Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Король долины

ModernLib.Net / Вестерны / Ирвинг Клиффорд / Король долины - Чтение (стр. 2)
Автор: Ирвинг Клиффорд
Жанр: Вестерны

 

 


Трубка Лестера погасла. Он глубоко вздохнул и повел плечами.

— Страшное это дело, Клей, потерять сына. У тебя-то детей нет, ты не знаешь…

Клейтон сказал медленно:

— Для меня это тоже горе, Лес, только я думал, что нечего мне много говорить об этом…

Старший брат наклонил голову и ногой разгреб снег. Когда он говорил, клубы пара вырывались у него изо рта с каждым словом и быстро исчезали в ночи. Лица обоих были бледно освещены луной, вынырнувшей из просвета между двумя вершинами, и сверканием снежных кристаллов под ногами.

— Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Может, и ты знаешь, что я чувствую. Я должен был ехать за ним, Клей. Ну просто не должен был я отпустить его вот так, одного. Я боялся — но я боялся не того, что мне будет страшно… не знаю, понимаешь ли ты, что я хочу сказать. Он ведь единственный мальчик у меня остался. Я мог бы поехать за ним, если бы ты поехал со мной. Ты очень торопишься в Калифорнию? Можешь ты это для меня сделать?

— Время у меня есть, — сказал Клейтон, — только желания нет. Не хочу я никаких неприятностей. И меньше всего я хочу ввязываться в неприятности у Гэвина в долине. Ты ведь это можешь понять.

— Ты не хочешь видеть Гэвина?

Клейтон вздохнул.

— Я научился ремеслу в Амарилло, Лес… Я плотник — и неплохой плотник. Я подумал, что могу уехать в долину Сан-Фернандо. Я знаю, что молодой Хэккет туда переехал; я собирался написать ему письмо и расспросить про все…

— Ты изменился, Клей.

— Я думаю, семь лет — это для любого человека достаточный срок, чтоб измениться.

— Да, пожалуй.

Они снова замолчали. На лице Лестера медленно перекатывались желваки.

— Мне просто нужен кто-то, Клей, вроде как для поддержки, когда я поеду. Я могу сдаться слишком легко, если я буду один.

— Ты слышал, что Мэри-Ли сказала…

— А мне неважно, что она сказала. Я должен жить как сам понимаю. Не могу я позволить, чтобы мой мальчик отправился к дьяволу в логово, и не попытаться вытащить его оттуда. Тем более, когда одного из них уже убили. Он хороший мальчик, Кэбот. Он молодой и глупый. Меня он не уважает, но ты знаешь, Клей, что он о тебе думает.

Клейтон ничего не ответил.

— Вот из-за этого ты должен поехать со мной вместе. Просто поехать вместе. Ты это должен сделать ради Кэбота. И ради Тома, — добавил он.

Клейтон приподнял руку. Глаза у него были холодные и суровые.

— Твои мальчики сами выбрали себе дорогу. Я не заставлял их бросать дом и отправляться в долину. Когда я уехал из этих краев, они еще детьми были. Ты сам должен был держать их в руках, Лес. Это была твоя обязанность.

— Не сумел я, — тихо ответил Лестер.

Клейтон немного подумал. На мгновение ему показалось, что он слышит звуки, идущие от звезд. Звезды расцвели в темном небе — оно теперь стало темнее, когда луна скользнула за гребень северного хребта.

— Если я не поеду с тобой, ты поедешь один?

В первый раз за все время Лестер улыбнулся.

— Наверное, я уже уговорил себя. Я думаю, что должен ехать независимо ни от чего.

— Ты ведь не знаешь верхней долины. Его может не быть в городе.

— Я могу порасспрашивать. Рыжего парня найти нетрудно, живой он или мертвый.

— До Дьябло семьдесят миль. А в ширину долина раскинулась на добрый десяток миль. Как ты полагаешь, по какому берегу реки он ехал?

Лестер задумался.

— Нет, не знаю.

