Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Судьба Синьцзяна

ModernLib.Net / История / Дубровская Д. / Судьба Синьцзяна - Чтение (стр. 1)
Автор: Дубровская Д.
Жанр: История

 

 


Дубровская Д В
Судьба Синьцзяна

      Дубровская Д.В.
      Судьба Синьцзяна
      Обретение Китаем "Новой границы" в конце XIX в.
      ОТ АВТОРА
      Цзо Цзунтан в Синьцзяне (1869-1877)
      В 60-х - 70-х гг. XIX в. Цинская империя повторно покорила Синьцзян руками солдат армии своего полководца Цзо Цзунтана, проведшего знаменитый "Сичжэн" "Западный поход". Цзо, став палачом уйгурского и дунганского народов, одновременно стал и героем Империи, увеличившим ее территорию почти на площадь, равную трети Европы. Споры об историческом значении личности Цзо Цзунтана до сих пор не утихают. Историческая личность зачастую воспринимается в прямой зависимости от политических реалий и обстоятельств, особенно, если подвизается на перекрестке устремлений различных народов и социальных слоев. На примере нашего героя Цзо Цзунтана мы увидим, что чем более человек, облеченный властью, считает себя говорящим и действующим от имени государства, тем больше морально-этических допусков он позволяет себе. Политика традиционно стояла по ту сторону нравственности, ведь в ней присутствуют лишь соображения выгоды. Если на какомто этапе своей деятельности завоеватель начинает творить благо для завоеванных, значит, в данный момент это представляется целесообразным, ибо сытый раб работает лучше голодного. Большая часть того, что мы привычно хотели бы объяснить нравственными мотивами, чаще всего мотивируется именно политической целесообразностью. Клеймить Цзо Цзунтана "врагом уйгурского и дунганского народов" столь же нелепо, как славить его политического оппонента Ли Хунчжана, выступавшего за отказ от Синьцзяна, называя "лучшим другом мусульман", что, к счастью, не делается. В убеждениях и действиях и того, и другого совершенно нет места ни национальным симпатиям и антипатиям, ни тому, что называют "великоханьским шовинизмом" или ксенофобией, есть лишь благо маньчжурской династии, как его понимал каждый их них, дистиллированно политические мотивы, которые до сих пор практически всюду принято считать высшими. Щадящих завоеваний и усмирений не существует в природе. Цзо Цзунтан был одинаково беспощаден как к подавляемым ханьцам-тайпинам, так и к шэньсиганьсуским дунганам, няньцзюням и мусульманам Синьцзяна. Попытка некоторых китайских историков провести четкую грань межу между Цзо-реакционером, утопившем в крови тайпинов, и Цзо-патриотом, вернувшим Си-юй под крыло Империи, более чем неправомерна. Логика империи, действовавшей через него, проста: мятеж надлежит подавить, "инсургентов" - покорить, а покоренных - использовать, порой даже обласкав тех, кто уцелел. Совершенно другое дело, что в генной памяти народа остаются войска "неверных", прошедших по городам и весям огнем и мечом, ведь наследники утопленных в крови тайпинов так же индифферентны к злодеяниям "Цзотуфу", как наследник Пугачева к подвигам князя Потемкина Таврического. Современные синьцзянские уйгуры могут превозносить благостные последствия насильственного возвращения под власть Цинской империи и защиту их от российской угрозы только из соображений имперской субординации, лукавя до поры до времени. Еще одна немаловажная проблема, с которой нам также приходится иметь дело, говоря о том или ином историческом лице - это проблема его восприятия на уровне обыденного сознания. В таком случае, мы, видимо, смогли бы лучше понять китайцев, если бы осознали, что понятие "сфера жизненных интересов", может быть, в несколько иной формулировке, изобрели отнюдь не вашингтонские стратеги в новейшее время. Ведь и Россия всю свою историю выламывалась к морям и океанам, вынашивала мечту об Индийском океане, распространяла свои владения все дальше на Восток за Урал. Вспомним Измаил, Казань и походы Ермака, до сих пор не дающие покоя китайским историкам, - ведь все это предметы нашей законной исторической гордости. Мы продвигались на Восток, китайцы двигались навстречу нам, на Запад. А ведь при этом большинство наших сограждан вопиюще невежественны в родной истории и зачастую не отличат Дмитрия Донского от Александра Невского. Так стоит ли так серьезно осуждать китайцев, с пеленок воспитывающих детей на жизнеописаниях и подвигах полководцев древности Цао Цао и Чжу Голяна, которому так стремился подражать Цзо Цзунтан, принявших в сферу фольклора и детской устной культуры Чжан Цяня, Чжэн Хэ и Сюань Цзана с его верным спутником - царем обезьян Сунь Укуном? Кто сможет досконально разложить на белое и черное ушедшего во цвете лет блестящего генерала от инфантерии Скобелева, который прославил русское оружие под Плевной, подавил Кокандское восстание и возглавил Хивинский поход и Ахалтекинскую экспедицию в те же 1873-1881 годы, что Цзо Цзунтан подвизался в Синьцзяне? Или князь Потемкин, не зря названный Таврическим, задавивший восстание Емельяна Пугачева? В этот логический ряд вполне закономерно встает политический наследник "китайского Бонапарта" XVIII века - императора Цяньлуна сановник Цзо Цзунтан, огнем и мечом проложивший дорогу из Сиани в Урумчи и Кашгар, дорогу, которую не так давно замкнула новая стальная трансъевразийская магистраль, новейший Шелковый путь нашего времени. Судьба Синьцзяна еще не определена окончательно. Эта работа о том, почему она сложилась так, как сейчас, и о том, почему это вряд ли навечно.
