Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сага о Форсайдах

ModernLib.Net / Голсуори Джон / Сага о Форсайдах - Чтение (стр. 53)
Автор: Голсуори Джон
Жанр:

 

 


      - Этот бельгиец! - глубокомысленно произнес Сомс.
      Бельгиец в самом деле играл этим летом значительную, хоть и невидимую роль, ибо в Мейплдерхеме он больше не показывался. С того воскресенья, когда Флер обратила внимание на то, как он "рыскал" в саду. Сомс много думал о нем и всегда в связи с Аннет, хоть и не имел к тому никаких оснований, кроме разве того, что она за последнее время заметно похорошела. Его собственнический инстинкт, ставший более тонким и гибким со времени войны и менее подчиненный формальностям, научил его не давать воли подозрениям. Как смотрят на американскую реку, тихую и приятную, зная, что в тине притаился, может быть, аллигатор и высунул голову, не отличимую от коряги, - так Сомс смотрел на реку своей жизни, чуя мсье Профона, но отказываясь допускать до своего сознания что-нибудь более определенное, чем простое подозрение о его высунутой голове. В эту пору своей жизни он имел фактически все, чего желал, и был настолько близок к счастью, насколько, позволяла его природа. Чувства его в покое; потребность привязанности нашла удовлетворение в дочери; его коллекция широко известна, деньги надежно помещены; здоровье его превосходно, если не считать редких неприятностей с печенью; он еще не начинал тревожиться всерьез о том, что будет после его смерти, склоняясь к мысли, что не будет ничего. Он походил на одну из своих надежных акций с позолоченными полями" а соскребать позолоту, разглядывая то, чего ему видеть нет необходимости, - это было бы, как он инстинктивно чувствовал, чем-то противоестественным и упадочным. Те два помятых розовых лепестка - каприз его дочери и высунутая из тины голова Профона - разгладятся, если получше их отутюжить.
      В этот вечер случай, врывающийся в жизнь даже самых обеспеченных Форсайтов, дал ключ в руки Флер. Ее отец сошел к обеду без носового платка, и вдруг ему понадобилось высморкаться.
      - Я принесу тебе платок, милый, - сказала она и побежала наверх.
      В саше, где она стала искать платок, старом саше из очень выцветшего шелка было два отделения: в одном лежали платки, другое было застегнуто и содержало что-то плоское и твердое. Повинуясь ребяческому любопытству, Флер отстегнула его. Там оказалась рамка с ее собственной детской фотографией. Она смотрела на карточку, завороженная своим изображением. Карточка скользнула, под ее задрожавшим пальцем, и Флер увидела за ней другую фотографию. Тогда она дальше выдвинула свою, и ей открылось показавшееся знакомым лицо молодой женщины, очень красивой, в очень старомодном вечернем туалете. Вдвинув на, место срою фотографию. Флер достала носовой платок и спустилась в столовую. Только на лестнице она вспомнила это лицо. Конечно, конечно, мать Джона! Внезапная уверенность была точно удар. Флер остановилась в вихре мыслей. Все понятно! Отец Джона женился на женщине, которой домогался ее отец, - может быть, обманом отнял ее у него. Потом, убоявшись, как бы лицо ее не выдало, что она открыла тайну отца, Флер решила не думать дальше и, размахивая шелковым платком, вошла в столовую.
      - Я выбрала самый мягкий, папа.
      - Гм! - пробормотал Сомс. - Эти я употребляю только при насморке. Ну ничего!
      Весь вечер Флер пригоняла одно к одному; она припомнила, какое выражение появилось на лице ее отца в кондитерской: отчужденное и холодно-интимное, странное выражение. Он, верно, очень любил эту женщину, если до сих пор, лишившись ее, хранит ее фотографию, Беспощадная и трезвая мысль девушки взяла под обстрел отношение отца к ее матери. А ее он любил когда-нибудь по-настоящему? Флер думала, что нет. И Джон - сын женщины, которую он истинно любил! Тогда, конечно, его не должно возмущать, что дочь его любит Джона; ему только нужно освоиться с этой мыслью. Вздох глубокого облегчения задержался в складках ночной рубашки, которую Флер не спеша надевала через голову.
