Современная электронная библиотека ModernLib.Net

100 великих - 100 великих операций спецслужб

ModernLib.Net / История / Дамаскин Игорь Анатольевич / 100 великих операций спецслужб - Чтение (Весь текст)
Автор: Дамаскин Игорь Анатольевич
Жанр: История
Серия: 100 великих

 

Загрузка...

 


Игорь Анатольевич ДАМАСКИН

100 ВЕЛИКИХ ОПЕРАЦИЙ СПЕЦСЛУЖБ

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

История спецслужб разных стран мира знает немало больших и малых операций. В течение веков это были операции против реальных или потенциальных неприятелей, а иногда и против официальных союзников. Некоторые из них были бескровными, проходили на уровне «войны умов», иные кровавыми. Одни были направлены на погоню за военными, другие — за политическими, третьи — за экономическими секретами. Многие из них носили дезинформационный характер или имели целью свержение «недружественного режима».

В разное время задачи спецслужб были самыми различными и отвечали интересам государства в тот или иной момент его истории. Например, в 1920—1930-е годы для советских спецслужб это были операции против белоэмигрантских, троцкистских и националистических организаций, в годы Второй мировой войны — против главного врага, фашистской Германии. В годы «холодной войны» их целью было укрепление оборонного и экономического потенциала СССР и борьба с разведками и контрразведками, скажем так, недружественных стран.

Часть операций продолжалась длительное время, и к ним привлекались значительные силы — десятки, даже сотни людей. Другие же проходили быстро, и число их участников было невелико, иной раз один-два человека. Далеко не все они равноценны как по своим масштабам, так и по последствиям. Некоторые описаны в популярной литературе и даже послужили сюжетами для художественных произведений и кинофильмов, причем с немалой долей вымысла, многие же до сих пор не получили достаточного освещения. Значение одних было локальным и направленным на решение одной ограниченной задачи, другие решали целый круг проблем. В них участвовали службы внешней и военной разведки, контрразведки, дипломатические службы, научные организации и прочие ведомства. Иногда спецслужбы разных стран объединяли свои усилия в борьбе против общего врага, затем вновь начинали враждовать. Хорошо известен принцип деятельности британских властей, особенно силовых структур: «у Англии нет постоянных союзников и врагов, есть лишь постоянные интересы».

Естественно, объем помещенных в книге очерков неодинаков. Одним операциям отведено по нескольку десятков страниц, рассказы о других укладывались в три-четыре. Далеко не все операции были великими в прямом смысле этого слова, но многие из них имели большое влияние на дальнейшее развитие истории человечества.

ОТ АНТИЧНОСТИ ДО НАЧАЛА XX ВЕКА

МАРАФОНСКАЯ БИТВА

Годы царствования Дария I (522—486 гг. до н.э.) — период наивысшего могущества Персидской державы.

Дарий подавил мятежи в Вавилонии, Персии, Мидии, Мартиане, Эламе, Египте, Саттагидии, среди скифских племен Средней Азии, завоевал западную часть Индии.

Подчинились ему и греческие города Малой Азии, где Дарий назначал тиранов, которые должны были платить ему дань и предоставлять военные отряды. Малоазиатские греки должны были участвовать в завоевательных походах персидских царей. Но греки тяготились этой зависимостью и только ждали благоприятного случая, чтобы сбросить персидское иго. Когда в 514 году до н.э. Дарий предпринял завоевание Скифии, двинувшись туда через Фракию и Дунай, греческие отряды охраняли мост через Дунай. Уже тогда в их рядах возник план: разрушить мост и уйти в Грецию, оставив Дария в степях Скифии. Но этому помешал милетский тиран Гистией, понимавший, что гибель персов угрожала бы его собственному положению как правителя Милета. Гистией был возвышен Дарием и вызван ко двору. Вообще, следует сказать, что при Дарии находилось немало греков, среди которых он не только подбирал администраторов в провинции, но и вербовал надежную агентуру.

