Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сыны Зари

ModernLib.Net / Зарубежная проза и поэзия / Кертис (I) Джек / Сыны Зари - Чтение (стр. 3)
Автор: Кертис (I) Джек
Жанр: Зарубежная проза и поэзия

 

 


      Кэлли вышел из комнаты, чтобы взять пива. А когда он снова появился, Элен вернулась к началу неоконченной фразы, будто подхватила петли в вязанье.
      – Я помню даже выражение твоего лица, когда ты говорил это. Я помню твою улыбку. Помню твои рассуждения, все эти избитые клише: джунгли, хищник, жертва, захват, убийство... О, как тебе все это нравится! Любимая тобой таинственность. Этакий любимый вкус и запах... – Элен запнулась. – Мне бы...
      – Тебе бы следовало сказать все это немного раньше, – проговорил за нее Кэлли.
      – Да. Но ты ведь толкуешь о перемене. В тебе она, кажется, произошла. – Некоторое время оба они молчали, а потом Элен уточнила: – Ведь так?
      Она немного подождала. Кэлли по-прежнему потягивал пиво. Был воскресный день, что-то около половины третьего, в это время они вполне могли бы оканчивать запоздавший второй завтрак. И как раз когда она направилась к двери, зазвонил телефон. Элен приостановилась в дверях.
      – Вот видишь? – сказала она.