— Он должен был бы ехать днем по южной тропе, чтобы солнце в глаза не било, а потом, уже под вечер, перебраться через речку на северную тропу, и если он на ночь не остановился, то ему надо бы держаться в тени северного гребня, чтобы не выставляться на освещенные луной места. Ну, это, конечно, если он не хотел, чтобы его увидели…

— Это уж точно, — сказал Лестер тихо, почти печально.

— Ты не можешь ехать один.

— Придется. Я три дня не мог решиться, с тех пор, как вышло время, назначенное Кэботом. А теперь я должен ехать.

— Лес, он знал, кто убил Тома? Ты мне правду сказал, что он не говорил?

Лестер опустил глаза.

— Он сказал тебе, — сказал Клейтон.

— Да. Он сказал, что это был Гэвин.

— Зачем бы Гэвину делать это?

— А затем, зачем он все делает. Нормальный человек не сможет понять причин его поступков. Да и вообще, когда и кто мог объяснить поступки Гэвина?

— Если он обвиняет Гэвина…

— Вот именно. Какие у него шансы тогда будут? Он же против него, как ягненок против льва…

Клейтон глубоко вздохнул и нахмурился. Глаза у него потемнели, а когда он заговорил, в голосе звучала горечь.

— Ты мне не оставил выбора, Лес. Я поеду с тобой. Мы найдем Кэбота и привезем его обратно, вот и все. Люди могут меня не узнать, семь лет — это достаточно долго, чтобы любого забыть, а если он за это время становится взрослым и отращивает бороду, так еще легче. Ладно. Тебе придется дать мне лошадь. У меня-то нету. И еще тебе придется уговорить Мэри-Ли.

— Спасибо тебе, Клей, — улыбнулся старший брат. Он все еще испытывал нерешительность — и вдруг оказалось, что больше говорить ничего не надо. Клейтон смотрел вверх, на звезды.

— Я скажу Джоузи, чтоб постелила тебе в бывшей комнате мальчиков, — сказал наконец Лестер.

— Как хочешь.

Позже, уже лежа в темноте, с руками, сложенными под головой, ощущая на лице холодок ночного воздуха, Клейтон слышал, как ветер посыпает снегом долину и зовет его, будто чей-то голос. В последнее время ему часто слышались голоса. Иногда это были голоса незнакомые, которых он никогда не знал, иногда — знакомые, пришедшие из прошлого. Они пугали его. Запах долины пробудил в нем воспоминания, и он беспокойно вертелся в постели, думая о прошлом — против собственного желания он думал о мире, который он покинул, и о человеке, от которого он бежал…

Глава четвертая

Наступило утро, и снег засверкал. Солнце выползло из-за восточного горизонта, когда они уже позавтракали, и снег начал таять серыми пятнами на плоской груди долины. Дымок из трубы поднимался в светло-голубом утреннем воздухе. Дневной свет бил в землю, стучался в почву, освобождая ее, прорезая насквозь твердые коржи промороженной земли, раздирая на куски белую вуаль. Птицы, прячущиеся где-то в ветвях каштанов, затянули весенние песни. Их голоса далеко разносились над долиной и доходили до ранчо.

Клейтон встал из-за стола и потянулся так, что затрещали кости рук и плечей. Женщины сидели молча и глядели на него. Мэри-Ли перевела глаза вниз, на пояс. У него на правом бедре висел «Кольт» с коричневой рукояткой.

— Ты забираешь с собой последнего мужчину из этого дома. Двое уже умерли, а ты забираешь третьего, последнего…

Он посмотрел на нее — женщину, породившую пятерых детей, из которых выжили только двое — близнецы. Он смотрел на ее безжизненное лицо, опавшие груди, отталкивающее тело. Ему было жаль ее — он помнил, какой она была в молодости смешливой девчонкой, и глаза у нее тогда были темнее — а сейчас они стали желтые и хищные, как у кошки; он вспоминал, как когда-то зимний воздух окрашивал ей щеки румянцем. Она напомнила ему его мать. Но он только сказал брату:

— Я готов, Лес, — выезжаем, как только ты соберешься.