В 500 году до н.э. в греческих городах Малой Азии вспыхнуло восстание против персов. Его предводитель, Аристагор, искал помощи у европейских греков, но лишь Афины и Эретрия прислали несколько кораблей. Сначала успехи были на стороне восставших, но грозный царь собрал все силы для подавления мятежа. В 494 году до н.э. восстание было подавлено, греческие города вынуждены были вновь подчиниться Дарию и назначенным им тиранам.

Но Дария это не удовлетворило. Желая наказать афинян за помощь, оказанную ими восставшим, он решил завоевать и европейскую Грецию. В этом его поддерживал и поощрял бывший афинский тиран Гиппий, живший при дворе Дария.

Весной 492 года до н.э. персидское войско переправилось через Геллеспонт и при поддержке большого флота двинулось вдоль фракийского побережья. Но у мыса Афон флот был застигнут небывалой бурей. 300 кораблей погибло. А на суше пехота и конница персов понесли большие потери от фракийцев. Армия Дария вынуждена была вернуться обратно. Через два года Дарий направил в греческие города послов с требованием «земли и воды», то есть изъявления полной покорности. В городах Северной Греции, где у власти стояли сторонники Дария, это требование было исполнено (или давался уклончивый ответ). А в Спарте и Афинах царские посланцы были умерщвлены, и верх взяли сторонники вооруженного сопротивления.

Одновременно с дипломатическими мерами Дарий повел и тайную войну против Афин. Широко развернула свою деятельность заранее подготовленная агентура Дария в Афинах. Она действовала как легальными (создание проперсидской партии), так и нелегальными средствами (шпионаж, пораженческая пропаганда, подготовка вооруженного восстания к моменту подхода персидских войск).

Весной 490 года до н.э. персидский флот с посаженным на него войском под начальством Датиса и Артаферна направился прямо через Эгейское море против Эретрии и Афин. Эретрия, располагавшаяся на острове Эвбея, была взята после кратковременной осады. Затем флот направился к греческим берегам, и персы приступили к осуществлению хитро задуманной военно-разведывательной операции.

Персы высадились на берегах Аттики в районе городка Марафон, лежавшего недалеко от берега пролива между Аттикой и островом Эвбея, приблизительно в 40 километрах от Афин. Датис и Артаферн по совету Гиппия высадили лишь небольшую часть своего стотысячного отряда. Это было сделано с расчетом на то, что афиняне направят на борьбу с десантом свое войско, тем самым бросив Афины на произвол судьбы. А там в это время предполагалось восстание, подготовленное проперсидской партией и агентурой Дария, и его сторонники намеревались захватить власть в городе. На помощь восставшим должны были подойти главные силы Дария, которые оставались на кораблях неподалеку от города Фалерон и ждали лишь сигнала, по которому они должны были высадиться в Афинах.

А на Марафонском поле происходило следующее. Увидев приближающиеся афинские войска, персидские полководцы решили, что их основная задача выполнена — афинскую армию удалось выманить из города. Они дали команду своим войскам возвращаться на корабли, оставив лишь небольшой заслон. Это произошло 13 сентября 490 года до н.э., в день, вошедший в историю как дата знаменитого Марафонского сражения.

Заслон, оставленный персами, потерпел поражение, хотя победа греков не была полной, так как значительной части персов удалось благополучно сесть на корабли. Правда, начавшаяся буря разметала персидский флот, несколько судов были выброшены на берег и оказались в руках греческих воинов.

Греки праздновали победу. Они узнали о ней от гонца, пробежавшего без остановки весь путь. На рыночной площади Афин он успел прокричать «Персы разбиты и отступили. Мы победили!» — и рухнул замертво. В этих условиях сторонники Дария не решились поднять восстание.

С той поры в честь славной победы марафонская дистанция (с 1924 года ее длина равняется 42 километра 195 метров) была включена в программу Олимпийских игр и сохранилась в ней по сей день. Десятки тысяч спортсменов успешно преодолевают ее за время чуть больше двух часов. Затея Дария с захватом Афин так и осталась неосуществленной. Он развернул свой флот и отправился домой.