Глава 6

      В иных обстоятельствах Пегги Харрисон было бы не по себе: полицейский участок, комната для допросов, легавый, задающий ей вопросы, женщина-полицейский, молча ведущая запись в уголке, но вообще-то присутствующая здесь, чтобы приглядывать... За кем? За ней? За этим парнем? Доусоном? За ними обоими?
      Семья Пегги жила на юге Лондона, мужчины в ней частенько конфликтовали с законом. Пегги росла, насмехаясь над легавыми, но и побаивалась их. Однако сейчас она была так огорчена и потрясена, что даже не замечала, где оказалась. А Доусон тем временем спрашивал ее о Чарльзе Риче:
      – Ну, вам-то от него хватало беспокойства, а?
      Пегги время от времени прикладывала сигаретку к губам, втягивая в себя тоненькие струйки дыма быстрыми равномерными глотками.
      – Да, в общем, нет. Он, знаете ли, занимался этим больше на стороне, чем на работе. Ну скажет что-нибудь похабное: разные там намеки, двусмысленности и все такое. Иной раз пощупает меня в упаковочной комнате или шлепнет по заднице, но до дела так никогда и не доходило. Это слишком для такого чертова сноба.
      – Ну и много их у него было? Таких делишек на стороне, а? – спросил Доусон слишком ничего не значащим тоном, чтобы это могло замаскировать его интерес.
      – У него была какая-то Джоанна, часто звонила по телефону. Она из Лондона, но откуда именно, я не знаю. Потом была еще такая деревенская телка, звонившая ему из-за города. Клара. – Пегги попыталась изобразить сельский говорок: – Джоанна и Клара. – Она засмеялась. – А он еще, знаете, любит поохотиться за птичками. Появляется в понедельник, где-то к обеду, и принимается болтать о том, сколько раз он кончил. Жаль, что до сих пор не свернул свою чертову шею.
      – Итак, он вам не нравится, – подытожил Доусон.
      – Это моя работа, – пожала плечами Пегги. – Хочешь не хочешь, приноравливайся.
      – А к Линде он никогда не подкатывался?
      – Думаю, он ей говорил, что у нее отличные сиськи или что-нибудь в этом роде. Но Линду этим не проймешь.
      – Значит, ей он тоже не нравился?
      – Да он слизняк какой-то.
      Доусон до этого стоял в углу, опершись о стену и скрестив руки на груди. Теперь он пересек комнату и уселся напротив Пегги. Их разделял простенький, порядком исцарапанный сосновый стол. У Пегги было узкое лицо, она странным образом походила на птицу. Когда Доусон сел, она посмотрела куда-то в сторону от него и слегка опустила голову. Доусону показалось, что она как бы закрылась от него крылом.
      – А как насчет этого, Пегги? – И чуточку выждав, Доусон добавил: – Этого барахлишка в ящике ее стола.
      – Я не знаю. – Доусон попытался расшифровать волнение в ее голосе. – Не знаю, для чего все это было...
      – Мини-юбка, пояс с подвязками, этакие эротические чулочки...
      Пегги покачала головой и расплакалась. Пытаясь остановить слезы, она кусала губы.
      – Но ведь должен же в этом быть какой-то смысл, а? – сделал Доусон еще одну попытку. Он подбросил ей версию вполне в русле того, что она сама говорила раньше: – Линда ведь, бывало, задерживалась в конторе в какие-то вечера, оставалась там после вашего ухода.
      – Она ходила в вечернюю школу. – И рассерженно добавила: – Хотела научиться лучше печатать. – Взяв еще одну сигарету, она позволила Доусону зажечь ее. Наконец Пегги сказала, прикладывая сигарету к губам: – Я не... я не могу сама этого понять. А сколько там было в ее банковской книжке?
      Ответив ей, Доусон решил, что пора поднажать.
      – Так что бы это могло такое быть? Проституция?
      – Нет.
      – Может быть, она пользовалась служебным телефоном, давала этот номер, может быть...
      – Нет, нет!
      – ...просила звонить ей после шести, имела по нескольку встреч... Ну, сколько? Скажем, две-три за ночь, пока ей не надо было возвращаться назад на...
      – Нет! – взвизгнула Пегги. Она впилась взглядом в Доусона, ненавидя его и в то же время думая, а вдруг он прав.
      – Ну а что же тогда? – Его голос был спокойным, словно истина уже стояла у порога и оставалось только ее уговорить пойти в комнату. – Этот наряд... чего ради он был в ящике ее стола?
      Пегги кивнула. Это могло означать: да, наряд был, ведь так же? Вещи были, спору нет. Как будто то, что произошло, все то, о чем они раньше говорили, как-то противоречило этому! Как будто по поводу содержимого запертого ящика в столе Линды можно было спорить! Пегги признавала: «Да, вещи там были». Но она не сказала: <<И я знаю почему". Нет, она не знала, и Доусон понял это.
      После такого признания Пегги получила право сама задавать вопросы. Теперь ее отношения с Доусоном стали дружественными и доверительными. И поскольку ни у одного из них ответов не было, она могла задать те же самые вопросы, которыми Доусон терзал ее всего минуту назад.
      – Почему? Чего ради? Они жили очень счастливо. В прошлом году мы вместе отдыхали, вчетвером. Они женаты не так давно, и она не могла... Я хочу сказать, что Пит не отходил от нее, он приносил ей разные напитки, не выпускал ее руку из своей, и она к нему так же относилась. С какой бы стати она...
      Это воспоминание вызвало у нее вопрос, о котором она раньше не думала. Это был ее личный вопрос. Она остро взглянула на Доусона, и ее глаза заблестели от страшной догадки, потому что она уже знала, каким будет ответ.
      – Ему придется это узнать, да? Питу?
      Доусон выдержал ее взгляд, но ничего не сказал.
      – О Господи! – воскликнула Пегги и отвернулась.