      III
      ВСТРЕЧИ
      Молодость замечает старость только при резких переменах. Джон, например, не видел по-настоящему старости своего отца, пока не вернулся из Испании. Лицо Джолиона четвертого, измученного ожиданием, потрясло его: таким оно казалось увядшим и старым. От волнения встречи маска сдвинулась, и мальчик внезапно понял, как должен был его отец страдать от их отсутствия. На помощь себе он призвал мысль: "Что ж! Ведь я не хотел ехать". Не такое было время, чтобы молодость оказывала снисхождение старости. Но Джон вовсе не был типичен для своего времени. Отец был с ним всегда "бесконечно мил". Джону претила мысль, что нужно сразу принимать ту линию поведения, в борьбе с которой его отцу пришлось выстрадать шесть недель одиночества.
      При вопросе отца: "Ну, друг мой, как тебе понравился великий Гойя?" совесть горько его упрекнула. Великий Гойя существовал лишь постольку, поскольку он создал девушку, похожую на Флер.
      В тот вечер Джон лег спать, снедаемый угрызениями совести, но наутро проснулся, полный радостных предвкушений. Было только пятое июля, а встреча с Флер назначена на девятое. До возвращения в Уонсдон предстояло провести дома три дня. Нужно изловчиться и увидеть ее!
      Даже самые любящие родители не могут отрицать, что в жизнь мужчины с неуклонной периодичностью вторгается нужда в новых брюках. А посему на второй день по приезде Джон отправился в город и, для очистки совести заказав на Кондит-стрит то, что требовалось, направил свои стопы к Пикадилли. Стрэттон-стрит, где находится ее клуб, примыкает к Девоншир-Хаусу. Было бы чистой случайностью застать Флер в клубе. Но Джон с замиранием сердца шел по Бонд-стрит, отмечая превосходство над собою всех встречных молодых людей. На них так ловко сидят костюмы, в них столько самоуверенности, и они старше. Внезапно его сразила мысль, что Флер его, конечно, забыла. Поглощенный все эти недели своим собственным чувством к ней, он упускал из виду эту возможность. Углы его рта оттянулись книзу, руки покрылись липким потом. Флер, несущая цветок юности в тонкой своей улыбке, несравненная Флер! То была жестокая минута. Но Джону не чужда была великая идея, что человеку подобает смотреть прямо в лицо любой судьбе. Подбадривая себя этим суровым помыслом, он остановился перед антикварной лавкой. В этот день, в разгар того, что когда-то именовалось лондонским сезоном, ничто не отличало эту лавку от всякой другой, кроме двух-трех покупателей в серых цилиндрах да солнечного блика на меди. Джон пошел дальше и, свернув на Пикадилли, чуть не сшиб с ног Вэла Дарти, направлявшегося в "Айсиум-Клуб", куда он недавно был принят.
      - Здравствуйте, молодой человек. Вы куда?
      Джон вспыхнул.
      - Я был у портного.
      Вэл смерил его взглядом с головы до пят.
      - Отлично. Мне тут нужно заказать папиросы; а потом зайдем позавтракаем вместе.
      Джон принял приглашение. Он мог получить от Вэла сведения о ней.
      В табачной лавке, куда они теперь вошли, можно было увидеть в новом свете современное положение Англии столь угнетающее ее прессу и общественных деятелей.
      - Да, сэр; те самые папиросы, которые я поставлял, бывало, вашему отцу. Как же! Ведь мистер Монтегью Дарти был нашим постоянным покупателем - позвольте, да, с того года, когда Мелтон взял первый приз на дерби, Один из лучших моих клиентов.
      Слабая улыбка осветила лицо табачника.
      - Сколько раз он мне советовал, на какую лошадь ставить. Что и говорить! Он, помнится, брал этих папирос две сотни в неделю, из года в год, и никогда не менял - всегда один сорт. Очень был любезный джентльмен, приводил ко мне множество новых покупателей. Я так, жалел, когда и ним случилось несчастье. Когда лишаешься давнишнего клиента, всегда чувствуешь утрату.
