Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Детство в Соломбале (№2) - Морская школа

ModernLib.Net / Приключения / Коковин Евгений Степанович / Морская школа - Чтение (стр. 1)
Автор: Коковин Евгений Степанович
Жанр: Приключения
Серия: Детство в Соломбале

 

 


Евгений Степанович Коковин

Морская школа

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЕРОЙ ТРУДА

На первой весенней рыбалке дед Максимыч просту­дился и захворал. Болезнь свалила старика в постель, и это, конечно, было для него большим горем. Обидно лежать на кровати и прогреваться малиновым чаем, когда вода в речках спала и проходит самое лучшее время рыбацкого промысла.

Течение на Северной Двине и на Кузнечихе стало совсем кротким. Начались беломорские приливы и от­ливы: каждые четверть суток вода меняет свое движе­ние – то вверх идет по реке, то вниз.

Черемуха отцвела и завязала узелки для ягод. На дальних речонках кувшинки уже распластали на вод­ной глади, словно на столе, широкие листья – зеленые блюдца. А пройдет неделя, другая – и водяные лилии раскроют свои чистые и нежные фарфоровые лепестки. Движимые беспокойным течением, будут покачивать крепкими головками ярко-желтые балаболки.

На берегах у самой воды поднялась осока. Трава эта злая, коварная: сорвешь ее – руку до крови поре­жешь. В воде частый ситник встал и укрывает в своих зарослях пугливые утиные выводки.

Птичьим пересвистом и пощелкиванием встречается утро в лесу и в прибрежных кустарниках. А вечером, когда лежишь у затухающего костра, назойливо тянется в тишине над самым ухом тончайшая комариная струна. Взмахнешь рукой – и сорвется струна, а полмину­ты спустя опять: з-з-з-з…

Ничего нет более радостного и волнующего для ры­бака, чем неожиданный и сильный, как взрыв, всплеск крупной рыбы. Тут остается только гадать: щука-зло­дейка за мелюзгой гоняется или красноперый язь на поверхности резвится?

Впрочем, дед Максимыч в таких случаях долго не раздумывал и не гадал.

– Греби, Димка, к тому берегу! – говорил он мне чуть слышно и лукаво подмигивал. – Сейчас возьмем ее, голубушку. Только тихо, не спугни!

И вот из карбаса заброшен невод. Деревянные лопаткообразные поплавки, поддерживающие сеть в воде, расположились на реке полухороводом. А в середине, там, где у невода матица, чуть покачивается главный поплав, напоминающий маленькое седло.

Мы с дедом вылезаем на берег. Дед тянет одно кры­ло невода, я – другое. Постепенно мы сходимся, тороп­ливо вытягивая сеть. Главный поплав все приближается и приближается к берегу.

– Ниже нижницу! – кричит дед и с ожесточением бросает ком глины в воду перед главным поплавом.

Это для того, чтобы рыба, испугавшись, шла наутек и попадала в матицу. А матица – такой мешок из мел­кой сетки в середине невода, из которого рыбе уже не выйти.

Вдруг бац! Вырвалась рыба из воды вверх, сверкну­ла серебряной чешуей и перелетела по воздуху через поплавки – только ее и видели.

– Ах ты, лихорадка, ушла ведь! – досадует дед, а сам, склонившись в воде, продолжает поспешно выби­рать сеть.

В крыле ему уже попалась не успевшая уйти в ма­тицу белобокая плотва. И кто-то тяжелый и сильный буравит воду – окунь, а может быть, и налим. Эх, только бы не шмыгнул под нижницу, не перепрыгнул бы через верхницу!

Разгораются рыбацкие страсти…

И все это видит и переживает дед Максимыч, хотя он сейчас и лежит на кровати под дряхлым своим полу­шубком.

Как диво дивное, стоит за окном светлая северная ночь. Наступил тот самый изумительный час, когда нет солнца, а заря заката слилась с зарей восхода. Не спится старому Максимычу. Думает он и сетует на свою болезнь. Привязалась она не в урочный час. Но все равно Максимыч ее пересилит, смерти не дастся. Добро бы год-два назад, когда жизнь была такая – хоть ложись да помирай. А теперь не то время, чтобы зазы­вать к себе старуху смертушку.