* * *

      Эрик Росс приставил ступню боком к нижней части двери, около петли, и сильно толкнул. Дверь была заперта, но он знал, что она подается внутрь помещения. Ему пришлось потратить совсем немного времени дня три назад, чтобы выдернуть заржавленные шурупы из петель, а потом на всякий случай затолкнуть их обратно в прогнившие отверстия. Это, возможно, было перестраховкой, но не стоило сокращать шансы на успех. Дверь заскрежетала по обломкам битого камня.
      Он осторожно подтолкнул ее, освобождая достаточное пространство чтобы согнувшись пройти внутрь. А оказавшись там, сразу же водворил дверь на место.
      Этот дом долгие годы стоял заброшенным. В нем царил запах гниения и, помимо этого, чего-то кислого – этакий аромат безнадежно испорченных вещей. Росс карабкался с этажа на этаж. Более чем в половине стальных рам стекла были выбиты. На бетонном полу, там, где демонтировали станки, зияли ямки. На одной лестничной площадке был небольшой кабинет со стеклянными стенами, совершенно пустой, если не считать нескольких стальных шкафов да еще плаката-календаря с девушкой, улыбавшейся и нацелившей прямо на него голые груди. Ее ладонь с игривой застенчивостью чашечкой накрывала место между ног. На все остальное, мол, вы можете полюбоваться, а там – нельзя, запрет.
      Еще три этажа – и он остановился. Там было окно в форме высокой арки с изъеденной ржавчиной рамой. Стекло сохранилось только в верхней ее части. Он поставил на пол сумку и выглянул наружу. В шестидесяти футах под ним и в футах тридцати от этого дома тянулись четыре заброшенные железнодорожные колеи с бурыми от бездействия рельсами и высокой травой между шпалами. Дальше виднелись колеи для сортировки и паровозное депо. Потом – основная станция. Пассажиры торопливо поднимались и спускались с платформ, садились на поезда. Зал ожидания был битком набит людьми. Они покупали билеты или газеты, изучали расписание поездов, пили у входа в кафетерий и в пивную, ожидали чьего-то приезда или собственного отъезда...
      И у всех было какое-то свое прошлое. У всех были знакомые, у всех был вот именно этот миг в их жизни. Но Росс ничего такого не думал. Он смотрел на них, словно выбирал покупку. Зал задержал его внимание лишь на мгновение. Он наклонился и быстро смонтировал винтовку, особенно даже не концентрируясь на этом занятии, а потом посмотрел на свои часы. Люди спешили по самой ближней к нему платформе, заглядывая в вагоны в поисках свободных мест. Идеальная ситуация.
      Какой-то мужчина, с черным портфелем, рысцой бежал через зал к турникету, где он показал свой сезонный билет, и бросился дальше, к поезду. Росс поднял винтовку и слегка высунул дуло в третью вертикаль оконного проема, где был подоконник, чтобы упереть локоть. Он обвел взглядом платформу. В телескопическом прицеле появился молодой человек с футляром для какого-то музыкального инструмента. Росс подержал его в прицеле, пока человек не вышел за пределы удобного сектора огня, подыскивая себе место в переднем вагоне.
      Вот через перекрестье прицела прошла девушка, а потом вернулась назад. На ней были юбка с жакетом, волосы перехвачены заколкой, а через плечо висела на ремне довольно дорогая сумка. Росс отвел от нее прицел: он видел сообщения о смерти Линды Боумэн и обратил внимание на сходство имени девушки с именем его дочери. Это не понравилось Россу, посчитавшему подобное совпадение дурным знаком.
      А тот мужчина, с черным портфелем, показался в окне вагона где-то посередине состава, даже заметно подальше. Устроившись на своем месте, он повернул лицо в сторону высоких заброшенных зданий к югу от станции. Как раз в это мгновение состав медленно тронулся.