      Вэл улыбнулся. Смерть Монтегью Дарти закрыла в этом магазине самый, вероятно, длинный счет; и в кольцах дыма от крепкой, освященной временем папиросы он увидел лицо своего отца, смуглое, благообразное, с выхоленными усами, несколько одутловатое - в единственном ореоле, какой достался ему. Здесь его отца, во всяком случае, окружала слава: человек, куривший две сотни папирос в неделю, знавший толк в лошадях, умевший без конца брать в кредит! Для своего табачника - герой. Все-таки почет - и даже по наследству передается.
      - Я уплачу наличными, - сказал он. - Сколько с меня?
      - Для его сына и при наличной оплате - десять, шиллингов шесть пенсов. Я никогда не забуду мистера Монтегью Дарти. Он, бывало, простаивал тут по полчаса, беседуя со мной. Таких, как он, теперь не часто встретишь - все куда-то спешат. Война плохо отразилась на манерах плохо. Вы тоже, я вижу, сидели в окопах.
      - Нет, - сказал Вэл, хлопнув себя по колену - Это ранение я получил в предыдущую войну. Оно, думаю, спасло мне жизнь. Тебе не нужно папирос, Джон?
      Джон пристыжено пробормотал: "Я ведь не курю" - и увидел, как табачник скривил губы, словно не решаясь, сказать ли: "Боже праведный!" или: "Вот теперь и - начать бы, сэр".
      - Это хорошо, - отозвался Вэл. - Держись, пока можешь. Потянет курить, когда тебя крепко стукнет по лбу", Так это вправду тот самый табак?
      - В точности, сэр; немного вздорожал, и только. Я всегда говорю: удивительно стойкая держава - Британская империя.
      - Посылайте мне по этому адресу сто штук в неделю, а счет раз в месяц. Пошли, Джон.
      Джон не без любопытства вступил в "Айсиум". Он никогда не бывал ни в одном лондонском клубе, кроме "Всякой всячины", где изредка завтракал с отцом. "Айсиум", дышащий скромным комфортом, не менялся, не мог измениться, покуда в правлении сидел Джордж Форсайт, которому его гастрономическая изощренность давала чуть ли не диктаторскую власть. "Айсиум" сурово относился к богачам послевоенной формации, и потребовалось все влияние Джорджа Форсайта, чтобы провести в члены клуба Проспера Профона, которого Джордж расхваливал как "превосходного спортсмена".
      Джордж Форсайт и его протеже завтракали вдвоем, когда Вэл и Джон вошли в столовую клуба и, заметив пригласительный жест Джорджа, подсели к их столику - Вэл с лукаво прищуренными глазами и обаятельной улыбкой, Джон с торжественно сжатыми губами и подкупающей застенчивостью во взгляде. У этого углового столика был привилегированный вид, как будто за ним разрешалось сидеть только верховным мастерам масонской ложи. Атмосфера зала оказывала на Джона гипнотическое действие. Худолицый официант выступал с благоговейной почтительностью масона. Он, казалось, смотрел в рот Джорджу Форсайту, сочувственно наблюдал жадный огонек в его глазах и любовно следил за передвижением тяжелого серебра, меченного клубными вензелями. Рукав ливреи и конфиденциальный голос смущали Джона - так таинственно возникали они из-за его плеча.
      Если не считать замечания Джорджа: "Ваш дедушка как-то дал мне полезный совет - он знал, что такое хорошая сигара", - ни он, ни другой верховный мастер не обращали внимания на Джона, и мальчик был им за это благодарен. Разговор вертелся исключительно вокруг скрещивания пород, вокруг статей и цен на лошадей, и Джон слушал сперва словно в тумане, удивляясь, как может поместиться у голове столько премудрости. Он не мог отвести глаз от темнолицего мастера: слова его были так развязны и так удручающи - странные, тяжелые слова, точно выдавленные усмешкой. Джон думал о бабочках, когда вдруг до его сознания дошла фраза, сказанная темноволосым:
      - Вот бы мистеру Сомсу Форсайту заинтересоваться лошадьми.
      - Старому Сомсу? Где ему - высохшая жила!
      Джон прилагал все усилия, чтобы не покраснеть, между тем как темнолицый мастер продолжал:
      - Его дочка очень привлекательная маленькая женщина. Мистер Сомс Форсайт несколько отсталый человек. Хотел бы я когда-нибудь посмотреть, как он веселится.