Смотри, сколько заботы о старике! Перед маем за­ходил Николай Иванович и сказал:

– Особым постановлением тебе, Андрей Максимо­вич, Советская власть установила пенсию. И за квар­тиру теперь будете платить по самой малой норме, как семья героя труда и пенсионера. Да не Орликову, пото­му что отныне этот дом ему не принадлежит, а принад­лежит коммунальному хозяйству, народу, значит.

– Ну что ж, – ответил дед, – скажи спасибо Со­ветской власти. Бывало отовсюду гнали безногого ста­рика, едва на месте сторожа-фонарщика держали, а те­перь Советская власть в герои труда произвела и пен­сию назначила. Спасибо!

Дед помолчал, с благодарностью глядя на Николая Ивановича, потом спросил:

– Ну, как дела у нашей Советской власти?

– Дел много, – ответил Николай Иванович. – Не унимаются враги. Польские паны на Украину полезли. Киев захватили. Вот с ними покончим да Врангелю шею сломаем, тогда жизнь будем устраивать. Много дела, Максимыч, очень много!

– Как не много, – согласился дед, – все разруше­но, сожжено. Война – она война и есть. Тут теперь си­ла великая нужна, чтобы все поправить.

– А у нас такая сила есть, Максимыч. Партия на­ша, Советская власть, а с ними – народ. Эта сила все свершит!

…Однажды пришло деду письмо: «Андрею Макси­мовичу Красову». И в письме: «Дорогой товарищ Красов! Комитет профессионального союза приглашает вас на торжественное собрание, посвященное Международ­ному празднику труда – Первому мая».

За всю свою долгую жизнь ни разу не был дед Мак­симыч на торжественных собраниях. Подумал: нужно идти, коли приглашают. Часа за два до начала собрал­ся и отправился.

В это время мы, ребята, наигравшись, сидели у ворот и разговаривали. Костя Чижов сказал, что морская школа для соломбальских ребят будет открыта осенью. Я показал друзьям книги, которые взял в детской биб­лиотеке. Вспоминали картину – в этот день в кино­театре «Марс» был дневной сеанс для ребят. Измени­лась наша жизнь с тех пор, как прогнали из Архангельска американцев, англичан и белогвардейцев.

Конечно, в жизни не все еще было хорошо, не все так, как нам хотелось бы. Был тяжелый двадцатый год. Дома мы ели прохваченную морозом водянистую кар­тошку и хлеб с мякиной. Штаны у меня были, как гово­рится, заплата на заплате, а сапоги совсем развали­лись и «просили каши». У Кости Чижова и у Гриши Осокина одежда была не лучше моей.

И все-таки мы чувствовали себя почти счастливы­ми. А Костя постоянно говорил:

– Погодите, не вдруг Москва строилась!

Вдруг к нашему дому подкатили дрожки.

Возница, не сходя с дрожек, говорит нам:

– Позовите-ка товарища Красова!

– Дедушку, что ли? – спрашиваю я. – Его дома нету, на собрание ушел.

– А какой он на вид? Может быть, я его догоню и хоть полдороги подвезу.

– Догнать его очень просто, а узнать еще легче. На деревянной ноге он, старый и седой весь.

Возница погнал лошадь и настиг деда Максимыча на полпути, уже у Кузнечевского моста.

– Садись, дедушка!

– Я так дойду. Непривычно на легковых кататься. Поспешай по своему делу.

– Так у меня и дело – тебя на собрание доставить.

– Меня? – Дед усмехнулся и махнул рукой. – Обо­знался ты, милый.

– Нет, не обознался. Ты – Андрей Максимович Красов?

– Я.

– Тогда залезай поскорее. Мне еще надо за пред­седателем потом поехать.

Влез дед на дрожки и сам не верит тому, что про­исходит. Ведь вот так, из таких же дрожках, Орликов еще полгода назад катался. А теперь едет на них, как хозяин, дед Максимыч.

Огляделся старик. Знакомых нет. Приметил вдали заводские трубы. Стоят мертвые, не дымят. Пароходы у причалов на приколе – жизни на них не видно.

