько. Всему это­му его научил Петр Петрович – замечательный чело­век, большевик, художник. Он первый позаботился о судьбе бедного ненецкого мальчика. Хотя я никогда не видел Петра Петровича, но хорошо представлял его и всегда с благодарностью за Илько вспоминал о нем.

– Нет, рисовать нельзя! – с досадой сказал Илько, пряча в карман коробку с акварельными красками.

– Да, здорово штормит!

– Вот если бы нас такой шторм застал в море, – заметил Матвеев, повернувшись спиной к ветру и сло­жив ладони корабликом, чтобы закурить папиросу, – все кишки бы у вас вывернуло.

– Не вывернуло бы, – убежденно сказал я. – Как-нибудь выстояли бы…

После завтрака механик поручил мне и Илько очень ответственную и нелегкую для нас работу – разобрать донку. Он так и сказал:

– Попробуйте разобрать самостоятельно.

Конечно, это только так говорилось – «самостоя­тельно». Старший машинист Павел Потапович все вре­мя находился неподалеку от нас, хотя и делал вид, что нисколько не интересуется разборкой донки. А сам то и дело украдкой поглядывал на нас и ухмылялся, когда у «самостоятельных» что-нибудь не получалось.

Все-таки мы успешно справились с заданием и об­ращались за помощью к Павлу Потаповичу не больше пяти раз.

После работы мы разговаривали только о «нашей» донке. Хорошо бы нам поручили ее и собрать. Интерес­но, как она теперь будет работать? Я пытался уверить кочегара Матвеева, что скоро мы сможем взяться само­стоятельно и за ремонт главной машины. Вот бы еще нам на подмогу Костю Чижова! С этим парнем можно за любое дело взяться. Жаль, что его нет с нами на «Октябре». Где ты, где ты, наш дружище, Костя? За­быв о донке, мы стали с увлечением и восторгом рас­сказывать команде о Косте, о том, какой он умный, сме­лый и находчивый.

…Три дня и три ночи штормило. Три дня и три ночи на мачте над портовой конторой болтались терзаемые свирепым ветром штормовые сигналы. Казалось, залив кипел. Злые мутные волны, шипя и пенясь, ожесточенно таранили причалы и борта океанских пароходов. Мел­кие суденышки – боты, катера, буксиры – утомленно кланялись волнам, словно просили о передышке.

На четвертые сутки шторм притих. Флаги на судах уже не трещали и не хлопали, а неслышно шевелились, то лениво взмывая, то снова опадая на флагштоки. За­лив посветлел, и волны, присмирев и спрятав свои пен­ные гребни, стали отлогими и ласковыми.

Загрохотали якорные цепи, застучали на ботах дви­гатели. Отстоявшись, суда снова покидали порт.

Из-за шторма «Октябрь» вышел в море с опозданием почти на полсуток.

Позавтракав, мы с Илько стояли у правого борта и любовались синеющим вдали высоким скалистым бере­гом. До моей вахты оставалось около часа.

– А на будущий год тоже учениками будем пла­вать? – спросил Илько.

– На будущий – машинистами, – ответил я. – Школу закончим весной, и останется для практики одна навигация.

Илько некоторое время раздумывал, потом сказал мечтательно:

– Тогда в отпуск поеду в Москву. Я никогда не был в Москве… А теперь опять поеду на Печору, в тундру, к своим…

«Октябрь» взял курс на Архангельск. Скоро мы бу­дем дома, в родной Соломбале.

Пришел ли с моря Костя Чижов? Выезжает ли дед Максимыч на рыбалку? Мама, наверно, беспокоится за меня – был шторм… Бывает ли у нас лесник Григо­рий? Как живет морская школа?

Признаться, я очень соскучился по нашей милой Соломбале.

Всего десять дней продолжался наш рейс, но поче­му-то кажется, что «Октябрь» уже давным-давно ушел из Архангельска. Как много за это время мы повидали и пережили!

Чередовались вахта за вахтой.

«Октябрь» одиноко шел по океану, оставляя на от­логих волнах длинный пенистый след. Свободные от вахт часы мы с Илько проводили на палубе. Иногда к нам присоединялся Павлик Жаворонков.

В горло Белого моря «Октябрь» вошел рано утром. В Белом море нам встретилось несколько пароходов и ботов, шедших из Архангельска.

Впереди одним курсом с «Октябрем» шел какой-то пароход. Лишь к вечеру нам удалось настигнуть его. И как велики были у меня и у Илько удивление и ра­дость, когда нам стало известно, что этот пароход – «Канин»! Он возвращался из Мезени.

Когда пароходы поравнялись, мы проглядели все глаза, надеясь на палубе «Канина» увидеть нашего дружка Костю Чижова. Неужели он не знает, что мы так близко от него?