      - Не беспокойтесь, он совсем не такой несчастный, как можно подумать. Он никогда не покажет, что наслаждается чем-нибудь: чтоб другие не отняли. Старый Сомс! Кто раз побит, тот дважды трус.
      - Ты кончил, Джон? - сказал поспешно Вал. - Пойдем выпьем кофе.
      - Кто эти господа? - спросил Джон на лестнице. - Я плохо расслышал.
      - Старший - Джордж Форсайт, двоюродный брат твоего отца и моего дяди Сомса. Он сидит здесь испокон веков. А второй, Профон, ну, тот - не поймешь что. Он, по-моему, увивается за женой Сомса, раз уж ты хочешь знать!
      Джон поглядел на него в испуге.
      - Это ужасно, - сказал он. - То есть ужасно для Флер.
      - Не думаю, чтобы Флер придавала значение подобным вещам; она очень современна.
      - Но ведь это ее мать!
      - Ты еще зелен, Джон.
      Джон сделался ярко-красным.
      - Мать, - буркнул он сердито, - это совсем другое дело.
      - Ты прав, - вдруг согласился Вэл. - Но жизнь изменилась с тех пор, как я был в твоем возрасте. Каждый теперь говорит: "Лови мгновение, завтра мы умрем". Вот о чем думал старый Джордж, когда говорил о дяде Сомсе. Он-то не собирается завтра умирать.
      Джон быстро спросил:
      - Что произошло между ним и моим отцом?
      - Семейная тайна, Джон. Послушай моего совета: не допытывайся. Тебе незачем знать. Налить тебе ликеру?
      Джон мотнул головой.
      - Меня возмущает, когда от человека все скрывают, - пробормотал он, а потом насмехаются над ним, что он, мол, зелен.
      - Хорошо, спроси у Холли. Если и она откажется тебе рассказать, ты поверишь, что это делается ради твоей же пользы.
      Джон встал.
      - Мне пора идти, спасибо за угощение.
      Вэл улыбнулся полупечально, полувесело. Мальчик, казалось, был подавлен.
      - Хорошо, ждем тебя в пятницу.
      - Не знаю, право, - замялся Джон.
      Он и впрямь не знал. Этот заговор приводил его в отчаяние. Было унизительно, что с ним обращаются, как с ребенком. Он вновь направил рассеянный шаг к Стрэттонстрит. Теперь он пойдет в ее клуб и узнает худшее. На его вопрос ему ответили, что мисс Форсайт не приходила, но, возможно, зайдет попозже. Она часто бывает здесь по понедельникам, не наверное ничего сказать нельзя. Джон сказал, что зайдет еще раз и, войдя в Грин-парк, бросился на траву под деревом. Ярко светило солнце, и легкий ветер шевелил листья молодой липы, под которой лежал Джон; но сердце его болело. Вокруг его счастья собирались тучи. Большой Бэн отзвонил три, покрывая грохот колес. Эти звуки что-то в нем всколыхнули, и, достав клочок бумаги, он начал царапать по нему карандашом. Набросав четверостишие, он шарил рукой по траве в поисках новой рифмы, когда что-то твердое коснулось его плеча - зеленый зонтик. Над ним стояла Флер.
      - Мне сказали, что ты заходил и вернешься. Вот я и подумала, что ты, верно, пошел сюда; так и оказалось - правда, удивительно?
      - О Флер! Я думал, ты меня забыла.
      - Но ведь я сказала тебе, что не забуду.
      Джон схватил ее за руку.
      - Это слишком большое счастье! Пройдем в другой конец.
      Он почти поволок ее по этому слишком тщательно разделанному парку, ища укромного места, где можно сидеть рядом и держаться за руки.
      - Никто не вклинился? - спросил он, заглядывая под ее нависшие ресницы.
      - Один идиот появился на горизонте, но он не в счет.
      Джона кольнула жалость к идиоту.
      - Знаешь, у меня был солнечный удар. Я тебе об этом не писал.
      - Правда? Это интересно?
      - Нет. Мама была ангельски добра. А у тебя ничего нового?
      - Ничего. Только, кажется, я раскопала, что неладно между нашими семьями, Джон.