СЛОН ГАРУН АЛЬ-РАШИДА

Карл Великий, сын короля франков Пипина Короткого, родился в 742 году. Отец рано стал приучать сына к государственным делам. В 761 и 762 годах он уже сопровождал отца в аквитанских походах. В 768 году, после смерти Пипина, Карл сам стал королем и получил в наследство огромные земли, полумесяцем протянувшиеся от Пиренеев до границ нынешней Чехии.

Первые годы Карл никак не оправдывал свое будущее прозвище. Он разъезжал по своим многочисленным поместьям, отдыхал, делал вклады монастырям и всецело находился под влиянием своей матери, вдовствующей королевы Бертрады.

Но в 772 году с ним что-то произошло. Он внезапно разошелся с женой Дезидератой и отправил ее в Италию к отцу, королю Дезидерию; наложил руку на наследство умершего в 771 году брата Карломана (которому принадлежало более половины нынешней Франции) и стал единоличным королем франков.

Дорога завоеваний для него оказалась открытой. С этого момента в хронике царствования Карла Великого было не более двух-трех мирных лет. Остальное время — вторжения, походы, осады.

Карл Великий был один из тех полководцев, которые понимали, что без хорошо поставленной разведки нет ни армии, ни победы. Поэтому успехам во всех его войнах он обязан малым или большим разведывательным операциям, которые им предшествовали или сопутствовали.

Был ли у Карла какой-либо далеко идущий план завоевательных войн? Трудно сказать. Каждую осень войско распускалось, а весной набиралось снова. Но разведка велась постоянно.

В 786 году агенты Карла доносят, что его союзник, баварский герцог Тассилон, вступив в сговор с врагами Карла в Южной Италии, плетет интриги и тайно договаривается о совместных действиях с кочевниками-аварами.

Занятый другими делами, Карл до поры до времени делает вид, что ему ничего не известно. Но его посланцы «обрабатывают» вассалов коварного герцога. В 787 году Карл «вспоминает» о Тассилоне и требует от него немедленной личной явки. Тассилон уклоняется. Тогда король, зная о том, что вассалы Тассилона настроены против него (Карла), окружает Баварию войсками. Большинство вассалов Тассилона сразу же принимают сторону франкского короля.

Понимая безвыходность своего положения, Тассилон является к Карлу и дает клятву верности. Однако в следующем году Карл вызывает его на Генеральный сейм. Обвиненный собственными вассалами, Тассилон признаётся, что вел непрерывные интриги против Карла, сговаривался о совместных действиях с врагами Франкского государства, не собирался выполнять свои клятвы и втайне готовился перебить всех сторонников Карла в своей стране. Франки единодушно приговорили Тассилона к смерти. Но Карл проявил милость и заменил казнь ссылкой Тассилона, его жены и детей в монастырь. Так, можно сказать, без пролития крови Карл покорил Баварию.

Но не всегда его жертвы отделывались так легко. Одним из языческих племен, враждовавших с Карлом и доставлявших ему немало неприятностей, были авары — воинственные кочевники, язычники и грабители, с которыми герцог Тассилон заключил накануне своего падения тайный союз. В своем заговоре против франков авары объединились с их врагами — лангобардами, саксами и баварами.

Нападение на франков было назначено на тот самый, 788, год, когда Тассилон подвергся осуждению. Видимо, и авары не знали об этом и, надеясь на поддержку герцога, вторглись во Франкское государство, как и было намечено.

Так началась эта страшная и беспощадная война, длившаяся семь лет. К 795 году франки разгромили аваров и «огнем и мечом» прошлись по их земле, уничтожая все и вся. Когда для крещения покоренного народа были направлены епископы и священники, то оказалось, что крестить некого — народ был истреблен, не осталось в живых ни одного обитателя. Древнерусская пословица не случайно гласила: «Погибоша аки обре», то есть «Погибли как обры (авары)».

Теперь о слоне Гаруна аль-Рашида. Легенда повествует, что однажды Карл, увидев бивень слона, возжелал увидеть и живого слона. И якобы этим объясняются последующие события. Но скорее всего слон был лишь предлогом.

В 797 году Карл направил к халифу Багдада Гарун аль-Рашиду посольство в состав которого, как всегда, входили не только дипломаты, но и разведчики (что, впрочем, тогда значило одно и то же) — доверенные лица короля Ланфрид и Зигмунд, а также еврей Исаак. Официальной целью посольства было «достать и привезти слона».