Дед Максимыч тяжело вздохнул.

– Что вздыхаешь, дедушка? – участливо спросил возница.

– Дак как не вздыхать! Суда-то без ремонта стоят, а на носу навигация. Все порушено, все разорено. Труд­но поправиться!

– Поправимся, дедушка, встанем на ноги, дай срок! Не тужи – завтра праздник. Вот на собрании все ска­жут, как восстанавливать будем.

Приехал Максимыч на собрание, прошел в зал и сел на заднюю скамейку. Недолго посидел – попросили его поближе пройти, и не в первые ряды, а прямо на сцену пригласили. Усадили смущенного деда за стол, покрытый красной материей. Не успел он опомниться и разглядеть сидящих с ним в президиуме, как слы­шит – председатель собрания говорит:

– На нашем собрании присутствуют старейшие моряки Архангельского порта Иван Васильевич Кули­ков и Андрей Максимович Красов.

В зале моряки так захлопали, что и голоса предсе­дателя не стало слышно. Видит Максимыч: сидящий с ним рядом человек поднялся. Посмотрел дед ему в ли­цо. О, да ведь это же и есть Иван Васильевич Куликов, машинист, с которым Максимычу когда-то целую нави­гацию на одном судне плавать пришлось! Постарел-то как, приятель!

По примеру Куликова поднялся со стула и дед Мак­симыч, разволновался, смотрит в зал на приветствую­щих его моряков и ничего не видит. Слезы, неждан­ные стариковские слезы застилают глаза и катятся по морщинистому лицу на усы и бороду.

Садится дед Максимыч, наклоняет пониже голову, чтобы не видели люди его небывалой слабости, и ду­мает: «До чего же ты, боцман, остарел! Слезу за глаза­ми держать не можешь… Опозорился перед народом…»

…А три дня назад приходил доктор и осматривал деда. На своем веку Максимыч не лечился у докто­ров. В больнице только один раз побывал, когда ногу ампутировали. Докторам платить нужно, а этот ничего не потребовал, выписал микстуру и, кроме того, заявил:

– Пришлем к вам на днях человека. Он мерку сни­мет, и закажем вам в Петрограде протез с металлическими шинами. Ваша деревяшка неудобна и даже вредна.

– А по какой же это будет цене? – полюбопытство­вал дед Максимыч.

– Вам, как инвалиду-пенсионеру, потерявшему но­гу и трудоспособность на работе, протез будет изготов­лен бесплатно.

Как потом стало известно, доктора вызывал отец Кости Чижова, узнавший от сына о болезни деда.

Сколько забот о старике, сколько почета! Ничего похожего не знал Максимыч раньше, и ни за что на свете не хочет он теперь помирать, когда такую спра­ведливую жизнь Советская власть налаживает. Жить захотелось, как никогда еще, кажется, не хотелось. И вдруг – болезнь, несносная, простудная, да еще в такое время, когда на рыбалку нужно ехать, натуру рыбацкую потешить, душу отвести.

Лежит дед и вздыхает, досадуя на свою старость и на свою болезнь. А за окном проходит тихая и прозрач­ная, с запахами недалекого моря величественная север­ная ночь.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Я – ЧЕЛОВЕК!

На берегу Юроса, у устья речонки Еловуши, на лю­бимом месте ночевок деда Максимыча, горел огромный костер. Даже по пламени костра, метавшемуся широко и высоко, опытный соломбальский рыбак или охотник сразу бы сказал, что Максимыча тут нет. Дед не лю­бил большого огня. Опасно – лес можно поджечь. Да и к чему большой костер? Варка на нем плохая, балов­ство одно.

Деда и в самом деле на этот раз на рыбалке не бы­ло. Хотя он уже и пересилил болезнь, выезжать ему доктор пока не советовал.

У костра сидели три, конечно, бывалых и, конечно, опытных рыбака: я, Костя Чижов и Гриша Осокин.

Такой костер распалил Гришка. Разумеется, я про­тестовал, но стоило мне отвернуться в сторону, как Гришка, этот младенец в рыбацком деле, снова подбро­сил в огонь охапку сучьев. Пламя взметнулось вверх, а Гришка прыгал и визжал, как сумасшедший.