      ВВЕДЕНИЕ В середине - третьей четверти XIX века (50-е - 70-е гг.) Цинская империя находилась в чрезвычайно тяжелом положении вследствие цепи политических кризисов, вызванных двумя "опиумными войнами", "открытием" Китая западными державами и США, началом конфронтации с Японией из-за островов Рюкю и Тайваня, крестьянской войной тайпинов и восстаниями неханьских народов. Как известно, насильственное открытие китайского рынка для иностранного, в первую очередь для английского, капитала в результате вторжения в страну западных государств после "опиумных" войн оказало исключительное влияние на дальнейшее политическое и экономическое развитие Китая. Катаклизмы, обрушившиеся на империю в последний год правления под девизом Даогуан (1850) и после смерти императора Сяньфэна1 (1861), с началом регентства вдовствующей императрицы Цыси, оказались началом цепной реакции, приведшей к падению монархии в годы Синьхайской революции (1911). Они дали толчок процессу постепенного превращения страны в объект вполне грабительских устремлений западных держав, сопрягаясь с проникновением в китайское общество элементов квази-капиталистических отношений, ростом товарно-денежных связей, что в целом не могло не стать "могильщиком" старого Китая. Являясь растерянной жертвой неуемных притязаний многоопытных европейских колонизаторов, управляемый одряхлевшей маньчжурской династией Китай все же изыскивал внутренние резервы (при определенной внешней денежной помощи) для того, чтобы поддерживать и восстанавливать свою власть на обширных территориях нынешнего Синьцзян-Уйгурского автономного района (СУАР), утерянных в результате восстания уйгуров и дунган (1864-1878 гг.). Здесь было бы неуместно давать негативную либо позитивную оценку свершившейся исторической реальности, хотя в науке существуют различные мнения как по вопросу о цивилизаторской роли колонизаторских действий Западных стран на востоке, так и Китая на своем северозападе. Данная работа является попыткой описать и проанализировать причины возвращения под сюзеренитет империи Цин ее на почти 15 лет утерянных владений в Джунгарии и Восточном Туркестане вопреки кажущимся неблагоприятными объективными предпосылками политического и экономического характера. Существование единой интегрированной территории нынешней КНР в современных границах является результатом деятельности именно цинских военачальников и стратегов - от императора Цяньлуна (1736-1795 гг. правления), при котором были совершены поистине грандиозные завоевания, и воспевшего их историка Вэй Юаня, до Цзэн Гофаня, Цзо Цзунтана и Ли Хунчжана, с помощью которых страна смогла пережить 60е - 70-е гг., в течение которых едва не погибло государство в целом. Чем же так привлекала правителей Цинской империи идея владения землями Джунгарии и Восточного Туркестана? Начиная с древнейших времен, властители Китая проявляли интерес к районам, находившимся за западной оконечностью системы Великой китайской стены, невзирая на их отдаленность и труднодоступность. Тем не менее, до сих пор еще не вполне ясно, почему эти центральноазиатские территории с завидной периодичностью как магнитом притягивали к себе взгляды китайских политиков. В официальной китайской историографии сложилась своего рода традиция говорить о стремлении достичь северо-западных границ империи Хань (206 г. до н.э. - 220 г. н.э.) и Тан (618-907 гг.) - династий, во времена которых китайские империи проявляли наибольший интерес к взаимодействию с северо-западными районами. В эти периоды их посольства и войска достигали определенных успехов, но, тем не менее, не могли до конца воплотить мечты о контроле над Западным краем в жизнь. Лишь в период Цин (1644-1911 гг.) маньчжурский Цяньлун наконец-то достиг желаемого результата, ставшего возможным лишь в XVII веке, завоевав в 1758 г. Джунгарию и Восточный Туркестан. Сто с лишним лет длилось господство маньчжурского дома в Синьцзяне ("Новой границе, территории"), как были названы завоеванные земли, после чего оно пало в результате вспыхнувших в Джунгарии и Кашгарии восстаний уйгуров и дунган, образования Якуб-беком в 1867 г. государства Йэттишаар, а также внутреннего и внешнеполитического ослабления Цинской империи. Цинское правительство приняло решение о необходимости карательного похода в Синьцзян и дальнейшем