      Сердце его сильно забилось.
      - Мне кажется, мой отец хотел жениться на твоей матери, а досталась она твоему отцу.
      - О!
      - Я наткнулась на ее фотографию; карточка была вставлена в рамку за моею. Конечно, если он очень ее любил, ему было от чего взбеситься, не так ли?
      Джон задумался.
      - Нет, не от чего, если мама полюбила моего отца.
      - Но предположим, они были помолвлены?
      - Если б мы были помолвлены и ты убедилась бы, что любишь кого-нибудь другого больше, чем меня, я сошел бы, может быть, с ума, но не винил бы тебя.
      - А я винила бы. Ты меня не должен предавать, Джон.
      - Боже мой! Разве я мог бы!
      - Мне кажется, отец никогда по-настоящему не дорожил моей матерью.
      Джон смолчал. Слова Вала, два верховных мастера в клубе!
      - Ведь мы не знаем, - продолжала Флер, - может быть, это было для него большим ударом. Может, она дурно с ним обошлась. Мало ли что бывает с людьми.
      - Моя мама не могла бы!
      Флер пожала плечами.
      - Много мы знаем о наших отцах и матерях! Мы судим о них по тому, как они обходятся с нами. Но ведь они сталкивались и с другими людьми до нашего рождения. Со множеством людей. Возьми своего отца: у него три семьи!
      - Неужели во всем проклятом Лондоне, - воскликнул Джон, - не найдется местечка, где мы могли бы быть одни?
      - Только в такси.
      - Возьмем такси.
      Когда они устроились рядом, Флер вдруг спросила:
      - Тебе нужно домой, в Робин-Хилл? Мне хочется посмотреть, где ты живешь, Джон. Меня ждет тетя, я у нее ночую сегодня, но ведь я успею вернуться к обеду. К вам в дом я, конечно, не зайду.
      Джон окинул ее восхищенным взглядом.
      - Великолепно! Я покажу тебе наш дом со стороны рощи - там мы никого не встретим. Есть поезд ровно в четыре.
      Бог собственности и верные ему Форсайты, великие и малые, рантье, чиновники, коммерсанты, врачи и адвокаты, как и все трудящиеся, еще не отработали своего семичасового рабочего дня, так что юноша и девушка из четвертого их поколения, поспев на этот ранний поезд, ехали к РобинХиллу в пустом вагоне первого класса, пыльном и душном, ехали в блаженном молчании, держась за руки.
      На станции они не увидели никого, кроме носильщиков да двух-трех незнакомых Джону фермеров, и пошли в гору по проселочной дороге, где пахло пылью и жимолостью.
      Для Джона, уверенного теперь в любимой и не боящегося новой разлуки, это было чудесное странствие, еще более пленительное, чем их прогулки по холмам или вдоль Темзы. Это была любовь в лазоревом мареве - одна из тех ярких страниц жизни, на которых каждое слово и улыбка, каждое легкое касание руки были точно маленькие красные, синие и золотые бабочки, и цветы, и птицы, порхающие между строк, - счастливое бездумное общение, длившееся тридцать семь минут. К роще они подошли в тот час, когда доят коров. Джон не собирался дойти с Флер до скотного двора, он хотел только привести ее на такое место, откуда видно поле, сад и за ними дом. Они побрели между лиственниц и вдруг у поворота дорожки увидели Ирэн, сидевшую на стволе упавшего дерева.
      Бывают разного рода удары: удар по позвоночнику, по нервам, по совести, но самый сильный и болезненный - удар по чувству собственного достоинства. Такой удар пришлось принять Джону теперь, когда он столкнулся с матерью. Он вдруг понял, что совершил некрасивый поступок. Привести Флер открыто - да. Но украдкой... Сгорая от стыда, он призвал на помощь всю наглость, на какую только был способен.
      Флер улыбалась немного вызывающе. На лице Ирэн испуг быстро сменился равнодушно-приветливым выражением. Она заговорила первая:
      - Очень рада вас видеть. Как мило, что Джон надумал привезти вас к нам.
      - Мы не собирались заходить в дом, - выпалил Джон. - Я только хотел показать Флер, где мы живем.
      Мать его спокойно сказала:
      - Зайдемте выпьем чаю.