– Не смей баловаться! – сказал я строго. – Тут до избушки лесника рукой подать. Заметит – худо нам будет!

– Не заметит. Да и чего бояться, река рядом. Ми­гом весь костер в воду.

– Он злой, говорят, этот лесник, – сказал Костя. – Как его зовут?

– Григорием.

– Мой течка, значит! – обрадовался Гриша. – Я никогда его не видел. Правда, что он безрукий?

– Ну да, однорукий. А только он одной рукой делает больше, чем другой двумя. Избушку один по­строил, огород раскопал, рыбу ловит, птицу на лету из двустволки бьет.

– Как же он на лодке-то гребет?

– А он не гребет – галанит. У него на корме ук­лючина. Одним веслом с кормы как начнет в ту да в другую сторону крутить, что твой винтовой катер гонит…

– Чего рассказываешь! – пренебрежительно прервал меня Гриша. – Не знаю я, что ли, как галанить нужно! У нас Сашка так галанит, что твоему Григорию не угнаться. Обставит как дважды два!

Я знал, что Гришка Осокин хвастается и привирает. Может быть, его брат Александр и умеет галанить, но только ему до лесника Григория в гонке все равно, что пескарю до щуки.

– А сколько ему лет, Григорию? – спросил Кос­тя. – Очень старый?

– Сказал тоже – старый! Бороды нету и морщин нету. Молодой еще и здоровый. Только руку на герман­ской войне потерял. Теперь вот и живет один и зиму и лето тут, в глуши. Дедушко рассказывал – горе у него какое-то в жизни. Невеста, кажется, от него отказалась, когда он в деревню с войны без руки воротился.

– Дура… – угрюмо заметил Костя.

– Ясно дело, не умная. Дедушко говорит, он чело­век самостоятельный, со смекалкой, и рука хоть и одна, а золотая. Что хочешь смастерит. А невеста у него доч­ка ижемского богатея была, с норовом. Да и батька у нее не захотел зятя безрукого.

– Потому, наверно, он и зол теперь на людей, – задумчиво предположил Гриша.

– Не знаю… все бывает.

Наступило молчание. Я думал о Григории, о красивом и сильном человеке, о его несчастливо сложившейся судьбе. Вероятно, о том же думали и Костя, и Гриша. Костер прогорал, пламя стало совсем маленьким, чуть заметным. Гриша, не вставая с места, осторожно поло­жил на огонь две небольшие сухие ветки. Наверное, ему уже надоело любоваться высоким пламенем, или после разговора о Григории он не хотел досаждать че­ловеку, которому поручено охранять лес.

– А может, так и лучше получилось, – неожиданно произнес Костя, поднявшись и стряхивая со штанов пе­сок и травинки. – Я, например, был бы большой, ни за что бы на дочке кулака не женился, да еще на такой, которая заодно с батькой. Кулаки в деревне – это те же буржуи, против бедняков и Советской власти идут.

– Конечно, ему теперь лучше, – согласился Гри­ша. – Живет себе один, хочет – рыбу ловит, хочет – на охоту идет или купается целый день. Никто не ме­шает. А что, ребята, не выкупаться ли нам еще разок?

– Еще волосы не высохли, – сказал Костя и взгля­нул на меня. – Вот сетки бы посмотреть.

Сети впервые в жизни доверены мне дедом. Не хуже заправских рыбаков загородили мы ими устье Еловуши, предварительно забив колья. Тут уж, само собой понят­но, всем распоряжался я. И ребята полностью призна­вали за мной это право.

– Рановато, – сказал я и для убедительности по­смотрел на солнышко. Так делал дед Максимыч, опре­деляя время.

Однако меня самого давно терзало жгучее любопытство. Подождав для важности еще минут пять, я сказал:

– Сейчас, пожалуй, пора. Сталкивай карбас! Вишь как обмелел, вода здорово падает.

Добыча оказалась невелика, но обижаться не прихолилось. Даже с дедом у нас и то порой улов бывал скупее.

А Гриша был просто в восторге. Таких крупных подъязков и окуней он видел лишь на базаре. Раньше он ловил только на удочку ершей, сорожек и окуньков величиной чуть побольше пальца.