воссоединении этого региона с Китаем вопреки очевидным антипредпосылкам. Выяснения причин этого решения и является основной целью данной работы, ведь Китаю впоследствии удалось удержать этот регион под своим началом и в ХХ веке в сложный период между двумя мировыми войнами, выйдя победителем в соревновании Великобритании, СССР и Японии, что вовсе не являлось само собой разумевшимся успехом. Долгое и не всегда спокойное соседство с территориями бывшего СССР в Центральной Азии может во многом объяснить причины недавних взаимонепониманий в пограничных вопросах (см., напр. Невозможно исследовать мотивы упорного стремления китайских политиков контролировать оазисы и "степные коридоры" Северо-Запада без определения геополитической специфики этого региона. Ее неординарность заключается, в частности, в том, что на его территории на протяжении многих веков пересекались пути и политические устремления множества сопредельных данному региону государств и народов, занимавших земли современного СУАР. Среди всех центральноазиатских территорий Синьцзян географически занимает как бы центральное положение, поэтому его часто называют в исторической литературе "сердцем" Ни одно исследование, так или иначе касающееся территории современного СУАР, не обходится без "договоренности о терминах" - что называть "Восточным Туркестаном" (за употребление этого названия в КНР сейчас можно угодить в тюрьму) и что понимать под Си-юем ("Западным Краем"). На более подробной расшифровке последнего термина мы остановимся в I главе. Термин же "Восточный Туркестан", введенный в научный оборот Н.Я. Бичуриным На юго-востоке район современного СУАР смыкается с провинциями Ганьсу и Цинхай (Куку-нором), на востоке и северо-востоке граничит с Монголией, на юге и юго-западе - с Тибетом и Индией, на западе и северо-западе - со странами Средней Азии, Таджикистаном и Кыргызстаном, а также с Казахстаном. Более отдаленные проходы соединяют СУАР с Афганистаном (т.н. "Афганский коридор"). Площадь Синьцзяна составляет треть всей площади современного Китая2. Географическое положение "Западного края" - "Сиюя" (как в древности называли территории к Северо-западу от нынешней провинции Ганьсу) интересно еще и тем, что, несмотря на свое чисто топографически "серединное" положение, этот район практически полностью отъединен от других частей Азии естественными преградами. Так, Монгольский Алтай, Тянь-Шань, Памир, Сарыкол, Каракорум, КуньЛунь, Алтынтаг и вершины Тибета делают подступы к Синьцзяну с трех сторон света - с севера, запада и юга более чем труднодоступными, что повышает значение различного рода горных проходов и перевалов. На северо-востоке и на юге района горный заслон дублируется пустынями - соответственно Гоби и Такламакан, а собственно Китай, помимо пустынь и степей, лежащих на пути к Синьцзяну, в отличие от других территорий, отделен от него еще и огромными расстояниями; путешественнику пришлось бы преодолеть предгорья Наньшаня и Бэйшаня и проникнуть в Си-юй через район Хэси между современными городами Юймынь и Дуньхуаном. Несмотря на такие объективные природные трудности, многие династии Китая на протяжении почти 2 тыс. лет, начиная с ханьских времен, стремились к усилению своего влияния в восточных оазисах Кашгарии - Комул и Турфан и пытались противодействовать кочевым народам степей Джунгарии. Отделенный от внутреннего Китая значительными расстояниями, Си-юй традиционно с успехом противостоял китайскому культурному влиянию. Народы "Тяньшань бэйлу" ("Северный тянь-шаньский путь" - Джунгария) и "Тяньшань наньлу" ("Южный тянь-шаньский путь" - Кашгария), как зачастую называли эти земли в древнем Китае, особенно, последней, располагали своей собственной высокоразвитой культурой и издревле ориентировались на буддийский, а позже - исламский мир, располагавшийся к западу от них. Район Джунгарии и Восточного Туркестана представляет собой территорию, разбитую Тянь-Шанем на две неравные части - северную (приблизительно треть всего района) и южную (соответственно - две трети). Джунгария большей частью состоит из степей и полупустынь, примыкающих к Западной Монголии, на северо-востоке отделенной от МНР Алтаем. Большинство населения Джунгарии было исконно кочевым и занималось скотоводством. Плодородная долина реки Или на западе района представляет из себя клинообразный участок территории, полностью "открытый" лишь на Запад, т.