Проваливаясь в снег, глубоко вдыхая чистый воздух, они прошли к сараю. Утро было чистое и тихое. Дверь сарая распахнулась, и густой теплый запах лошадей заклубился паром в утренней ясности. К нему примешивался острый аромат кожи и сухой дух сена, разбросанного по полу сарая, мягкий жирный запах конского навоза из денников. Через раскрытую дверь втекал зимний воздух. Здесь острее ощущалось, какой он нежный и пьянящий, как обжигает ноздри… И все же приятно было вдохнуть запах конюшни; семь лет Клейтон прожил в Амарилло, вдали от пастбищ и скота. Он похлопал кобылу по мягкому крупу, пальцы его замерли на ее жесткой шкуре.

— Хочешь взять кобылу, Клей? Она старая, но еще крепкая. А вот жеребец теперь уже совсем никудышний.

Клейтон, ступая по соломе, пошел к жеребцу. Он был старый, глаза беспокойно двигались и слезились. Кожа была горячая наощупь. Когда Клейтон погладил его, он коротко всхрапнул и закатил глаза, ударив копытом по соломе.

— Он быстро устанет, — сказал Лестер.

— Ты на какой собираешься ехать?

— Мой — чалый.

Семилетний чалый был большой, с подвижными суставами. Кобыла была постарше и мельче — широкогрудая, крепкая, приземистая бурая кобылка, напоминающая крепкую старую индейскую женщину. Лестер купил ее совсем жеребенком десять лет назад у индейца-навахо, который проезжал мимо по дороге в резервацию. Клейтон помнил ее. Он вернулся к ней и согрел руки у нее на шее.

— Да, я возьму кобылу.

Его седло висело на колышке, вбитом в заднюю стену сарая, в тени. Это седло принадлежало ему еще с тех времен, когда он был совсем мальчишкой. Оно было мексиканское, из Чиуауа, он всегда старательно ухаживал за ним, мыл с мылом и полировал по несколько раз в году, так что дубленая кожа лоснилась и ни пылинки не было в углублениях рисунка, вырезанного неизвестным мексиканцем. Клейтон не понимал значения непривычного иноземного орнамента из квадратов, спиралей и кругов, но был уверен, что какой-то смысл в этом рисунке скрыт, смысл, которого ему никогда не узнать, но все равно седлом этим можно было восхищаться, и приятно было чувствовать под собой глянцевую кожу, прочную и надежную. Он прошел к стене и снял седло с колышка. Сейчас оно не было ухоженным. Грязь глубоко въелась в канавки, кожа потемнела и покрылась пятнами. Серебро местами позеленело. Он подозрительно потянул носом. Пахло как от давно заброшенной вещи, пылью и гнильем. Он укоризненно посмотрел на брата, но Лестер отвернулся, притворившись, что не заметил, и принялся чистить чалому бок, что-то бормоча ему в ухо.

Они вывели лошадей из сарая на утренний холод.

— Я был здорово занят, — сказал Лестер. — От Тома и Кэбота мне, считай, никакой помощи в хозяйстве не было. Вечно они болтались в Дьябло или катались верхом по всей этой чертовой территории с ребятами Гэвина. Ну, время от времени возвращались и что-то делали, так что мне не приходилось морочить себе голову и нанимать человека, разве что мексиканца время от времени, чтоб привез дров с горы. Когда человек один, у него дел хватает.

— Да ладно. — Клейтон провел ладонью по седлу, а потом обтер ее о чепсы. На солнце было видно, что кожа местами потрескалась и облезла.

— Надо было мне, конечно, нанять человека, чтоб помогал, — продолжал брат. — За последние годы я не раз собирался нанять кого-то, но Мэри-Ли и слышать об этом не хотела.

— Ладно, Лес, все в порядке. — Он затянул подпругу и расправил потник. — Если уезжаешь на семь лет, так надо быть распоследним дураком, чтобы думать, что вещи останутся такими же самыми до твоего возвращения. Хватит с тебя того, что земля пахнет по-прежнему и у неба цвет тот же самый. Я рад и благодарен судьбе, что ты все еще здесь, что вы с Мэри-Ли еще живые и здоровые.