* * *

      – Она ничего не знала.
      Кэлли собирался позвонить кому-то, но, когда вошел Доусон, он опустил трубку.
      – Что-что?
      – Я только что говорил с другой секретаршей. Ну, с этой Пегги Харрисон. Она ничего не знала.
      – Этим ты меня не удивил, – вздохнул Кэлли. – Нам придется еще разок повидаться с ее мужем.
      – Нам?
      – Ну одному из нас. – И видя, что Доусон пристроился на углу его стола, Кэлли добавил: – Я собирался позвонить.
      – Так давай. – И Доусон локтем подтолкнул к нему телефон. – Чепуха это все, как думаешь? Ты и сам это говорил. Если бы она у кого-то там стояла на дороге, у какой-нибудь другой сучки, ее бы возможно, просто отметелили хорошенько. Нет, это не то. И как бы там она ни использовала свое игривое нижнее бельишко, это ведь не могло стать достаточно серьезной причиной, чтобы кто-то взял да и прострелил ей сиськи посередине Оксфорд-стрит.
      – И все же мы должны это узнать.
      – О, разумеется! Думаю, ее муженек напрасно горевал и бился головой о стену. Они ведь делают из нас, мужиков, клоунов, а? – Доусон покачал головой и снова толкнул локтем телефон. – Ну, ты собираешься звонить, куда хотел?
      Кэлли ничего не ответил, и Доусон сам потянулся к телефону, но не успел он коснуться его, как раздался звонок, и Кэлли снял трубку. Было ясно, что голос с другого конца провода просто сообщает информацию, не ожидая никакого ответа. Кэлли только вставлял вереницу коротких «да», «да», «хорошо», «да», а в конце – «когда». Все это длилось с минуту. Потом Кэлли встал, стянул свою куртку со спинки кресла и сказал:
      – Мы получили еще один труп.
      Он произнес это тихо, как будто разговаривал сам с собой. Конечно, Майк Доусон мог бы сказать: «Я ведь тебе говорил!» Но вместо этого он сказал:
      – О Господи, нет!
      Дело в том, что все это время, невзирая на то, что он думал, на то, что он знал, Доусон очень надеялся ошибиться.
      В вагоне творилось черт знает что. Кэлли присел у окна и смотрел на заброшенные здания мастерских. В стекле, совсем рядом с его лицом, было пулевое отверстие. От него расходилось что-то вроде паутины с вкрапленными блестками, длинные линии трещин достигали самых дальних углов окна. Кэлли слышал громкий голос Доусона, постепенно срывающийся на крик.
      – Я хочу, чтобы станцию очистили от публики. Немедленно. – Потом что-то произнес другой голос, менее внятный, а следом снова Доусон: – Мне в высшей степени наплевать! Очистите станцию!
      Появившись в дверях вагона, Доусон на секунду приостановился, а потом сел рядом с Кэлли.
      – Здесь все вверх дном, а? – Он проследил за направлением взгляда Кэлли и спросил: – Думаешь, оттуда, сверху?
      – Похоже на то. – Кэлли посмотрел вбок, на темное и липкое от крови место на скамье. Кровавое пятно тускло поблескивало, вроде желатина.
      – Мы выставили оцепление, – сказал ему Доусон, – так что за него никто не пройдет. А пассажиров выстроили в очередь и опрашивали перед тем, как отпустить. Толку никакого: кивают и хлопают глазами. Словом, не похоже, чтобы мы узнали много.
      – А что с тем парнем, которого унесли на носилках?
      – Да ничего хорошего. Вероятно, сердечный приступ. И неудивительно: только ты собирался приняться за кроссворд – и вдруг тебе на колени вываливаются чьи-то мозги! – Доусон помолчал. – Ну и что ты думаешь?
      Кэлли снова стал рассматривать вид за окном.
      – Ведь он мог выстрелить в кого-то в зале. Мог найти себе мишень и на платформе. Но он отыскал человека, сидевшего в поезде, да еще и дождался, пока поезд тронется.
      – Так это же давало ему запас времени, – заметил Доусон.
      – Ну да.
      – Потому что застрели он кого-нибудь в зале или на платформе – сразу заметят. А по его способу сколько времени пройдет, пока в вагоне прекратится паника, сорвут стоп-кран, пока кто-нибудь подойдет... Потом состав еще надо отогнать назад, на станцию.
      – Да.
      – Так это не значит... – Доусон попытался что-то прочесть на лице Кэлли. – Ты и в этом случае считаешь, что выбор был не случаен? Что ему нужен был именно этот парень?
      – Конечно, без сомнения. Я тебе говорю, что он действует очень осторожно. В том, что и как он делает, нет и намека на опрометчивость.
      – Не считая того, что он убивает людей наугад, – ухмыльнулся Доусон.
      – Что ж... Ты ведь знаешь, как это бывает. Одни из подобных типов выходят прямиком на главную улицу с таким видом, словно они звезды из лучшей футбольной команды, и стреляют во все, что только попадается им на глаза. А другие действуют иначе. Этому парню очень не хочется, чтобы его поймали.
      – Ну и о чем это нам говорит? – спросил Доусон и сам же себе ответил: – О том, что это не явный псих: не лезет на рожон, никого из себя не изображает...
      – Он планирует свои действия.
      – Потому что хитрый.
      Кэлли кивнул и сказал:
      – Он собирается продолжать свое занятие.