е. к бывшей Советской территории, в Казахстан. Кашгария на юге СУАР образует огромный овал, ограниченный горами с севера (Тянь-Шань), запада (Памир) и юга (Алтынтаг, он же Куньлунь). Северную и среднюю части этого овала занимает бассейн реки Тарим, орошаемый ею самой и притоками, исчезающими в болотах возле озера Лобнор и песках пустыни Такламакан. Орошаемые оазисы окружают пустыню подобно бусинам на четках. Северная и Южная части региона могут сообщаться только в районе прохода Даваньчэн между Урумчи и Турфаном. Климат Синьцзяна резко-континентальный и сухой. Определенное количество осадков он дарит земле лишь в Джунгарии, выход же к океану имеет лишь река Черный Иртыш на ее крайнем севере. Плодородные лессовые почвы оазисов требуют искусственного орошения иранского типа за исключением лишь нескольких долин тянь-шаньского региона, что никогда, впрочем, не являлось причиной экономической, либо общественно-политической неразвитости городов Кашгарии, относящейся к "великому поясу афро-азиатских пустынь с их самобытными культурами" Один из главных вопросов, которые ставила перед работой автор - это выяснение глубинных причин заинтересованности правительств Китая, начиная с эпохи Ханьской империи до времен последней династии Цин, в походах на северозапад. Для этого надо будет рассмотреть политический статус этого района в официальной внешнеполитической доктрине, освещение проблем взаимоотношений с Сиюем в политической мысли Китая и вопросы преемственности этих представлений от династии к династии. Вероятно, периодические попытки китайских правителей установить свои форпосты на территории современного Синьцзяна объяснялись тем, что этот район в течение многих веков, действительно, был местом, где перекрещивались интересы различных народов, по которому проходил трансъевразийский Великий шелковый путь, связывающий торговые центры Китая и Центральной Азии уже не только с азиатскими странами и народами, но и с Европой. Таким образом, караванные пути, проложенные местными жителями в пустынях Центральной Азии от оазиса к оазису и проходы через горные перевалы уже в начале новой эры становились настолько заманчивыми стратегическими объектами, что по своей значимости их совокупность, особенно район Хэси, можно сравнить, как бы непривычно это ни выглядело, с проливами Босфор и Дарданеллы. В самом деле, получалось, что тот, кто имел доступ на земли современного СУАР, располагал для своей торговли выходами и на запад, и на юг (в Индию), и на восток (к Китаю), в свою очередь, получая оттуда товары и проводя определенные культурные и религиозные идеи. По свидетельствам исследователей этногенеза Восточного Туркестана и Джунгарии, на территории современного Синьцзяна проживало с древности индоевропейское (индоиранское) население (см. напр., Таким образом, геостратегические модели Кашгарии как "мешка с развязанной горловиной, смотрящей в сторону Китая" В эпоху Западной или Ранней Хань (206 г. до н.э. - 23 г. н.э.) на территории Си-юя впервые появляются китайские посольства, в частности, под руководством известного Бань Чао (32-102), выполнявшие не только дипломатические, но и разведывательные функции. Они выясняли возможности создания союзов против северных кочевников - сюнну (гуннов), искали способ наилучшим образом воспользоваться торговыми путями, пролегавшими через эти районы, приобрести лошадей. С этого времени Западный край находится в сфере постоянных политических интересов Китая, стремившегося в периоды наибольшей внутренней стабильности хотя бы спорадически закрепляться на этих территориях. Притязания китайских правителей на те или иные владения и районы имели отшлифованные веками идеологические обоснования во внешнеполитической доктрине. Работы многих исследователей дают надежный ключ к пониманию этих проблем. Уже в глубокой древности в Китае начинает формироваться особый взгляд на окружающий мир, как на нечто низшее, малоразвитое - либо не стоящее даже минимальных контактов, либо нуждающееся в исправлении. Эта характерная для большинства крупных оседлых цивилизаций идеология, конкретно-терминологически выразившаяся в сознании обитателей подобных центров через идею противостояния "цивилизации" (китайское "ся" со времен