— Ну, думаю, за это и вправду можно благодарить судьбу. Но все равно, Клей, ты уж извини меня за седло…

Клейтон улыбнулся. На солнце голубизна его глаз стала ярче. В Амарилло ему пришлось работать крепко, и он не расплылся, но все равно потерял что-то в своем внешнем виде, то, что осталось даже у Лестера с его вторым подбородком и валиком жира, перевесившимся через черный мексиканский пояс, — вид человека, который проводит жизнь под открытым небом на спине у лошади. Это та особенность внешнего вида, которую никто не мог бы придать себе искусственно и которую любой, кто ездит верхом и ведет такую жизнь, может заметить в другом. Может, это ветер как-то особенно высушивает впадины щек и выдубливает кожу лица, наносит на нее особый рисунок, как будто это лицо сморщено и напряжено в противостоянии непрекращающейся буре. Или это особенное выражение глаз, постоянно прищуренных против ветра и солнца, суженных и окруженных веером морщинок, расходящихся далеко от уголков глаз, как волны от ветра на глади залива. Все это давно исчезло с лица Клейтона. Оно не было бледным, но утратило едва различимые приметы человека, который проводит жизнь в седле и спит на твердой земле. Но память рук и ног хранила все прежние навыки, и когда он вывел кобылу на солнце, то почувствовал, что ему удобно и приятно на этой земле, и поводья свободно лежали у него на руке, а сапоги опирались на землю ладно и твердо.

Они закрепили седла, перекинули через спины лошадей седельные сумки и закрепили их снизу кожаными ремешками, обвязав их вокруг подпруги. К седлам были закреплены чехлы для винтовок — свисающие вниз и открытые сверху кобуры из мягкой кожи, смазанные изнутри мылом. Лестер вернулся в дом и принес две винтовки — те, что висели над камином. Потом принес из сарая коробку с патронами. Открыв затворы, они зарядили винтовки. Клейтон пересыпал патроны из коробки в полотняный мешочек и упрятал его поглубже в складки скатанного одеяла. Патроны для «Кольта» лежали у него в обоих карманах овчинной куртки, а еще один мешочек патронов, крепко завязанный, был во вьюке, на самом верху. «Кольт» он закрепил на правом бедре, кобуру смазал тогда же, когда и чехлы для винтовок — рано утром перед завтраком. После завтрака они скатали одеяла и приготовили вьюки, набив их консервами, беконом, топленым салом, сухарями и черным хлебом.

— Перчатки у тебя есть, Клей?

— Нет.

Лестер обошел хижину и вошел через переднюю дверь, а Клейтон, последовав за ним, остановился у крыльца и подождал, пока он вернулся. Лестер протянул ему пару подбитых мехом перчаток. Они оказались ему по размеру.

— Это перчатки Тома, — сказал Лестер.

И носки, которые сейчас были на нем, тоже принадлежали Тому, чуть тесноватые для него носки, и серый шерстяной свитер под курткой. Чепсы и шпоры были его собственные, он вытащил их из потертого армейского байкового мешка, который лежал в кладовке под кучей овечьих шкур. Когда они сели на лошадей, там же, у сарая, из хижины к ним вышли женщины. Молодая куталась в шаль, но Мэри-Ли была в одном платье, как будто совсем не чувствовала холода.

— Не уезжай, — сказала она Лестеру, и голос ее прозвучал как-то ломко. Единственный звук в тишине долины, кроме скрипа седельной кожи и чавканья тающего снега под копытами лошадей.

— Я буду ездить, сколько понадобится, пока не найду его.

— Он мертвый.

— Тогда я привезу сюда его тело. Пусть уж хоть один из моих сыновей будет похоронен здесь. — Голос у него опять стал нервным. Он звучал тоном выше, чем обычно, и чалый ударил копытом в снег.

Она продолжала смотреть на него холодно, только вяло покачала головой из стороны в сторону. Воздух был морозный, щеки у Джоузи и у обоих мужчин порозовели, но ее лицо оставалось бесцветным, а глаза стали еще желтее, чем всегда, как будто желчь проникла ей в кровь и затопила ее всю. Она печально кивнула Лестеру и повернулась к Клейтону.