Мы снова выбрались на берег, подвесили над кост­ром котелок с водой для ухи и принялись чистить оку­ней. Всем рыбакам известно, что из окуней уха бы­вает самая крепкая, наваристая и вкусная.

Когда наши окуни исчезли в кипящей ключом воде, мы снова уселись в ожидании ужина.

Начинало вечереть. Солнце клонилось к лесу. Вете­рок, который днем приносил прохладу, совсем стих, и появились комары. Пришлось в костер подбросить сы­рых веток, чтобы было побольше дыма, – испытанное средство против комаров.

– Костя, когда же мы в морскую школу пойдем? – спросил я. – Откроется она или нет?

– А как же! Первого сентября начнутся занятия, тогда и пойдем. Сейчас там ремонт идет и наши заяв­ления разбирают.

– А примут нас? – снова спросил я, на этот раз с опаской.

– Примут, не бойся.

– И плавать сразу?

– Ну, плавать не сразу. Сначала устройство паро­хода и машину изучать будем. Физику, геометрию ста­нем проходить, механику всякую.

– Не всякую, а пароходную, – вставил Гриша.

– Ладно, не учи, знаем…

– Ну да, пароходную, – не унимался Гриша. – А какую еще! Нам ведь Николай Иванович говорил. Па­роходную механику и… как это… ну, металлов…

– Технологию металлов, – сказал спокойно Ко­стя. – А потом еще практика в мастерских каждый день. И потом уж на суда, в плавание.

– И нет, и нет, и нет! – закричал Гриша, обрадо­ванный тем, что знает лучше Кости. – Потом еще не в плавание, до плавания еще далеко. До плавания еще на судоремонте будем работать!

– На судоремонте зимой, а летом в плавание.

Костя подошел к костру и стал снимать котелок с ухой.

Я достал из корзины ложки, хлеб и соль. По рыбац­кому правилу осторожно вытащил ложкой из котелка всю рыбу и сложил ее горкой на чистенькую деревян­ную дощечку, до белизны выскобленную ножом и вы­мытую с песком в реке. Рыбу в горячей ухе оставлять нельзя – разварится, и тогда крохотного кусочка не найдешь.

Гриша уже занес ложку над котелком, как вдруг Костя насторожился и прошептал:

– Тс-с… ребята, что это такое? Смотрите!

Он показывал рукой на кусты можжевельника, рос­шие на опушке леса. Я оглянулся и увидел, как кусты пригибались и снова выпрямлялись. Кто-то в них скры­вался.

– На человека не похоже, – тихо сказал Костя, – шерстистое что-то, но и не зверь – велик больно. Бе­жим, ребята, в обход!

– А вдруг медведь? – опасливо спросил Гриша.

Но Костя лишь отмахнулся: «Какой там медведь!» – и стремглав понесся к опушке, показывая нам рукой, чтобы бежали в обход справа.

Мы с Гришей переглянулись: Костя побежал – нам трусить было стыдно. И мы тоже бросились к лесу.

«Если медведь, – мгновенно вспомнил я, – значит, нужно что есть силы закричать, если, конечно, он тебя не видел. Испугается – и убежит. А если он первый увидит, тогда стой как истукан и не шевелись!»

Об этом я знал из рассказов деда Максимыча. Одна женщина в Поморье встретилась с медведем в лесу и обмерла. Даже крикнуть не могла. Стоит и ни рукой, ни ногой двинуть не в состоянии. Это ее и спасло. Мед­ведь подошел, обнюхал одежду, да и ушел восвояси. Женщина в становище вернулась совсем седая.

Я бежал, и сердце у меня колотилось часто-часто. Костя все-таки смельчак, ничего не боится.

В зарослях можжевельника я остановился, перевел дух, огляделся по сторонам. Невдалеке мелькнула голо­ва Кости, и послышался его крик:

– Димка, сюда!

Потом еще громкий голос Кости:

– Стой! Не бойся, не задену!

Я выскочил из кустов на поляну и увидел Костю. Но он был не один. Перед ним стояла какая-то очень странная, неуклюжая фигура. Конечно, это был чело­век, ростом ниже моего приятеля. Но что за смешная и непонятная одежда у этого человека!