Халиф действительно отправил Карлу слона, которого Исаак в 802 году после долгих мытарств благополучно доставил в Ахен. Еще раньше халиф дал разрешение церковной миссии из Иерусалима отвезти Карлу благословение патриарха, а также различные реликвии, в том числе ключи от Иерусалима.

Чем же представители Карла так заинтересовали восточного владыку? На какой почве могли сблизиться христианский Ахен (столица Карла) и мусульманский Багдад? У них нашлись общие соперники и враги. Прежде всего, к ним относились будущие халифы испанской Кордовы, помышлявшие уничтожить багдадских Аббасидов. (А ведь именно с халифами воевал Карл, и война эта ожесточилась после 800 года.)

Еще больше Карла и Гаруна аль-Рашида объединяла политика в отношении Византии. Дело в том, что Византия и ее императоры смотрели на себя как на единственных законных наследников Рима, Цезаря и Августа. А Карл, провозглашенный 25 декабря 800 года императором, нанес смертельный удар по византийской идее «единства» империи. Не случайно в момент, когда папа Лев III, по нынешним понятиям «агент влияния» Карла, возлагал императорскую корону на Карла, тот выразил недовольство этим, желая показать, что он не собирался превращаться в соперника византийского императора, но раз уж так получилось, то виноват не он, а папа Лев III. Карл даже отправил в Константинополь особое посольство с предложениями «руки и сердца» византийской императрице Ирине. Посольство было принято благосклонно.

Великая Империя, объединяющая Восток и Запад, была накануне своего создания. Римская империя была бы восстановлена, а Карл, добившийся в это время успехов в Испании, проникший в Палестину, имевший своих агентов в главных городах Северной Африки — Карфагене и Александрии, стал бы величайшим из монархов.

Но произошло непредвиденное. Ирина была свергнута, а византийский престол занял император Никифор. Однако задуманный Карлом хитрый ход все же сыграл свою роль. Никифор, введенный Карлом в заблуждение, порвал все отношения с папой, но продолжал вести переговоры с Карлом. Еще бы — он нуждался в союзнике, ведь мусульманский халифат угрожал ему.

Началась разведывательно-дипломатическая игра, сопровождаемая военными действиями. Карл и Гарун вновь обмениваются посольствами.

Реализуя добрые отношения с Багдадом, Карл усиливает давление на Византию. Одновременно обменивается посольствами с иерусалимским патриархом, засылая в Палестину своих людей, направляя туда большие денежные суммы, возводя храмы, вмешиваясь в споры о церковной догме и пытаясь оторвать от духовного влияния Византии целые районы.

Византия, зажатая с востока и запада, не могла долго сопротивляться, и в 812 году новый византийский император Михаил I формально признал императорский титул Карла Великого.

Что касается слона, то он скончался в 810 году, причем летописи уделили этому событию больше внимания, чем смерти сына Карла Великого Пипина, короля Италийского, умершего в то же время.

Незадолго до кончины Карла Великого произошло событие, вошедшее в историю как чудо. В первых числах января 814 года с фронтона базилики, расположенной возле королевского дворца, вдруг исчезло слово «princeps» (вождь. — лат. ), составлявшее часть императорского титула. Это расценили как страшное предзнаменование. И действительно, 28 января 814 года ничем не болевший король внезапно умер. Его похоронили в той же базилике.

РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫЕ АКЦИИ ИНКОВ

Инки — правильнее инка, от испанского «инка» — первоначально индейское племя, обитавшее на нынешней территории Перу в XI—XIII веках, а позже правящий слой в государстве, созданном союзом племен. Образование государства инков — Тауантинсуйу (на языке кечуа — четыре стороны света) — дело не таких уж древних времен, оно относится к 1438 году. Инки взимали дань с коренных племен, использовали труд рядовых общинников и рабов — янакона. Земля считалась принадлежащей правителю — Верховному инке, власть которого была окружена сакральным ореолом, а первый мифический правитель — Манко Капак — почитался как сын Солнца. Инки использовали ирригацию, возводили сооружения для военных, религиозных и административных целей. Удивительно, что при всей высокой культуре у них было узелковое письмо (кипу) и только зачаточная письменность. Постепенно, благодаря завоеваниям, Тауантинсуйу расширило свои владения и к XVI веку включало в себя северную часть Чили, почти всю Боливию, северную часть Аргентины, часть Перу, Колумбии, Эквадора. Его население составляло от 8 до 15 миллионов человек.