— Я проклинаю тебя… что ты вернулся… Ты и Гэвин, твой отец, — это от вас все горе. К чему вы прикоснетесь, то гибнет — будь ты проклят навеки, Клейтон!

Кобыла Клейтона фыркнула. Он поерзал, плотнее усаживаясь в седле, но лицо его побледнело. Он скрипнул зубами. Ему хотелось сказать что-нибудь, как-то переубедить ее, но она отвернулась, отошла туда, где стояла Джоузи, опираясь на изгородь кораля, и остановилась за ней. Так она стояла, не шелохнувшись, только глядела невидящим взглядом в яркое светло-голубое зимнее небо. Кобыла тихо заржала и потерлась о бок чалого. Лестер посмотрел на Клейтона. Он тоже побледнел, глаза стали грустными и виноватыми. Он ничего не сказал, лишь покачал головой и пожал плечами.

— Скажи ей, Лес, — проговорил Клейтон напряженным, натянутым голосом, — что ты просил меня поехать с тобой. Скажи ей, что это ради тебя я согласился ехать.

— Я просил его, — Лестер прокричал это пронзительным, скрипучим голосом; от крика кобыла снова заржала так, что почти заглушила его. — Да, я просил его, Мэри-Ли! Слышишь?!

Слышала она или нет, но виду не подала; резко, всем телом повернулась и побрела к хижине. Молодая женщина кивнула им головой и отправилась за ней. У двери она остановилась и прикрыла плечо бледной рукой. Вот так они стояли там, две женщины, повернувшись спиной, пока мужчины развернули лошадей и молча уехали напрямик через пастбище по рыхлому снегу. Долина как будто засосала их в свою глубину. Когда женщины, наконец, обернулись, чтобы проводить их покрасневшими глазами, верховые были уже только маленькими черными точками посреди широкого простора, одинокими, все уменьшающимися пятнышками, ползущими туда, где встречались бедра теснящих долину гор, к месту, которое называлось Проход у Красной Горы.


Они ехали, не останавливаясь, весь день, и к вечеру добрались до подножия Прохода, до самой реки. Снег таял, и вода в реке начала подниматься; там, куда доходила вода, долина становилась глубокой и черной. Земля была мягкая, черная, лишь слегка подернутая инеем. По обе стороны петляющего речного русла раскинулись ранчо; там, где снег сошел, пасся скот, тупо опустив головы к земле. Коровы настораживали уши, когда лошади пробегали рысью мимо и копыта прорезали подмерзший дерн. Пробившись через долину, река сворачивала к западу длинной излучиной.

За рекой раскинулось царство тишины. Места здесь были голые, бесплодные, земля сухая. Ни один дымок из печной трубы не поднимался в предвечернее небо. Это была суровая, открытая местность, поросшая сплетением можжевельника, кактусов и, изредка, мескита. Птицы проплывали над головой беззвучно, как хлопья снега, а потом сворачивали туда, где скот щипал едва пробивающуюся траву. Копыта лошадей расплескивали лужицы холодной воды, а там, где под водой был камень, цокали — и стылый воздух отзывался эхом. Какое-то время за ними летел орел, а потом свернул на восток, к горам. Горы все время надвигались на них с двух сторон, все теснее сжимая тиски, так что, когда земля начала подниматься, они оказались в клещах. Теперь нельзя было ни уклониться, ни сбиться в сторону, им оставался только один путь — туда, где смыкались бедра долины. Орел улетел — теперь ястреб плавал над вершинами сосен; потом он сорвался, спланировал вдоль склона и пролетел у них над головами в сторону западных пастбищ. В лесу залаяла дикая собака, и ястреб развернулся в ту сторону, надеясь на поживу. Где-то в чаще ухнула сова.