* * *

      – Ты думаешь, это то, что надо? – спросила Элен.
      Эта мысль держалась у Кэлли в голове уже несколько часов, и она все еще казалась верной.
      – Да, – сказал он, – наверняка то, что надо.
      Элен показывала ему целлофановую упаковку с парой кусков мяса.
      – Значит это, – сказала она, – жареная картошка, салат из зелени, если хочешь, можно взять пиццу и макарон в итальянском ресторанчике, это через пару дверей отсюда.
      – Это, – повторил Кэлли.
      Она содрала целлофан с мяса и отправилась на кухню. Это путешествие занимало пять шагов, поскольку ее квартира была устроена по моде городского центра. А выражалось это в том, что самая большая из трех комнат была маленькой, а самая маленькая представляла собой что-то вроде узкого больничного бокса. Из кухни донесся голос Элен:
      – Значит, это не все, будет и еще...
      Еще. Еще «инциденты». Кому-то могло показаться, что это стыдливая подмена одного понятия другим, но Кэлли-то хорошо знал, что это дерзкий вызов. Полицейская терминология для «своих»: мол, не ваше дело, незачем вам об этом знать. Чем больше инцидентов, тем больше проблем. Больше и жертв, но это уж само собой разумеется. Во все времена люди умирали преждевременно: от пожаров, автомобильных катастроф, падали с мостов и небоскребов... И тому, что они умирали, не придавалось так уж много значения. Вопрос заключался в том, как они умирали.
      – Да, – сказал Кэлли, – думаю, что непременно будет еще.
      – Но почему?
      – Почему это будет еще?
      – Нет. Почему он это делает?
      – Что ты имеешь в виду?
      – Ну, я имею в виду, что если прав Майк Доусон и прав Протеро, то этот парень просто не знает убитых. Он не знал девушку на Оксфорд-стрит, он не знал мужчину в поезде. – Элен, стоя у раковины спиной к нему, пожала плечами. – Что же это такое? Жажда власти? Или какого-то особого наслаждения?
      – Давай я приготовлю салат? – предложил Кэлли.
      – Мне бы, конечно, хотелось сказать «да». Но это означало бы, что и кухне хватает места для двоих. Так что не беспокойся.
      – Кто его знает, – сказал он. – Лучше бы спросить об этом у него самого. Подозреваю, что в каждом случае причины разные.
      – Но здесь есть же что-то вроде шаблона, не так ли? У людей, которые убивают беспричинно, должно быть что-то общее.
      – В том-то и дело, что не беспричинно, а по причине, которую никто, кроме них самих, не может понять. А шаблон, похоже, состоит в том, что его вообще нет.
      Кэлли вспомнил, как всего пару часов назад он говорил абсолютно то же самое Протеро. И, как бы прочитав его мысли, Элен спросила:
      – А что делает Протеро?
      – Протеро, – ответил Кэлли – не знает, за какой конец ухватиться. Как автомат глотает монеты, так он – сводки последних новостей, пытаясь нейтрализовать то, что могут написать в газетах.
      – Например, «Убийца-маньяк приканчивает двоих», – предложила свой вариант Элен.
      – Да, что-нибудь в этом роде. Им бы это понравилось.
      Элен тремя быстрыми последовательными движениями отправила продукты по местам: картошку в микроволновую плиту, мясо на решетку гриля, а зелень для салата в овощерезку.
      – А как же ты поймаешь его, – спросила она, – если нет никакого шаблона?
      – Вот почему это и пугает. Преступники – что-то вроде особого племени, даже нации. У них есть свой язык, узнаваемые характерные черты... Мы знаем, где их искать. В общем и целом мы знаем, кто они такие. Если на моем участке обчистят банк, я могу смело записать это на счет одной из трех-четырех шаек. А этот, – Кэлли мотнул головой в сторону окна, – он какой-то никто. Это кто-то вне правил.
      – Ну и что же ты будешь делать?
      – А черт его знает!
      Подойдя к невысокому буфету и достав оттуда бутылку вина, Кэлли отыскал штопор в левом ящике, где они обычно его держали. Дневной свет как раз начинал меркнуть. Он механически, не задерживая на этом внимания, откупорил бутылку, пристально глядя сквозь окно на темнеющее небо и нарастающую вибрацию неоновой надписи: «Обнаженные... девушки... жизнь». Вечер вступал в свои права. Уличная жизнь била ключом: люди прогуливались, ловили такси, топтались у ресторанов, торопились в театры, спешили на свидания, старались незаметно проскользнуть в двери какого-нибудь стриптиз-клуба.
      «Кто-то из них. Кто-то, играющий без правил».
      Элен внесла еду, и он поставил вино на стол. Когда Кэлли разрезал мясо, розовая струйка побежала по тарелке.
      – Как раз так, как я люблю, – сказал он, словно она могла забыть это. Получилась не самая лучшая шутка, но это позволило ей догадаться, что он собирается сказать. – Если ты продашь эту квартиру, а я – свою, у нас как раз наберется достаточно денег на кухню, в которой мы оба поместимся.
      – Не торопи события, – сказала она и чуть погодя добавила: – Так что же ты будешь делать?
      – Невозможно будет создать модель жертвы, если это продолжится... – вздохнул Кэлли.
      – А это продолжится?
      – Вероятно. Полагаю, что да. Но здесь должен быть какой-то стиль. В известном смысле он уже есть. Это его стиль. Манера, в которой люди делают то или другое, ну, знаешь, наливают в чашку сначала молоко, а потом чай или наоборот, спят на левом или на правом боку, причесываются расческой или щеткой... – Он помолчал. – Я должен попытаться узнать его.
      – Разные семейные подробности?
      – Да, конечно, мы ведь, по сути дела, домашние животные, большинство из нас.
      – Не гони, – сказала она.