Как всякое развитое государство, империя инков не могла существовать без хорошо отлаженных спецслужб — разведки и контрразведки. При особе Верховного Инки состоял их руководитель, называвшийся «главный информатор и шпион инки». Другим ответственным лицом был государственный контролер — Токрикока — «Тот, кто видит все». Не обладая ни исполнительной, ни судебной властью, он выявлял факты нарушения правопорядка и докладывал о них. А право и обязанность арестовывать возлагались на «слугу инки, которому поручено схватить арестованного». Эти два последних лица — Токрикока и «слуга Инки» — по-видимому, и представляли контрразведку. «Главный информатор и шпион Инки» располагал разветвленной агентурной сетью, действовавшей как на территории государства инков, так и за его пределами. Данных о том, что инки обладали агентурой в правящих кругах соседних государств, нет. Обычно агенты маскировались под торговцев, разносчиков товаров, нищих. Скромные, не привлекавшие к себе особого внимания, они зорко высматривали секреты соседей.

При подготовке завоевательных войн инки проводили разведывательные операции, позволявшие оценить характер местности, богатства страны, возможную силу сопротивления. Вот что писал об одной из таких операций инка Гарсиласо де ла Вега:

«Инка Йупанки принял решение осуществить другое завоевание, а это было завоевание другой провинции, именовавшейся Чиривана, которая расположена в Андах на востоке от Чарка. Поскольку до этого времени земля была неизведанна, он направил туда шпионов, чтобы они со всем вниманием и осторожностью выследили бы все: ту землю и ее жителей, чтобы с большим знанием дел предусмотреть то, что было необходимо для похода. Шпионы ушли, как им было приказано, а вернувшись, они рассказали, что земля была отвратительной, с труднодоступными горами, болотами и трясинами, и очень мало ее было пригодно для посевов и возделывания».

После завоевания этой безлюдной страны инка Йупанки решил осуществить дело всей жизни — завоевать и присоединить к своей стране богатое королевство Чили. «И оставив в своем королевском дворе опытных министров для управления и отправления правосудия, он дошел вплоть до Атакамы, которая являлась последней провинцией, которая была заселена, и покорена, и включена в его империю в направлении к Чили, чтобы разжигать огонь завоевания с более близкого расстояния, ибо дальше имелась огромная пустыня, которую нужно было пересечь, чтобы достичь Чили…»

На разведку инка вновь отправил «бегунов и шпионов, чтобы они пересекли ту пустыню и нашли бы подходы к Чили, и отметили бы трудности дороги, дабы знать о них и предусмотреть их. Разведчиками были инки, потому что дела такой важности те короли доверяли только людям своего рода… Разведчикам в качестве проводников и гонцов дали индейцев из Атакамы и Тукми, от которых раньше получили сведения о королевстве Чили. Помощники разведчиков доставляли сообщения о том, что было обнаружено. И ушли разведчики, которые в дороге преодолели огромные трудности и много трудились из-за тех пустынь, оставляя опознавательные знаки там, где они проходили, чтобы не потерять дорогу, когда нужно будет вернуться обратно. А еще для того, чтобы те, кто следовал за ними, знали бы, где они шли».

Де ла Вега пишет дальше, что помощники разведчиков, словно муравьи, сновали туда и обратно, принося сообщения об обнаруженном и доставляя разведчикам продовольствие. Когда же от разведчиков поступили сообщения о том, что им удалось обнаружить, инка Йупанки подготовил своих воинов к походу.