Чжоу) - "варварству" ("мань"), подобно антитезе "эллины" - "варвары" в Древней Греции Традиционная концепция универсального китайского мироустройства базировалась на этноцентрической теории, где Китай с императором - сыном Неба во главе, на вершине пирамиды конфуцианских отношений подчиненности (государь относится к подданному, как отец - к сыну), занимал центр мыслимого мира. Естественно, что подобная схема исключала признание "суверенитетов" и "равенства" неханьских народов и государств. Император правил по Мандату Неба ("Тянь мин") и подвластная ему страна занимала центр ойкумены, окруженный "варварами четырех сторон света" "и" (восточные), "мань" (южные), "жун" (западные), "ху" и "ди" (северные). Уже древняя "Книга песен" "Шицзин", произведения которой охватывают с XII по V в. до н.э., входящая в конфуцианский канон, подтверждает существование описанной схемы:
      Кто добродетелен и сдержан, Чьи помыслы к высокому стремятся Тот может быть подобен яшме Иль скипетру из белого нефрита. О, повелитель с легким сердцем, Что радость людям источает! Тебя во всех концах Вселенной Главой считать готовы люди!
      Представление о сопредельных народах, как о "шакалах и волках", которым "нельзя идти на уступки" и коих "надо держать в узде", имело место отнюдь не только в китайской системе этнического мышления. Но коль скоро мысль о кардинальной несхожести "их" и "нас" 3 была закономерной и подтверждалась реальной внешнеполитической практикой, закономерным был и вытекающий из этой идеи вывод об имманентной подчиненности "варварских" народов китайскому универсальному мироустройству, стремление включить их если и не непосредственно в состав империи, то хотя бы в сферу досягаемости и влияния Стремлением влиять на соседей была пронизана вся внешнеполитическая деятельность Китайской империи, всегда пытавшейся заполнить вакуум силы, образовывавшейся рядом с ее территориями, дабы обезопасить свои владения, либо присоединить новые земли, воспользовавшись слабостью соперника Существует мнение, что для дальневосточного региона Китай был явлением аналогичным Римской империи для Европы и Азии. Прослеживается та же сильная императорская власть, та же тяга к поглощению культур. Китай относится к числу тех немногих стран (в отличие от Римской империи или древней Эллады), где античная традиция, однажды зародившись, после уже не прерывалась, а лишь претерпевала большие или меньшие изменения. Поэтому здесь видна преемственность во внешнеполитической доктрине, большей частью входившая в противоречие с реальностью "универсальной монархии". В свое время К. Маркс метко подметил, что "согласно непреложному закону истории, варварызавоеватели сами оказывались завоеванными более высокой цивилизацией покоренных народов" Традиционная китайская "утешительная" система функционировала на протяжении многих веков вплоть до появления на Дальнем Востоке Западных держав. Концепция "универсальной монархии" подверглась сильной "фланговой" атаке со стороны западных государств вскоре после первой Англо-китайской войны 1839-1842 гг. В сороковые годы XIX в. китайское правительство было вынуждено воочию убедиться в существовании равно и даже более могущественных империй за пределами территории Китая и обжитого им мира. Заключение договора, последовавшее за поражением Китая в 1842 г. открыло дорогу подписанию серии соглашений, каждое из которых являлось поэтапным отступлением со старых теоретических позиций и, соответственно, уступкой реальной силе, подкрепленной Западной концепцией международных отношений. Сопротивление подобной непривычно крамольной идее на поистине генетическом уровне отразилось в принятом в Китае обозначении договорных документов как "неравноправных".4 Официальная внешнеполитическая доктрина и проблемы отражения ее в реальной практике глубоко анализируются в работах отечественных исследователей - А.