Они настойчиво поднимались в гору, Клейтон — впереди. К сумеркам они миновали темный коридор сосен и были уже недалеко от перевала. Снег здесь лежал толстым слоем на земле и свисал тяжелыми пластами с ветвей деревьев. Небо затянулось облаками, стало серым и шершавым, и синий вечерний свет лишь кое-где пробивался сквозь случайные разрывы в сером одеяле туч. Клочья тумана путались в зарослях карликовых сосен. Стало холодно, мороз щипал пальцы сквозь мех перчаток, так что время от времени они начинали хлопать себя по бокам, чтобы согреть руки. Уши и носы покраснели. Лошади пыхтели, выдыхая клубы пара, но копыта ступали по густому снегу бесшумно. От чалого валил пар, он начал отставать, и кобыла машинально замедлила шаг.

Они остановились в самой верхней точке Прохода, на перевале; отсюда открывался вид на верхнюю долину. Она была на несколько миль длиннее и шире, чем нижняя, река здесь возвращалась с юга и огибала вдали подножия холмов. Вечерние тени соскользнули со скал и окрасили белую равнину в тусклый голубой цвет.

А вдали, у самого истока долины, располагался город Дьябло. Он лежал в котловине, окруженный косматыми спинами гор Сангре-де-Кристо [1]. По ту сторону хребтов Сангре лежала пустыня. Но здесь перед ними расстилалась самая богатая долина Территории Нью-Мексико. И вся эта долина, вместе со склонами, шахтами, пастбищами и городом, принадлежала Гэвину Рою. Он был король; у него была своя королева, свои бароны, свои прислужники, своя личная армия.

Когда-то у него был и наследник трона… Клейтон тронул поводья и направил свою кобылу медленным шагом по тропе, сбегающей в долину.

Часть вторая

КОРОЛЕВСТВО

Глава пятая

Гэвин Рой, отец Клейтона, был первым белым, поселившимся в этой долине.

Он пришел сюда весной, в мае, когда долина распустила цветы над ковром бизоньей травы, окруженная синими горами, склоны которых были местами покрыты зарослями карликовой сосны. Земля была богатая, нетронутая, мягко пружинила под ногой. Он мог смотреть на долину часами, не испытывая желания ни заговорить, ни двинуться с места. Он мог вслушиваться в голоса тишины и ощущать себя чистым, как дитя.

До прихода Гэвина долина принадлежала апачам. Но когда вторгся белый человек и потеснил их, индейский народ растворился в отдаленных каньонах гор Сангре-де-Кристо, оставив свою землю тому, кто оказался сильнее. Четыре человека из Техаса разбили лагерь на берегу реки Дьябло и принялись промывать гальку со дна в поисках золота.

Они работали не покладая рук все долгое жаркое лето, а потом один из них отправился в горы поохотиться на оленя и остался там, убитый апачской стрелой. Другой заболел дезинтерией, и к концу сентября боли так измучили его, что он не мог сесть на мула. С третьим случился солнечный удар; ночью у него разыгралась горячка, он плакал и звал маму. Пришел октябрь. Трава засохла, и высоко в горах, выше линии леса, волки и рыси прятались в темноте среди бесплодных камней и выли, преследуя добычу. Первый снег укрыл глубоким мягким покрывалом промороженную землю; он забивался людям в башмаки, и ноги немели от холода. Ветер дул без отдыха, не утихомириваясь иногда целыми неделями.

Напуганные приходом горной зимы, двое измученных болезнью золотоискателей двинулись на запад, надеясь добраться до Калифорнии. В долине остался лишь один из четверых. Звали его Гэвин Рой.

Это был твердый человек, упрямый и умелый; он знал те секреты, которые позволяют выжить в одиночку. Выживание — вот единственное слово, которым можно описать его жизнь и дела. Мечта о Калифорнии представлялась ему такой же гиблой и безнадежной, как эта долина, или долина, которая была перед ней, — какой-то Богом забытый пыльный уголок где-то в районе «кастрюльной рукоятки» Техаса [2] — и он остался. Он влачил жалкое существование, кормясь тем, что давала земля, наскребая немного золотого песка из мелкого русла реки Дьябло — только-только хватало купить одеяла, патроны для винтовки да снисходительность какой-нибудь проходящей по этим местам скво. Апачи почему-то не беспокоили его, хотя он видел дымки их костров на холмах и время от времени, подняв глаза, замечал одного из них, наблюдавшего за ним с какой-нибудь голой скалы, настолько неподвижного, что он казался изваянием. Он гадал, почему они никогда не спускаются вниз. Но ему и в голову не приходило, что каким-то образом его одиночество вызывало у них уважение, почти пугало их.