Интересно, что перед походом на врага инки предупреждали его об этом. Было ли это проявлением рыцарства или в этом имелся другой, скрытый смысл? Скорее второе. Инки исходили из того, что после получения предупреждения противник либо присоединится к ним, либо начнет готовиться к обороне. А в этом случае все местные жители бросали свои жилища и спешили укрыться в столичной крепости. Этого инкам и надо было. Они прибирали к рукам всю обезлюдевшую местность и приступали к длительной осаде крепости. Им спешить было некуда, крепость рано или поздно сдавалась им на милость.

Интересно они поступали и при объявлении войны — направляли послов три-четыре раза. Естественно, что послы выполняли разделывательную задачу: проверяли, как противник готовится к обороне, выявляли его сильные и слабые места. Одновременно «дипломаты» приобретали агентуру среди местного населения. Устанавливали и степень вызревания сельскохозяйственных культур — дату нападения выбирали до их созревания, с тем чтобы противник не мог пополнить свои запасы кукурузой или картофелем.

В 1532—1536 годах испанские конкистадоры под предводительством Ф. Писарро и Д. Альмагро завоевали государство инков и разрушили его богатую культуру. Инки, покоренные испанцами, вошли в состав народности кечуа.

Империю инков постигла участь любой империи, претендующей на региональное или мировое господство, — она развалилась.

БОРЬБА ЗА ИСПАНСКОЕ НАСЛЕДСТВО

Во второй половине XVII века Испания, в XVI веке считавшаяся мировой державой и делившая мир с Португалией (которую потом даже поглотила), стала «больным человеком Европы». Ею правил последний представитель династии Габсбургов Карл II, «властитель слабый и лукавый». Трудно что-либо сказать о его лукавстве, но он был не просто слабым, а скорее слабоумным. Детей у него и его супруги Марии-Луизы, француженки, не было. После его смерти испанское наследство должно было оставаться «бесхозным» и перейти либо к австрийским Габсбургам, либо к французским Бурбонам, находившимся в близком родстве с бездетным королем.

Мадрид кишел австрийскими и французскими шпионами и шпионками и превратился в центр тайной войны.

Разведка Франции проводила многолетнюю многоходовую операцию, которую можно было назвать борьбой за испанское наследство, пока еще мирной. Французским резидентом был посол Франции граф Ребенак, которого затем сменил Арнур. И хотя в сложных дипломатических играх французское правительство в поисках союзников допускало раздел испанских владений, Арнур был ярым противником раздела, считая, что все испанские владения должны перейти по наследству одному из французских принцев.

Активными агентами Парижа были французские купцы, банкиры, ювелиры, мастера, многочисленные куртизанки, которые не покинут Мадрид даже тогда, когда начнется война.

Одной из наиболее ярких французских шпионок стала Олимпия Манчини (затем графиня Суассон). Она была племянницей кардинала Мазарини и первой (по счету) фавориткой Людовика XIV. Прибыла в Мадрид в 1686 году в качестве приближенной королевы Марии-Луизы и всячески помогала королеве в ее интригах в пользу Франции. Их противники, сторонники австрийской партии, интриговали против королевы. Все «игры» велись по лучшим правилам версальского и мадридского двора. В ход пошли фальшивки — любовные письма королевы за ее подписью. То ли их обнародование так потрясло королеву, то ли по другой причине, но 11 февраля 1689 года Мария-Луиза внезапно заболела и на следующий день скончалась, как считали многие, от действия яда. Французский посол прямо обвинял австрийцев, те отвечали не менее жестко, обвиняя даже… графиню Суассон, хотя какой смысл ей был убивать свою патронессу и единомышленника.

Людовик XIV продолжал засылку своих разведчиков и разведчиц. Анжелика ле Кутелье, которая после второго замужества стала носить имя маркизы Гюдан, была одной из них. Ее прошлое было весьма сомнительным. Куртизанка, любовница многих высокопоставленных особ и первостатейная авантюристка, в совсем еще молодые годы она занялась вымогательством. Но дело раскрылось, ей грозил процесс, и пришлось срочно покинуть Францию. Гюдан обосновалась в Риме. Там она вела не менее бурную жизнь. На одном из светских приемов познакомилась с секретарем французского посольства. Любовь была горячей, секретарь полностью доверял ей, и как-то раз во время любовного свидания она выкрала у него дипломатические бумаги, представлявшие чрезвычайный интерес для правительства Испании. Испанский посол, получив их, приказал немедленно снять копии, отправил их в Мадрид, а портфель вернул Гюдан, которая положила его на место так быстро, что влюбленный секретарь ничего не заметил. Документы оказались столь важными, что испанское правительство назначило маркизе Гюдан ежегодную пенсию и разрешило поселиться в Мадриде. Что маркизе и требовалось.