Но, конечно, мы не увидели Костю. Пароходы шли слишком далеко друг от друга, и это нас страшно огор­чало. Мы даже намекали вахтенному штурману, что, мол, неплохо бы подойти к «Канину» поближе. Однако этот намек не был принят во внимание.

Наш пароход миновал остров Мудьюг. И вот пока­зались низкие берега Северной Двины, вдали дымили трубы лесопильных заводов. А там, дальше, – наша Соломбала.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

СНОВА В СОЛОМБАЛЕ

«Октябрь» отдал якоря на просторном городском рейде против портовой конторы. Спустя часа полтора мимо нас, весело приветствуя гудками город и парохо­ды, прошел «Канин».

Костя стоял на палубе, размахивал руками и кричал:

– На «Октябре»!.. Привет морякам «Октября»! Димка, а где Илько? Ого, вы уже на якоре… вас и к стенке не подпускают…

– Здравствуй, Костя! – отвечали мы. – Когда пой­дешь домой? Подожди нас!

Сделав полукруг, «Канин» протиснулся в Воскресен­ский ковш и пришвартовался.

Вскоре Николай Иванович отпустил меня и Илько.

– Можете гулять до завтра, до утра. Передайте Андрею Максимычу поклон!

С «Октября» уже был спущен штормтрап. У борта покачивалась шлюпка. Вместе с несколькими моряками мы спустились в шлюпку и вскоре были на берегу.

Костя Чижов поджидал нас. Он, как и мы, был в си­ней моряцкой куртке. Казалось, что за эти десять дней, которые я его не видел, Костя вырос и раздался в пле­чах. Верхняя пуговица у куртки была не застегнута. Между откинутыми крайчиками воротника куртки вид­нелся уголок сетчатой нательной рубашки.

Этому моряцкому шику стоило позавидовать. Но я словно не заметил рубашку-сетку и, поздоровавшись с Костей, сразу же сказал:

– Мы вас все-таки ловко обошли.

– Зато мы уже два рейса в Мезень сделали.

– А в Мурманске шторм был. И потом, Костя, мы донку ремонтировали. Самостоятельно!

Очевидно, это сообщение заинтересовало Костю. Од­нако он не хотел сдаваться и не стал задавать вопро­сов, а сказал серьезно:

– Хорошая практика. Я целую вахту у котла само­стоятельно стоял. Кочегар даже не подходил к топкам.

Ни я, ни Илько полной вахты у котла не стояли. Лишь иногда кочегары разрешали нам пошуровать в топку уголь.

– На «Октябре» пар трудно держать, – сказал я и добавил задорно: – Это не то, что на вашем «Канине»!

Костя посмотрел на меня, усмехнулся, но промолчал.

Мы подошли к трамвайной остановке. Я снова начал рассказывать о нашем плавании. Но Костя перебил меня:

– Эх, ребята, я вам самого главного не сказал!..

Он замолчал, весь преобразившись, а глаза его за­блестели. Я почувствовал, что у Кости действительно есть сообщить нам что-то особенно важное. Когда мы вошли в вагон, он торжественно сказал:

– Меня приняли в комсомольцы!

Я не знал, верить ему или не верить.

– Врешь! – по привычке и на всякий случай ска­зал я в надежде, что если Костя обманывает нас, то сразу же в этом сознается.

– Очень мне нужно врать! – ответил наш приятель независимо.

Мне все-таки не хотелось верить. Как же так? Костю приняли, а нас еще не приняли! Это было очень обидно. Почему Костя всегда и везде оказывается впереди нас?

– Кто тебя принял?

– На судне приняли. На комсомольском собрании мое заявление разбирали и приняли.

У меня вдруг возникла мысль. Я легко мог прове­рить, правду ли говорит Костя.

– Покажи комсомольский билет!

– Билета еще нету. Думаешь, его сразу и выдают, как примут? Членский билет я получу здесь, в городе. Зато мне уже комсомольскую нагрузку дали – судовую стенгазету вместе с машинистом Терешиным выпускать.

– И значок будешь носить?

– Конечно! А потом я вступлю в партию, – мечта­тельно сказал наш друг. – Но это еще не скоро. Когда восемнадцать лет исполнится.

– Ничего, – решительно сказал я, – мы с Илько тоже заявления подадим.

– У вас на «Октябре» есть ячейка?

– А как же! Павлик Жаворонков, радист, – секре­тарь. Нас примут.

– Ясное дело, примут, – согласился Костя.

Некоторое время мы ехали молча. Потом я спросил:

– Костя, а самое главное, что должен делать ком­сомолец?