Вот так он провел здесь два года.

А потом один караван фургонов, проходящий через долину ранней весной, был расколот внутренними ссорами, и те, кого здесь оставили, около тридцати мужчин и женщин, не считая детей, решили с отчаяния остановиться в долине и заняться обработкой земли.

Гэвин в тот день стоял лагерем у реки — тут он и подслушал их планы. Фургоны находились в сотне ярдов южнее, расставленные свободным кругом, и снаружи кольца стояли на страже три человека, высматривая апачей. Гэвин усмехнулся, обратив внимание на их позы — осторожные и напряженные. Он ленивой походкой двинулся вдоль берега, отбрасывая сапогом гальку, пока не приблизился к первому фургону, где стояла группа мужчин; они разговаривали и жестикулировали, показывая на долину, которая длинным пологим склоном поднималась к северу. Они рассуждали, как поделить хорошую землю у реки, когда появился Гэвин; он шагал по пыльной земле легкой походкой, задумчиво опустив глаза.

Он был высокий, худой, с глазами цвета мелкой воды — бесцветный с виду человек, ненужный здесь. На запястьях кости проступали сквозь кожу, и за три года жизни здесь он не загорел, но его тело приобрело какой-то пыльный желтый оттенок, как дубленая оленья кожа. Голос у него был тихий, потому что он отвык от разговоров, и старший в караване, человек по имени Эли Бейкер, вынужден был наклониться, чтобы расслышать его слова.

— Вы ведете этих людей?

— Я, — ответил Бейкер с горделивой усмешкой.

— Ну, так вот, — сказал Гэвин, — эта земля — моя. Я на ней живу уже три года.

Бейкер всего-навсего улыбнулся в ответ — еще шире.

— Вся эта земля? — он провел рукой большую дугу, демонстрируя размеры долины.

— Вся земля у реки.

— У вас есть документ?

— Нет, документа у меня нет. Я здесь жил три года — был здесь, пока вы все сидели в своих теплых домах там, откуда вы сюда заявились. Я тут жил и работал один, и земля моя.

— Но документа у вас нет? — громко повторил свой вопрос Бейкер.

Гэвин вздохнул.

— На этой территории ни один человек не имеет документа. На следующий год я пригоню сюда стадо мясного скота. Тут в долине хорошие пастбища. Ну, а если вы и ваши люди хотите завести здесь фермы, можете арендовать землю у меня. Расплачиваться будете частью урожая.

Бейкер ухмыльнулся, и еще трое или четверо, стоящие рядом с ним, заулыбались.

— Вы, значит, утверждаете, что продавать землю не будете? — спросил он с иронией.

— Нет, только сдам в аренду.

— И вы, значит, считаете, что, поскольку вы тут три года провели в одиночку, намывая потихоньку из этой речки золотой песок, вы имеете право сдать нам в аренду пять тысяч акров отличной пахотной земли — вот так вы считаете?

Гэвин не отвел глаз.

— Три года, — сказал он упрямо. — Три года, что я здесь в одиночку прожил, дают мне кое-какие права. Вы тут люди чужие. А я — здешний.

— Ну, если уж вы хотите знать, так никто из нас тут не здешний — кроме вот них… — и Бейкер показал на отдаленные горные твердыни.

— Апачи ушли отсюда, — ответил Гэвин. — Я остался. А вы только-только приехали.

Переселенцы сперва слушали его рассуждения — неспешные, монотонные, хмурые — а потом начали открыто смеяться.

— Да не спорь ты с ним, Эли, — сказал один из них. — Давай лучше разгружаться. Может, если не обращать на него внимания, он сам отстанет… как головная боль.