* * *

      Набежавший прилив сделал реку на вид тяжелой и гладкой. А слабо освещенное, покрытое барашками облаков небо превратило ее гладь в тускло-серебристую массу, словно из гигантского опрокинутого котла вылился расплавленный поток, застывший по мере охлаждения.
      Эрик Росс стоял на пешеходной дорожке моста и смотрел через перила, пока за его спиной медленно проползал транспорт. Прямо под ним, у центральной опоры, застряла куча хвороста. Она рассекала поверхность воды, но почему-то ощущения движения не возникало. Рябь по обеим ее сторонам выглядела неподвижной, словно изваянной из камня.
      А Росс дожидался, пока стемнеет. На одном из берегов ярко светились огни, оттуда доносились оживленные голоса: народ собирался в прибрежную пивнушку. Кое-кто уже расположился за столиками и на скамейках на специальном помосте, устроенном поближе к воде. Росс ждал, когда можно будет приступить к делу. Было тепло, и некоторые из посетителей пивной перекочевали на помост, но там пока еще для всех хватало скамеек, так что стоять не остался никто.
      – Я вернусь поздно, – сказал он Энджи, уходя.
      – А когда?
      – Я сам не знаю точно, – ответил он. – Затрудняюсь сказать.
      А люди, сидящие за столиками, непринужденно болтали, смаковали свое пиво, кто-то из них сидел в одиночестве, видимо ожидая, когда появится приятель. И Росс ждал удобного времени.
      На этот раз задание казалось ему довольно странным. Конечно, работа у него была разной – и по степени трудности, и по степени риска. Чаще всего он старался выполнить ее качественно, поскольку высокое качество означало безопасность. Время от времени ему приходилось выполнять работу далеко от дома. Недели обычно более чем хватало на то, чтобы сориентироваться и найти способ действий, но вынужденная разлука с Энджи и детишками ему никогда не нравилась. Вот и теперь он чувствовал себя странным образом оторванным от них, от их общей жизни.
      Он буквально впился взглядом в эту кучу хвороста и в ее извилистые формы, которые ей придавала вода, хотя на самом деле давно уже перестал ее видеть. Просто его глаза задержались на этой куче так же, как если бы он смотрел куда-то в сторону. На этот раз все было как-то по-другому. Он чувствовал себя актером, вышедшим на сцену, не зная ни текста, ни указаний режиссера, кроме «делай, мол, что хочешь». Он мог сыграть кого угодно: солдата, попавшего в ловушку во вражеском тылу, браконьера, педанта, хладнокровно составляющего план убийства... Он мог изобрести для себя какую-нибудь цель или бездумно сделать всю эту затею эффектным капризом. Он мог выполнить свою задачу с ленивой улыбкой, а мог и стать человеком, одержимым великой целью. Этаким охотником, ниспосланным Господом. Небесным демоном.
      Но все же ему нужно было время, чтобы самому выучить свою роль, и место, где он мог бы ее сыграть. И не только сцены наивысшего драматизма, но всю роль целиком: как он составляет план, готовит все необходимое, как, наконец, не делает ничего особенного... Надо было войти в образ, чтобы сделать его достоверным, кем бы ни был его герой или мог бы стать.
      Человек с чувством юмора и с винтовкой. Критик, чей приговор окончателен. Ангел мести. Он мог быть и тем, и другим, мог быть кем угодно.
      Между тем остатки солнечного света, в последний раз отразившись в воде, исчезли. Росс оттолкнулся от перил, повернулся спиной к неоновым вывескам и к людям у пивнушки и безмятежной походкой двинулся к темному, окаймленному деревьями берегу, засунув руки в карманы и слегка склонив голову, словно задумавшись о чем-то.
      Сойдя с моста, он не спеша прошел еще с полмили, к тихой боковой улочке, где оставил свой автомобиль. Он достал из багажника сумку с винтовкой и так же неторопливо направился к южному концу моста. Спешить ему было некуда. Высокие деревья по обе стороны узкой дорожки, пропуская через себя легкий ветерок, шелестели, этот звук походил на шипение пенящейся воды в плотине. Скрадывая отблески городских огней, деревья делали дорожку между ними совершенно темной. Там сейчас и шел Росс, и со стороны могло показаться, что он движется по проходу, увешанному плотными, черными пучками шерсти.