Приближаясь и внимательно разглядывая незна­комца, я, наконец, догадался, что на нем был надет совик из оленьей шкуры. Такую одежду без застежек, надеваемую через голову, носят жители Крайнего Се­вера. Капюшон совика, спущенный на затылок, откры­вал небольшую голову с черными блестящими прямы­ми волосами, на вид очень жесткими. Лицо было мальчишеское, удивительно худое и скуластое. Глаза ма­ленькие и испуганные, как у пойманного зверька.

Следом за мной подбежал Гриша. Незнакомец от­ступил на полшага назад, видимо, остерегаясь, чтобы его не окружили и не напали сзади. Глаза его были на­стороженными.

– Ты откуда? – спросил Костя. Было похоже, что он задает этот вопрос вторично.

Незнакомец не ответил и сделал еще полшага назад, потому что Костя чуть подвинулся к нему.

– Ты не бойся, – снова заговорил Костя, – мы тебе ничего не сделаем.

Молчание. И снова быстрый, оценивающий наши силы взгляд маленьких беспокойных глаз.

– Ага, я знаю! – крикнул Гриша. – Это самоед. У него и одежда самоедская, малица.

При этих словах маленький странней незнакомец словно выпрямился, поднял голову и сказал тихо, но резко и с достоинством:

– Нет. Самоедами нас зовут нехорошие люди. Я – ненец. По-нашему это значит: я – человек!

– Правильно, человек, – дружелюбно сказал Ко­стя. – И мы тоже люди. Почему же ты нас боишь­ся?

Маленький ненец подумал, потом, глядя Косте пря­мо в глаза, ответил:

– Русские – нехорошие люди.

Костя рассмеялся:

– Кто это тебе сказал? Все русские нехорошие?

– Нет, не все, Петр Петрыч очень хороший, и Гри­горий очень хороший… и дядя Матвей тоже. И есть еще один русский, очень-очень хороший. Только я его ни­когда не видел.

Незнакомец оказался не таким уж молчаливым.

– Кто же этот русский?

– Не скажу.

– Почему?

– Петр Петрыч сказал, и за это его убили.

– Какой Петр Петрыч?

– Очень хороший Петр Петрыч. Художник.

– Кто же его убил?

– Инглиши.

– Так то инглиши, а мы – русские. Зачем же нам тебя убивать?

Все еще посматривая на нас с недоверием, ненецкий мальчик сказал:

– С инглишами тогда у нас в тундре и русские были.

– Вот ты какой чудной! Будто только что с луны свалился. Те русские были да сплыли. Раз они вместе с инглишами – значит, контра, народные предатели.

Незнакомец ничего не сказал. Может быть, он не понял того, что говорил Костя. Мы стояли по-прежнему: Костя, я и Гриша рядом, а маленький ненец перед нами в трех шагах. Я успел рассмотреть его. Совик у него был старый-престарый, грязный, ободранный.

– Теперь ни инглишей, ни американцев, ни бело­гвардейцев больше здесь нету, а есть Советская власть. Понял или нет?

Костя замолчал, обдумывая, как бы получше, понят­нее все объяснить. Я смотрел то на Костю, то на ненца, и вдруг у меня мелькнула смутная мысль.

– Послушай, Костя, – сказал я, – а что если спросить, знает ли он Ленина?

Ненец прислушался и просиял:

– Ленина?

– Да, – сказал Костя, оживившись. – Ты знаешь, кто такой Ленин?

В первый раз ненецкий мальчик радостно и довер­чиво улыбнулся нам. Глаза его расширились, словно он увидел что-то долгожданное, родное.

– Ленин знаю, Ленин – очень-очень хороший не­нец. Ленин любит ненцев. Но Петр Петрыч сказал, что Ленин хороший, и Петр Петрыча за это инглиши убили.

– Ну вот видишь, а ты нас боялся. Мы вместе с Лениным, и Ленин вместе с нами… Как тебя зовут?

– Илько.

– Илько… Илья, что ли?

Ненецкий мальчик кивнул и подтвердил:

– Илья.