А. Бокщанина Репрезентативная сторона так называемой "даннической системы", при которой правители Китая слали посольства с дарами к властителям соседних народов, побуждая их прибывать с ответными подарками - "данью" ко двору в столицу Поднебесной, все же не могла на практике подменить выгодные международные отношения. Таким образом, выливаясь в политической реальности в номинально-вассальные отношения, зачастую не осознававшиеся как таковые приезжавшими ко двору посольствами-гостями ("кэ"), схема мира, построенная на умозрительных посылках, неизбежно зашла бы в тупик, если бы древнекитайским мыслителем Сунь-цзы не была разработана доктрина "цзими" Свою лепту в исследование традиционной китайской внешнеполитической концепции и ее взаимодействия с реальностью внесли и западные ученые, так же подробно изучающие тему "даннических отношений", в рамках "pax Sinica", среди них Дж. Фэйрбэнк, Дж. Флэтчер, М. Россаби, М. Мэнколл, Юй Инши и др. Отражение описанных традиционных взглядов мы в изобилии находим в цинских источниках, касающихся завоеваний западных территорий. Как известно, Цины предлагали Джунгарскому ханству формально признать главенство Китая и, лишь, когда этот план (со всеми вытекающими из него выгодами для Китая - торговлей, определенным верхушечным политическим контролем за новым "подданным") не удался, пошли на завоевание 1758-го года. Официально оно было прокомментировано в том духе, что все страны и народы должны входить в сферу подчинения Цинской империи, причем помыслы Цинов были направлены не только на безопасность своих границ, но и на достижение преимуществ политического и, в дальнейшем, экономического свойства. Ныне существует обширная литература по отдельным периодам взаимосвязей Китая с северо-западными территориями, однако попытки охватить всю историю этих сношений и как-либо систематизировать ее, проследить в ней определенные закономерности, по-прежнему редки и не могут быть признаны удовлетворительными. Без сомнения, по причине двухтысячелетней длительности истории этих взаимоотношений и необходимости привлечь источники и литературу на всех языках региона, такой труд был бы под силу лишь коллективу авторов и, вероятно, когда-нибудь будет создан. Обобщение фактов, имевших место в истории внешних сношений Китая с народами Сиюя, представляется ныне весьма актуальным не только для выяснения политического статуса этого района в исторической ретроспективе, но и для определения возможностей его будущего развития. Среди наиболее удачных подходов к указанной проблеме по восстановлению комплексной истории международных отношений в "ключевой" зоне Центральной Азии можно назвать следующие труды отечественных и зарубежных авторов: "Историю Цивилизаций Центральной Азии", выпускаемую под эгидой ЮНЕСКО, тт. 1-2 Несомненно, что экстраполяция на прошлое факта нынешней принадлежности Кашгарии и Джунгарии к КНР привела к своеобразному "китаецентристскому" подходу в исследованиях международных отношений в Центральной Азии и очерковому стилю изложения, неизбежному при попытке охватить более или менее протяженные исторические периоды. Это характерно для некоторых работ М. Россаби Однако без выяснения места, занимаемого нынешним Синьцзяном в китайской политической мысли и ретроспективного взгляда на историю взаимосвязей собственно Китая с народами, населявшими современный СУАР, невозможно определить основные мотивы заинтересованности Срединного государства в этих землях. Соответственно, нам остались бы неясны аргументы, используя которые сторонникам возвращения Синьцзяна удалось убедить цинское правительство в 60-х гг. XIX века решиться на восстановление власти Китая в Джунгарии и Восточном Туркестане после победы дунганских и уйгурских восстаний и низвержения маньчжуро-китайского владычества, установленного там в середине XVIII века. В отечественной науке успешно рассматривались вопросы истории дунганоуйгурских восстаний в Синьцзяне в 1864-1878 гг., Джунгарского ханства, Кашгарии XV - XIX вв. Как и другие, они являлись предметом исследований ряда русских дореволюционных (А.К. Гейнс Остановимся на том, какие мнения приводились различными авторами относительно выяснения мотивов Цинской экспансии на Северозападном направлении. Западные исследователи, которые так или иначе затрагивают эту тему, в основном следуют за классической китайской концепцией мотивов завоевания Северо-западных земель, которая будет рассмотрена подробнее в работе. Выдвигаются причины, либо сходные, либо обусловленные версиями официальных цинских документов, а именно, тем, что маньчжурские императоры, будучи императорами Китая, являлись наследниками устремлений династий Хань и Тан. Имеется в виду, что такое наследство давало как бы carte blanche на