      Не прошло и двух минут, как Росс был уже напротив пивнушки. Сойдя с тропки, он пробрался между низкорослыми деревьями и кустарником к самой кромке воды. До него доносились голоса людей, сидевших за столиками на помосте: то неясный гул, то вдруг чей-то повышенный голос, позволяющий различить отдельные слова, то взрыв смеха... Прицел ночного видения позволял видеть все: верхние окна пивной, макушки проходивших людей и группу посетителей, стоявших на каменных ступеньках, вделанных в берег реки, чтобы гребцы могли спускать на воду свои лодки. А некоторые сидели прямо на берегу.
      Вон той девушке, должно быть, около двадцати лет, а ее парню, возможно, на пару лет больше. Они стояли совсем близко друг к другу, – вот почему Росс и выбрал именно их. Они попали как раз в окружность прицела, вдоль горизонтальной линии которого расположились их головы. Оба были блондинами. Можно было бы принять их за брата и сестру, если бы некоторая скованность движений не подсказывала бы, что это не так. Они время от времени отворачивались друг от друга, не всегда глядя в лицо даже во время разговора. Иногда, когда юноша слегка наклонялся вперед, голова девушки, качнувшись, отстранялась от него, и это было просто приемом, чтобы приблизить его к себе, а может быть, и мягко оттолкнуть, что в конечном счете было одно и то же. Ее стакан стоял на земле, и она то и дело тянулась к нему, отхлебывала немного и опускала стакан на то же место. И каждый раз юноша, наверное, думал, не коснется ли она хотя бы на миг его руки, делая вид, будто это просто случайный жест, чтобы придать убедительности своим словам. А она, должно быть, каждый раз думала, не повернется ли он, ну хотя бы чуть-чуть, чтобы встретить этот жест.
      Они познакомились только этим вечером, их представили друг другу друзья, которые и сейчас сидели на каменных ступенях, немного пониже их. Они уже успели здорово понравиться друг другу. Когда они стояли в пивнушке, получая свое пиво, и друзья сказали ему: «Вот это...» – юноше показалось, что он услышал «Сюзи». На самом деле девушку звали Люси. Он уже успел назвать ее Сюзи раз пять, и девушка собиралась наконец поправить его.
      Росс глубоко вдохнул, сделал ровный выдох и как раз на выдохе застрелил ее. Девушка в тот миг тянулась к своему стакану и думала, что на сей раз, возможно, коснется рукой его предплечья за секунду до того, как возьмет стакан. И юноша тоже подумал об этом. А потом она вдруг исчезла, словно чья-то огромная невидимая рука выхватила ее отсюда.
      У юноши еще было время, чтобы осознать ее странное исчезновение, у него даже были какие-то секунды, чтобы подивиться, что же это такое. Господи, могло с ней... Но тут-то он и умер.
      Сначала ее тело, а потом и его соскользнули с самой верхней ступени, подобно ныряльщикам, наперегонки мчащимся к воде, лишь с той разницей, что они устремились не в ту сторону. Девушка, изогнувшись дугой, упала на стол, сокрушая стаканы и расплескивая пиво во все стороны. Проехавшись по всей длине стола, она соскользнула с его конца и дважды перевернулась на помосте. Поднявшийся и закрутившийся вместе с ней фонтан крови бил, подобно струе из брошенного на землю брандспойта, поливая все вокруг. А юноша, ударившись о кромку стола, упал прямо на колени трех мужчин, сидевших рядом на скамье.
      Одна молодая женщина, вскочив на ноги, посмотрела на свою белую блузку: красные пятнышки бежали вверх, к плечу, красным было разрисовано и ее лицо, словно художник стряхнул на него краску с кисти. И какой-то мужчина оттолкнулся от головы, упавшей на его колени, а серо-розовые комки мозгового вещества, соскользнув на его бедро, съехали дальше, на ботинок.
      Сначала никто не понял, что случилось. А потом все поняли.