– Понятно что: помогать партии большевиков, быть сменой… Я так и писал в заявлении: «Прошу принять меня в ряды Коммунистического Союза Молодежи, по­тому что я хочу помогать Коммунистической партии бо­роться за новую жизнь».

«Я тоже так напишу в своем заявлении, – решил я, – «помогать Коммунистической партии бороться за новую жизнь». И еще добавлю: «за социализм».

Мы не заметили, как проехали в трамвае через весь город. Быстро перешли через реку Кузнечиху по мосту.

Тут мы попрощались с Илько. Он пошел к себе в общежитие морской школы.

Вот она, наша Соломбала! Как будто здесь ничего не изменилось. И все же какой-то новизной веяло от этих знакомых берегов, от всех этих деревянных домов, от каждого деревца и кустика.

Впрочем, ничего не изменилось, пока мы были в рей­се. Но как изменилась наша Соломбала за три года, с тех пор как над ней всколыхнулись флаги Советской страны!

Со стороны лесопильного завода, который стоял на берегу Кузнечихи, доносился непрерывный веселый шум. Там опять бойко работали рамы – огромные станки для распиловки бревен на доски. У заводского бассейна мы видели большие плоты леса, прибуксированные с вер­ховьев Северной Двины. По широкой деревянной мосто­вой на двухколесных тележках «медведках» лошади та­щили стопы чуть желтоватых, пахнущих смолой досок.

Я вспомнил слова Николая Ивановича, сказанные им три года назад в губкоме партии: «Надо промыш­ленность и транспорт восстанавливать, республике лес нужен для строительства…»

И вот лес есть! «Зеленое золото идет!» – такой за­головок я видел в губернской газете. Его будет еще больше, этого «зеленого золота», будет столько, сколько потребуется стране. Лесопильные заводы уже работают не только в Соломбале, но и в Маймаксе, Цигломени, на берегах Северной Двины выше Архангельска.

За мастерскими виднелись мачты и трубы морских пароходов, готовящихся в далекие рейсы.

На главной улице, недалеко от речки Соломбалки, строились два двухэтажных дома для рабочих завода.

– Отец говорил, что в этом доме мы квартиру полу­чим, – сказал Костя, останавливаясь и хозяйским взглядом окидывая первый дом. – На втором этаже!

– И с нашей улицы уедете?

– Ясное дело, уедем. Теперь у нас комната одна, да и та маленькая. А тут квартира – две комнаты. Скоро переедем. Видишь, уже электричество проводят.

Действительно, два монтера навешивали на ролики новых столбов электрические провода.

– А у нас еще в прошлом году электричество про­вели. Костя, а ты будешь к нам приходить, когда пере­едешь?

– Конечно, буду. Пойдем скорее!

У заводского сада мы опять задержались. Когда я уходил в рейс, в ветвях берез едва заметно проступала робкая прозелень. Сейчас весь сад был зеленый. Ма­ленькие ребятишки с детской площадки играли в саду.

У решетчатого забора был построен для игры большой пароход. На носу парохода было написано назва­ние: «Юный моряк». Ребята облепили пароход. И мне вдруг тоже захотелось забраться на палубу этого «плы­вущего» по траве корабля, подняться на мостик и дать команду в машинное отделение.

– Нам раньше таких не строили! – не без зависти сказал я.

– Раньше! – Костя усмехнулся. – А кто бы для тебя раньше стал строить?.. Смотри, и штурвальчик, и спасательные круги, и флаги есть. Как на настоящем!.. Эй, на «Юном моряке», капитаны, куда курс?

Занятые игрой, малыши не обратили на нас ника­кого внимания. Это было даже немного обидно. Но ведь эти «шпингалеты», как называл их Костя, конечно, и не подозревали, что мы только-только вернулись с моря, из настоящего рейса на настоящем пароходе.

Мы пошли дальше.

– Смотри, Костя, школа. Как там сейчас тихо!

– До сентября, – заметил Костя. – Знаешь, скоро новую школу будут строить. И новые учебные мастер­ские. Алексей Павлович говорил. Уже проекты готовы. Но к тому времени мы уже окончим школу, специаль­ность получим, дипломы…

А вот и речка Соломбалка, заполненная лодками и карбасами. Ребята, как всегда, купаются. Пожалуй, нам теперь уже не к лицу купаться в такой речонке.

– Посмотри, Костя, что ребята придумали. Колеса! И хорошо идет…

По речке плыла лодка. На ней было устроено при­способление, напоминающее колеса речного парохода.

– Изобретатели… – снисходительно произнес Ко­стя. – А ведь на самом деле быстро ходит. Хорошо придумали!

Где же теперь старая шлюпка «Молния»?

Подойдя к нашей улице, мы почувствовали знакомый запах костра и разогретой смолы.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7