Переселенцы эти были большей частью незадачливые фермеры из Индианы, случайное сборище людей из небогатых семей. В мечтах своих они представляли себе Калифорнию страной, где текут молочные реки в кисельных берегах. Жизнь в одиночку закалила Гэвина необычным образом, сделала его твердым изнутри — а этого переселенцы еще не смогли понять. Только Бейкер, который был фургонным мастером и умел читать и писать, воспринял его всерьез.

— Уж если мы осядем на этой земле, — гнул Бейкер свою линию, — то вам лучше держаться подальше. Вы охотник — можете продавать нам мясо и шкуры.

Двое мужчин стояли лицом к лицу на ровной полоске прерии, которой когда-то предстояло превратиться в главную улицу города Дьябло, совсем рядом с речным берегом, где вода переливалась через две плоские черные скалы и поворачивала у мыска, поросшего тополями.

Гэвин спокойно произнес:

— Если вы разгрузите свой фургон здесь, на моей земле, я вас убью.

Все окружающие слышали, как он сказал это, и позднее это упоминалось в его оправдание. «Но надо признать, что он честно предупредил», — говорили люди.

Бейкер пожал плечами. Он держал ружье для охоты на бизонов на сгибе руки, а у Гэвина был длинноствольный «Кольт», глубоко засунутый за кожаный мексиканский пояс. Бейкер угрожающе приподнял ружье, так что ствол закачался, глядя на ноги Гэвина, и улыбнулся:

— Я думаю, что одному из нас придется убить другого, — сказал он достаточно громко, чтобы все вокруг слышали, — потому что мы собираемся разгружаться.

Больше ничего сказано не было. Гэвин кивнул, повернулся к окружающим, слегка разведя руки, как будто хотел сказать «Ну, вы сами слышали», чуть наклонился влево, в молниеносном движении промелькнула рука, нога — и в следующее мгновение длинноствольный «Кольт» дважды пальнул. Тяжелая самодельная пуля из ружья ударила в землю у ног Гэвина, не причинив никому вреда, а Бейкер упал мертвый. Как потом оказалось, две пули пробили его сердце в полудюйме друг от друга. Человек, который стоял у него за спиной, потом клялся, что одна из пуль оторвала пуговицу у него с рукава, и мальчишки из каравана рылись в земле до самого заката, пока матери их не позвали, — все надеялись найти пуговицу и пулю, но напрасно.

Гэвин подул в ствол своего «Кольта», чтобы охладить его, опустил руку с револьвером вдоль бедра и замер в ожидании. Люди посмотрели на него, потом — на мертвого, который лежал, вытянувшись в пыли, как будто спал, положив голову щекой на приклад винтовки. Гэвин ждал, что кто-нибудь еще бросит ему вызов, но вызова не последовало. Люди молча наклонились, кряхтя, подняли тело Бейкера и отнесли к дальнему концу каравана, оставив Гэвина одного.

Во второй половине дня они похоронили Бейкера, а потом собрались за последним фургоном и, присев в кружок на корточки, начали обсуждать случившееся.

— Его надо повесить, — таково было мнение одного из них. — Мы повесим его вон на том тополе у реки.

— Петля — это для него даже слишком хорошо, — пробормотал второй.

Они все повернулись к помощнику Бейкера, человеку по имени Джек Инглиш. Это был тридцатилетний широкоплечий человек, крепкого сложения, с массивной челюстью и гневными темными глазами. Он был женат и имел маленького сына.

Джек Инглиш скривился, губы его сжались. Но он помнил, как размытым пятном мелькнул «Кольт» Гэвина, вылетев из-за пояса.

— Повесить — это слишком опасно, — сказал он. — Он убьет двоих, а то и троих из нас, прежде чем мы набросим веревку ему на шею. Давайте лучше на закате пойдем к нему в лагерь, спокойно и мирно, вызовем его и скажем, что мы все обдумали и согласны сделать, как он сказал, а потом, когда он выйдет, чтобы с нами окончательно договориться, двое из нас зайдут сзади и отправят его в преисподнюю…


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19