завоевания. Однако английский исследователь Булджер, выдвигающий эти соображения в своей работе о центральноазиатских вопросах, не видел, вероятно, разницы между реальными целями и их официальным обоснованием (530, р. 211). Несомненно, что один лишь мотив политического наследства не мог толкнуть Цинов на завоевание; в то же время он, безусловно, не может быть полностью проигнорирован в виду необходимости поддержания престижа правящей династии. Известный французский китае- и монголовед Абель-Ремюза считал, что маньчжуры боролись с жителями Восточного Туркестана не из-за третьего государства - Халхи (Северная Монголия), в частности, имеются в виду времена императора Канси (Сюань Е, 1662-1722 гг. пр.), захватившего Халху в 1691 и начавшего завоевание Джунгарского ханства, - а, напротив, непосредственная угроза нападения соседей-кочевников на Китай вызывала ответно-превентивные меры цинского правительства (521, р. 176-182). Здесь же автор находит и новый подход к решению вопроса, указав, что частные междоусобные войны, ослаблявшие правителей и народ Восточного Туркестана, давая маньчжурским военачальникам возможность надеяться на сравнительную легкость приобретения новых территорий в соответствии с упоминавшейся уже концепцией "и и чжи и". Автор подходит к выводу о том, что Цины могли добиться завоеванием Джунгарского ханства и Восточного Туркестана (1755-1759 гг.) двух результатов: уничтожали бурно кипящий котел межэтнических и политических противоречий жителей Западного края, т.к. оттуда периодически метастазировали наиболее активные и сильные отряды и покушались уже на собственную китайскую территорию (например, Галдан) и, воспользовавшись, таким образом, объективно неизбежным ослаблением региона, присоединить его к своим владениям. Автор, однако, не отвечает на вопрос о том, что дало бы это приобретение маньчжурам, равно как и обходит молчанием внутрикитайские мотивы экспансии. Почти аналогично обосновывает стремление Цяньлуна завоевать Восточный Туркестан французский миссионер XVIII века Амио: причину автор усматривает в "непокорности" ходжей, управлявших страной и в их помощи джунгарскому но?ну Амурсане, восставшему против Цинов в 1755 г.; вдобавок ходжи "часто устраивали китайским войскам ловушки, их которых не всегда можно было выбраться" (522, р. 236). Таким образом, мотивы завоевания страны выводятся здесь из необходимости покарать "чтоб неповадно было". Такого объяснения, несомненно, недостаточно. Прочно держался в фарватере официальных цинских трактовок немецкий автор большого компилятивного труда К. Риттер, еще в прошлом веке переведенный русским ученым В.В. Григорьевым (175; 342-344). В его интерпретации Китай выступал в регионе как своего рода беззаветный защитник "всех пострадавших от рук западных монголов (ойратов)". Так, он пишет: "Тибетцы просили императора Китая о помощи и не напрасно. Войска его в 1720 г. уже снова очистили страну от Джунгарских и калмыцких орд (известных там под названием Согбо) и Хласса (Лхаса - Д.Д.) с тех пор осталась под покровительством Китая" (343, с. 154). Однако, - указывает Риттер, - сила "куньтадши" (Цэван-Рабдан 1697-1727 - Д.Д.), изгнанного с Тибета, была еще очень велика ни Или, откуда он "занял войском весь Сичань (все татарские /?/ земли между Китаем и Россией) и войска Канси в 1722 г. ничего не могли сделать". Таким образом, получается, что защитник обиженных - Канси решил продолжить защищать угнетенных тибетцев уже и на исконной территории самих ойратов - в Илийском крае, и даже дальше, где никто уже не просил о помощи. Далее текст говорит за себя: "...вскоре после того Куньтайдши был умерщвлен собственным сыном, старшим князем Галдан-Цэрэном (1697 г. Д.Д.), вслед за тем в 1722 г. умер император Канси, а его миролюбивый преемник (Юнчжэн, планировавший в перспективе уничтожить Джунгарское ханство Д.Д.) ограничился охранением своих непосредственных границ, не вмешиваясь в политические отношения окружающих их издали кочевых народов. В этот промежуток времени возросло снова могущество разных элютских князей, и в конце жизни императора открылись между ними междоусобия и бунты. Император Цяньлун не захотел остаться равнодушным зрителем подобных смут, происходивших в соседних ему государствах.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14