– Постой, а ты говорил про какого-то Григория. Это лесник, что ли, вот там в избушке на берегу жи­вет? Одной руки у него нету…

– Да, да, да, – быстро заговорил Илько, продол­жая улыбаться. – Я у Григория живу. Очень хороший Григорий.

– Ну, конечно, лесник, – сказал Костя. – А дядя Матвей какой?

– Дядя Матвей, кочегар с парохода «Владимир». Он в Соломбале живет. Ты знаешь, где Соломбала?

Костя засмеялся:

– Еще бы не знать! Да мы все из Соломбалы! И сейчас все в Соломбале живем.

– Правда, в Соломбале? – обрадовался Илько. – И дядю Матвея знаете?

– Нет, Матвея мы не знаем. Мало ли Матвеев в Соломбале!

Глаза у Илько вдруг снова расширились. Он как будто что-то вспомнил и опять заулыбался. Хлопнул себя по голове и даже подпрыгнул от радости.

– Правильно, правильно ты сказал – мало ли Мат­веев! Не дядя Матвей, а дядя Матвеев!

– Это как же: не дядя, а дядя? – не понял Костя.

Зато понял я и объяснил:

– Это не имя, а фамилия. Не Матвей, а Матвеев. Он забыл, перепутал. Ты знаешь, Костя, какого-нибудь кочегара Матвеева в Соломбале?

Костя подумал и потом сказал:

– Нет, не помню. А зачем тебе этот Матвеев? От­куда ты его знаешь?

– Матвеев хороший, он помог мне убежать с па­рохода «Владимир» от инглишей.

– Помог от инглишей убежать? Значит, в самом де­ле хороший. Ну, ничего, Илько, мы тебе поможем разы­скать Матвеева. В Соломбале это нам раз плюнуть, если фамилию знаем. Найдем твоего Матвеева!

Тут мы вспомнили о нашей окуневой ухе и поспе­шили к костру, позвав с собой Илько. Он, должно быть, наконец, поверил, что ничего плохого мы ему не сде­лаем, и охотно пошел с нами.

Уха совсем остыла, и костер погас. Только тлеющие угольки удивленно посматривали из-под пепла на но­вого нашего товарища. Гриша занялся разжиганием костра, а Костя спросил у Илько:

– Как же ты сюда попал из тундры?

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ИЛЬКО

Илько жил далеко-далеко, за рекой Печорой, в тундре. Его отец был пастухом у богатого оленевода Теняко. Жилось плохо, в холоде и голоде, в постоянных кочевых переездах. Хозяин оленьего стада, которое пас отец Илько, был жадный и жестокий человек. Отец страдал тяжелой болезнью желудка, а Теняко знать ни­чего не хотел ни о каких болезнях и только посмеивал­ся. Его батрак худо смотрит за оленями, значит, он лентяй. А лентяев не нужно. А если у тебя и на самом деле болезнь, значит, и есть мясо тебе не нужно и жить на свете не нужно. Больной должен умирать. Так гово­рил, посмеиваясь, богач оленевод Теняко.

Однажды в стойбище из далекого селения Пустозерска приехал русский человек. Люди окружили его – думали, что русский привез спирт, чай, порох и дробь. Зачем приезжать русскому, если он не хочет выменять у жителей тундры на свои товары шкурки красивых песцов!

Но спирта, чая и пороха у русского не оказалось. Узнав об этом, Теняко разочарованно посмотрел на русского и ушел к себе в чум, даже не осведомившись, зачем же приехал гость из Пустозерска.

Русский поселился в чуме отца Илько. Звали его Петр Петрович, а занимался он делом, казавшимся для жителей тундры, по крайней мере, странным: рисовал на полотне красками. Он рисовал бескрайние снежные просторы тундры, высокое небо, островерхие чумы и оленьи упряжки.

Илько любил смотреть, как рисует Петр Петрович. Художник казался ему волшебником.

Вначале на холсте ничего нельзя было разобрать. Потом в густых мазках белил начинали проступать тени, снег чуть синел, небо оживало и становилось по­хожим на настоящее. Каждый мазок усиливал впечат­ление. Расплывчатые, неопределенные фигурки на холс­те постепенно превращались в оленей, тоже словно в живых, настоящих.