      Сознавая, что только усугубил свою бестактность, Джон услышал ответ Флер:
      - Благодарю вас, я с удовольствием зашла бы, но мне надо вернуться к обеду. Я случайно встретила Джона, и мне захотелось посмотреть на его дом.
      Как она владеет собой!
      - Отлично, но все-таки вы должны выпить у нас чаю. Мы вас отправим потом на вокзал. Мой муж будет рад вас видеть.
      Взгляд матери, остановившись на миг на лице Джона, поверг его во прах, раздавил, как червя. Потом она пошла вперед, и Флер последовала за ней. Джон чувствовал себя ребенком, плетясь следом за обеими женщинами, так свободно разговаривавшими об Испании и Уонсдоне и о доме на зеленом холме за деревьями. Он следил, как скрещивались их взгляды, как они изучали друг друга - эти два существа, которых он любил больше всех на свете.
      Он издали увидел отца, сидевшего под старым дубом, и заранее страдал от унизительного приговора, который придется ему прочитать во взгляде старика, в его спокойной позе, в его худощавой фигуре, старческой, но изящной; Джону уже чудилась легкая ирония в его голосе и улыбке.
      - Это Флер Форсайт, Джолион; Джон привез ее посмотреть наш дом. Устроим чай сейчас же - наша гостья торопится на поезд. Джон, распорядись, дорогой, и вызови по телефону такси.
      Было странно оставить ее с ними одну, и все-таки - как, несомненно, предусмотрела его мать - сейчас это оказалось наименьшим из зол; Джон побежал в дом. Теперь он больше ни на минуту не увидит Флер с глазу на глаз, а они не сговорились о следующей встрече. Когда он вернулся под прикрытием горничных и чайного прибора, в саду под старым дубом не чувствовалось и следа неловкости. Неловкость оставалась в нем самом, но от этого было не легче. Разговор шел о выставке на Корк-стрит.
      - Мы, старики, - сказал его отец, - тщимся понять, почему мы не можем оценить нового искусства; вы с Джоном должны нас просветить.
      - Его надо рассматривать как сатиру - вам не кажется? - сказала Флер.
      Джолион улыбнулся.
      - Сатира? Нет, мне думается, в нем есть нечто большее, чем сатира. Что ты скажешь, Джон?
      - Не знаю, - замялся Джон.
      Лицо его отца внезапно омрачилось.
      - Мы надоели молодым - наши боги, наши идеалы.
      Руби им головы, кричат они, низвергай кумиры! Вернемся к Ничему! И видит небо, они так и сделали - уперлись в тупик. Джон поэт. Он тоже пойдет этой дорогой и будет топтать под ногами то, что останется от нас. Собственность, красота, чувство - все только дым! В наши дни не должно быть никакой собственности, даже собственных чувств. Они стоят поперек пути... в Ничто!
      Джон слушал, ошеломленный, почти оскорбленный словами отца, за которыми чуял непостижимый для него скрытый смысл. Он же ничего не хочет топтать!
      - Ничто стало богом нынешнего дня, - продолжал Джолион, - мы пришли туда, где стояли русские шестьдесят лет назад, когда зачинали нигилизм.
      - Нет, папа, - вдруг воскликнул Джон, - мы только хотим жить и не знаем как, потому что нам мешает прошлое, - вот и все.
      - Честное слово, - сказал Джолион, - глубоко сказано, Джон. Это ты сам придумал? Прошлое! Старые формы собственности, старые страсти и их последствия. Закурим?
      Уловив, как мать его подняла руку к губам - быстро, словно призывая к молчанию, Джон подал ящичек с папиросами. Он поднес спичку отцу и Флер, потом закурил сам. Стукнуло его по лбу, как говорил Вал? Когда он не затягивался, дым был голубой, когда затягивался - серый; Джону понравилось ощущение в носу и сообщаемое папиросой чувство равенства. Хорошо, что никто не сказал: "Как? Ты тоже начал курить?" Он стал как будто старше.
      Флер посмотрела на часы и поднялась. Мать Джона пошла с нею в дом. Джон, оставшись один с отцом, молча попыхивал папиросой.