Скорее всего это была не случайность, а хорошо продуманная операция французской разведки по подставе своего агента.

Маркиза Гюдан оказалась в Мадриде отнюдь не бедной беженкой. Она приобрела особняк, имевший сад, примыкавший к важному правительственному зданию, что облегчало ее шпионские функции. По указанию посла Арнура она, в сотрудничестве с другими французскими агентами, держала салон, где встречались придворные, министры, дипломаты, модные поэты и художники, великосветские куртизанки, парижские аббаты, монахи-доминиканцы из испанских монастырей. Во время непринужденных бесед за столом она выведывала нужные сведения, плела заговоры, направленные на усиление французской партии.

Во французских архивах сохранились письма, которые Гюдан регулярно с февраля по декабрь 1693 года направляла в Париж и которые содержали массу информации о придворных делах, полученной из первых рук — от министров и других крупных правительственных сановников. Специалисты-историки, исследовавшие эти письма, находят их очень ценными, добавляя, правда, что для придания им большего веса маркиза кое-что и присочинила.

Но не только сбором информации занималась маркиза Гюдан, она проводила также вербовочную работу и другие активные мероприятия. Среди них и операция по привлечению на сторону Франции гессенской баронессы Берлепш, фаворитки новой испанской королевы Анны-Марии Нейбургской. Вдовствующую баронессу характеризуют как вульгарную особу с манерами престарелой кокотки, весьма падкой на золото. Она приобрела такое влияние, что единолично принимала решение, кого допускать к королеве. Та, в свою очередь, как марионеткой управляла безвольным Карлом II. Однако и Берлепш не была самостоятельной в своих действиях. Ею управлял патер Реджинальд, ее исповедник и любовник. Гюдан сумела привлечь на свою сторону Реджинальда, через которого воздействовала на баронессу Берлепш, и та, конечно не безвозмездно, а за солидный куш, вызвалась помогать французам.

Но борьба вокруг наследства шла так упорно, что в 1698 году сторонникам австрийцев удалось выслать маркизу Гюдан из Мадрида, а затем, в 1700 году, добиться и почетного удаления баронессы Берлепш.

Однако семя было брошено. Австрийская партия проиграла. Карл II завещал свой трон Филиппу Анжуйскому, надеясь с помощью Франции сохранить целостность испанской империи.

В 1700 году, после кончины Карла, сын Людовика XIV стал королем Испании Филиппом V. Дальнейшее развитие событий привело к тому, что через год, в 1701 году, началась война между Францией — с одной стороны, и Англией, поддерживаемой Голландией, Австрией, большинством германских княжеств, Данией, Португалией и Савойей — с другой, которая вошла в историю как война за испанское наследство и длилась до 1714 года. Фактически она представляла собой борьбу основных европейских государств против французской гегемонии на континенте. Но это уже другая история.

АНГЛИЯ ПРОТИВ АМЕРИКИ

16 декабря 1773 года произошли события, вошедшие в историю под названием «Бостонское чаепитие», В этот день американские колонисты, переодетые индейцами, возмущенные пошлинами, которые ввела Англия на ввоз чая, напали на английские суда в Бостонской бухте и утопили весь груз, состоявший из дешевого индийского чая. Колонии объявили бойкот английских товаров, а с 1 декабря 1774 года запретили ввоз любых товаров из Англии.

19 апреля и 17 июня 1775 года произошли первые столкновения между колонистами и английскими солдатами. Осенью американцы вторглись в канадскую провинцию Квебек, надеясь поднять поселенцев против британского владычества, но не были поддержаны местными жителями и ретировались.