* * *

      Когда Кэлли лег в постель, Элен сказала:
      – Я бы не хотела, чтобы это превращалось в привычку.
      Это была одна из их давних шуток, но в этот раз Элен выпила больше, чем полбутылки вина, так что шутка выглядела забавной и вполне уместной. Кэлли кончиками пальцев пролагал по ее телу дорожки, вверх и вниз, что-то пропуская, касаясь и снова пропуская, а она заливалась краской, начиная от горла и ключиц. Элен чувствовала, как его тело ударяется об ее бедро.
      В поле ее зрения, в самом уголке, был слепящий глаза белый свет. Не мешая Кэлли, даже не отворачиваясь, Элен подняла лампу с ночного столика и опустила ее на пол. А губы Кэлли уже двигались легкими клевками: от плеча к груди, от груди к бедру... И вот он, нырнув, лизнул ее между ног. Она глубоко вздохнула.
      – Кто знает, что ты здесь?
      – Никто, – ответил он и чуть погодя добавил: – Разве что Майк.
      Элен осторожно, чтобы не помешать ему, снова протянула руку и сняла телефонную трубку с рычажков.

* * *

      Повсюду одинаковые входные двери и одинаковые фронтоны. Съезд с тротуара, асфальтированная дорожка, дверь гаража... Однотипные стеклянные двери во внутренний дворик, садики с лужайкой. Цветочные клумбы и изгороди со шпалерами вьющейся зелени. Эрик Росс ехал по улице к своему дому.
      – Ну, что хорошего? – спросил он Энджи, сидевшую у телевизора.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28