      - Усади гостью в автомобиль, друг мой, - сказал Джолион, - и когда она уедет, попроси маму вернуться сюда ко мне.
      Джон пошел. Он подождал в холле; усадил Флер в машину. Им так и не представилось случая перекинуться словом; едва удалось пожать на прощание руку. Весь вечер он ждал, что ему что-нибудь скажут. Но ничего не было сказано. Как будто ничего не произошло. Он пошел спать и в зеркале над туалетным столиком встретил самого себя. Он не заговорил, не заговорил и двойник; но оба смотрели так, точно что-то затаили в мыслях.
      IV
      НА ГРИН-СТРИТ
      Неизвестно, как впервые возникло впечатление, что Проспер Профон опасный человек: восходило ли оно к. его попытке подарить Валу мэйфлайскую кобылу; к замечанию ли Флер, что он, "как мидийское воинство, рыщет и рыщет"; к его несуразному вопросу "Зачем вам жизнеспособность, мистер Кардиган? ", или попросту к тому факту, что он был иностранцем, или, как теперь говорят, "чужеродным элементом". Известно только, что Аннет выглядела особенно красивой и что Сомс продал ему Гогэна, а потом разорвал чек, после чего сам мсье Профон заявил: "Я так и не получил этой маленькой картинки, которую купил у мистера Форсайта".
      Как ни подозрительно на него смотрели, он все же часто навещал вечнозеленый дом Уинифрид на Грин-стрит, блистая благодушной тупостью, которую никто не принимал за наивность - это слово вряд ли было применимо к мсье Просперу Профону. Правда, Уинифрид все еще находила бельгийца "забавным" и посылала ему записочки, приглашая: "Заходите, поможете нам приятно убить вечер" (не отставать в своем словаре от современности было для нее необходимо как воздух).
      Если он был для всех окружен ореолом таинственности, это обусловливалось тем, что он все испытал, все видел, слышал и знал и, однако, ничего ни в чем не находил, что казалось противоестественным. Уинифрид, всегда вращавшаяся в светском обществе, была достаточно знакома с английским типом разочарованности. Люди этого типа отмечены печатью некоторой изысканности и благородства, так что это даже доставляет удовольствие окружающим. Но ничего ни в чем не находить было не по-английски; а все неанглийское невольно кажется опасным, если не представляется определенно дурным тоном. Как будто настроение, порожденное войной, прочно уселось темное, тяжелое, равнодушно улыбающееся - в ваших креслах ампир, как будто оно заговорило вдруг, выпятив толстые румяные губы над мефистофельской бородкой. Для англичанина это было "немного чересчур", как выражался Джек Кардиган: если нет ничего, ради чего стоило бы волноваться, то всетаки остается спорт, а спорт уж наверно стоит волнения. Уинифрид, всегда остававшаяся в душе истой Форсайт, не могла не чувствовать, что от подобной разочарованности ничего не возьмешь, так что она действительно не имеет прав на существование. И впрямь мсье Профон слишком обнажал свой образ мыслей в стране, где такие явления принято вуалировать.
      Когда Флер после поспешного возвращения из Робин Хилла сошла в этот вечер к обеду, "настроение" стояло У окна в маленькой гостиной Уинифрид и глядело на Грйнстрит с таким выражением, точно ничего там не видело. Флер тотчас отвернулась и уставилась на камин, как будто видела в топке огонь, которого там не было.
      Профон отошел от окна. Он был в полном параде: белый жилет, белый цветок в петлице.
      - А, мисс Форсайт, очень рад вас видеть, - сказал он. - Как поживает мистер Форсайт? Я как раз сегодня говорил, что ему следует развлечься. Он скучает.
      - Разве? - коротко ответила Флер.
      - Определенно скучает, - повторил мсье Профон, раскатывая "р".
      Флер резко обернулась.
      - Сказать вам, что бы его развлекло? - начала она; но слова "услышать, что вы смылись" замерли у нее на губах, когда она увидела его лицо. Он обнажил все свои прекрасные белые зубы.
      - Я слышал сегодня в клубе про его прежние неприятности.
      Флер широко раскрыла глаза.
      - Не понимаю, что вы имеете в виду.
      Мсье Профон наклонил зализанную голову, словно желая умалить значение своих слов.