Наблюдая за работой художника, Илько волновал­ся. Он уже ощущал радость творчества, хотя ни разу не брал в руки кисть. Он чувствовал, что краски, цвета, оттенки, свет и тени – все это будет подчиняться и его желаниям, его рукам.

Мысль о том, что он возьмет кисть и перенесет крас­ки с палитры на холст, – эта мысль даже пугала его. Она казалась Илько дерзкой и неосуществимой.

Петр Петрович замечал, что мальчик почти не от­ходит от него. Однажды он спросил:

– Хочешь, Илько, я научу тебя писать красками?

Илько смутился и ничего не сказал. Мог ли он меч­тать о таком счастье!

– Кто знает, – продолжал Петр Петрович, – мо­жет быть, из тебя выйдет настоящий художник. Будет время – и у твоего народа появятся ученые и писатели, художники и архитекторы, не будет в тундре шаманов, а будут учителя и врачи.

Илько не понимал тогда, о чем говорил Петр Петрыч, как он называл русского человека.

Петр Петрыч и Илько подружились. И когда худож­ник стал собираться в обратный путь, он попросил отца Илько, чтобы тот отпустил мальчика на время с ним в Пустозерск.

Живя в Пустозерске у Петра Петрыча, Илько учил­ся говорить по-русски, привыкал к новой, необычной для него жизни в просторной деревенской избе.

Петр Петрыч жил не так, как жил отец Илько. Отец любил чай и выпивал по пяти, а иной раз и по десяти кружек. Еще больше любил отец водку. Петр Петрыч водку совсем не пил, а чаю выпивал одну кружку.

Отец ел сырое оленье мясо, и Илько ел сырое мясо. В доме, где жил Петр Петрыч, была печка, в которую ставили горшки с мясом или с рыбой.

Отец не любил Теняко, хозяина оленьих стад, но боялся и слушался шамана. Петр Петрыч называл Те­няко кулаком, а шамана – обманщиком и говорил, что их обоих полагалось бы прогнать из тундры.

На Север Петр Петрович приехал не по своей во­ле – сюда его выслало царское правительство за то, что он состоял в подпольной революционной организации. Из рассказов художника Илько уяснил, что царь счи­тается самым главным в России, что в России тоже есть богачи – такие, как Теняко. Но есть люди – боль­шевики, которые идут за бедняков и которые скоро про­гонят царя и всех богачей.

Почти полгода прожил Илько у Петра Петрыча. Он уже разговаривал с художником по-русски и учился рисовать. А Петр Петрыч говорил, что будет обучать Илько читать книги и писать карандашом на бумаге.

Когда стало известно, что стада Теняко останови­лись невдалеке от Пустозерска, Петр Петрыч и Илько отправились в тундру. И тут они узнали печальную но­вость: отец Илько несколько дней назад умер.

Горько плакал Илько, и теперь ему уже ничего не оставалось делать, как снова вернуться с Петром Пет­ровичем в Пустозерск. Жили они так вдвоем еще два года – охотились, ловили рыбу, выезжали далеко в тундру. Илько научился и читать и писать, но больше всего он любил рисовать.

Петр Петрович говорил:

– Подожди, Илько, придет время – поедем с то­бой в большой город. Выучишься, приедешь в тундру учителем, будешь маленьких ненцев обучать грамоте.

И казалось, что такое время наступает, потому что стал Петр Петрыч готовиться к отъезду. Но вдруг на Печоре появились американцы и англичане. Они при­плыли сюда на больших военных кораблях.

Если раньше русские торговцы поили ненцев-про­мышленников водкой и обжуливали их на обмене пес­цов, то американцы и англичане силой заставляли от­давать дорогую пушнину. Когда Ефим Лаптандер не за­хотел отдать добытых им песцов, его пристрелили.

Однажды чужеземцы в сопровождении русских бело­гвардейцев пришли в избу, где жили Петр Петрыч и Илько. Они перерыли все вещи, кричали на Петра Пет­рыча, угрожая ему пистолетами, а потом забрали с собой всю этюды, картины и книги. Когда инглишн оставили дом, Петр Петрыч сказал:


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7