      - То маленькое дельце, - сказал он, - еще до вашего рождения.
      Сознавая, что он очень умно отвлек ее внимание от той лепты, которую сам вносил в неприятности ее отца, Флер не смогла, однако, воздержаться от вопроса, на который ее толкало острое любопытство.
      - Расскажите, что вы слышали.
      - Зачем же? - уронил мсье Профон. - Вы все это знаете.
      - Разумеется. Но я хотела бы убедиться, что вам не передали в превратном виде.
      - Про его первую жену, - начал мсье Профон.
      Едва подавив возглас: "У папы никогда не было другой жены!" - Флер сказала:
      - Да, так что же вы о ней слышали?
      - Мистер Джордж Форсайт рассказал мне, как первая жена вашего отца впоследствии вышла замуж за его кузена Джолиона. Для мистера Форсайта это было, я думаю, немного неприятно. Я видел их сына - славный мальчик.
      Флер подняла глаза. Дьявольски усмехающееся лицо мсье Профона поплыло перед нею. Так вот она, вот причина! Героическим усилием, какого еще не доводилось ей делать в жизни. Флер заставила остановиться поплывшее лицо. Она не знала, заметил ли Профон ее волнение. В гостиную вошла Уинифрид.
      - О! Вы уже здесь. Мы с Имоджин провели восхитительный день на "Базаре младенца".
      - Какого младенца? - машинально спросила Флер.
      - Общества "Спасай младенцев". Мне подвернулась чудесная покупка, дорогая моя. Кусок старинного армянского кружева - невероятная древность. Вы мне скажете ваше мнение о нем, Проспер.
      - Тетя! - вдруг прошептала Флер.
      Испуганная странным тоном девушки, Уинифрид подошла к ней.
      - Что с тобой? Тебе нехорошо?
      Мсье Профон отошел к окну, откуда как будто и не мог услышать их разговор.
      - Тетя, он... он сказал мне, что папа был уже раз женат. Правда, что он развелся с той женой и она вышла замуж за отца Джона Форсайта?
      Никогда за всю свою жизнь матери четырех маленьких Дарти не испытывала Уинифрид такого смущения. Лицо ее племянницы было бледно, глаза темны, напряженный голос упал до шепота.
      - Твой отец не хотел, чтобы ты об этом узнала, - сказала она как могла внушительней. - Всегда так получается. Я много раз говорила ему, что он должен тебе рассказать.
      - О! - воскликнула Флер.
      И все. Но и этого было довольно. Уинифрид погладила ее по плечу - по крепкому плечику, приятному и белому! Она всегда невольно взглядом оценщика смотрела на племянницу, которая, конечно, выйдет когда-нибудь замуж, но не за этого мальчика Джона.
      - Мы уже много лет как забыли об этом, - сказала она в утешение. Идем обедать!
      - Нет, тетя. Мне нездоровится. Можно мне уйти наверх?
      - Дорогая моя! - огорчилась Уинифрид. - Ты так близко принимаешь это к сердцу? Ведь между вами еще ничего не было. Этот мальчик - ребенок!
      - Какой мальчик? У меня просто болит голова. И мне сегодня не хочется больше видеть этого человека.
      - Хорошо, дорогая, - сказала Уинифрид. - Иди к себе и ляг. Я тебе пришлю брому, и я поговорю с Проспером. Зачем он вздумал сплетничать? Но должна сказать, по-моему, лучше даже, что ты все узнала.
      Флер улыбнулась.
      - Да, - сказала она и тихо ушла.
      Когда она подымалась по лестнице, у нее кружилась голова, во рту было сухо, в груди щемило. Никогда за всю свою жизнь не знала она хотя бы минутного опасения, что не получит того, чего желала.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 55, 56, 57, 58, 59, 60, 61, 62, 63, 64, 65, 66, 67, 68, 69, 70, 71, 72, 73, 74, 75, 76, 77, 78, 79, 80, 81, 82, 83, 84, 85, 86, 87, 88, 89, 90, 91, 92, 93, 94, 95, 96, 97, 98, 99, 100, 101, 102, 103, 104, 105, 106, 107, 108, 109, 110, 111, 112, 113, 114, 115, 116