4 июля 1776 года американские колонии провозгласили себя независимыми штатами. Развернулись военные действия между армией колонистов, которой командовал Джордж Вашингтон, и английскими войсками во главе с генералом лордом Хоу. Вскоре лорд убедился, что не может справиться с американскими «оборванцами», и потребовал подкреплений. Война приобретала маневренный характер и складывалась из отдельных сражений в разных районах страны.

Бои шли с переменным успехом до 1778 года, когда Франция, рассчитывая вернуть свои владения в Канаде и Индии, объявила войну Англии и заключила союз с восставшими колониями. Субсидии французской казны и помощь вооружением и войсками способствовали успехам американцев. Их положение еще больше упрочилось, когда в июне 1779 года войну Англии объявила Испания, а в декабре 1780 года — и Голландия. Война шла уже в Европе, да и самим Британским островам угрожало вторжение.

Мир между Соединенными Штатами и Англией (прелиминарный мирный договор) был подписан 30 ноября 1782 года. Все годы войны операции против Америки вели не только английские войска на полях сражений, но и английская разведка в респектабельных зданиях посольств. Как отмечает историк Р. Роуан, «в эти пять критических лет (1776—1781) британское министерство иностранных дел и британский король Георг III проявляли большой интерес к донесениям шпионов и были куда лучше осведомлены о международном положении Америки, чем сам генерал Вашингтон или американский Конгресс».

Лорд Суффолк и его помощник Уильям Иден, руководившие секретной службой, стремились возвратить то, что теряли британские генералы. Они сорили взятками направо и налево и могли найти доступ к любому секретному документу.

Представитель американских колоний в Лондоне, а до того в Берлине, Артур Ли, все время был окружен кучей шпионов. В Берлине английский дипломат Хью Эллиот с помощью своей служанки-немки подкупил других слуг отеля, где проживал Ли. Кем-то из них личный дневник Ли был украден, быстро доставлен в британскую миссию и там скопирован. На это ушло не более шести часов, после чего исчезнувший дневник был незаметным образом возвращен. Ли каким-то образом догадался об этом, в результате чего стал самым активным борцом с английскими шпионами.

Высокая эффективность британской разведки достигалась разными путями. Наиболее успешным оказался подкуп некоторых высших «лояльных» американцев, проживавших в Париже. Американское посольство во Франции, во главе которого стоял Бенджамин Франклин, выдающийся ученый и государственный деятель, стало главным источником сведений для разведки англичан.

Доверенное лицо Франклина, «кроткий» и «добрый» Эдуард Банкрофт, доктор медицины, член Королевского общества, был настолько выдающимся шпионом, что ему пожаловали пенсию в 1000 фунтов стерлингов в год. Под маской любознательности и преданности своему служебному долгу Банкрофт узнавал от Франклина все, что тому было известно. Информация немедленно передавалась в Лондон. Франклин, сам того не сознавая, выуживал у французских союзников секретные сведения для нужд Банкрофта и британской разведки. И, хотя Франклин предназначал их для Вашингтона, они часто не попадали к нему, а ложились на стол лорда Суффолка, так как Банкрофт перехватывал и задерживал депеши.

Артур Ли, борец со шпионами, сумел распознать в Банкрофте британского агента. Он не только сообщил Франклину свои подозрения, но и представил доказательства того, что Банкрофт неоднократно ездил в Лондон, где присутствовал на заседаниях Тайного совета короля. Об этом Артур Ли узнал от своего брата Уильяма Ли, который в 1773—1774 годах был одним из двух шерифов (начальников полиции) Лондона, а затем стал важным должностным лицом, олдерменом — членом городского управления Лондона, и таким образом имел возможность узнать правду о Банкрофте.

Однако Франклин не поверил Артуру Ли, так как Эдуард Банкрофт был его старинным другом и преданным учеником. В ответ на «донос» Артура Ли его самого стали третировать как подозрительного смутьяна, обвиняли в клевете.

Банкрофт продолжал свою деятельность. Более того, он легализовал поездки в Лондон; возвращаясь оттуда, передавал Вашингтону «ценные» сведения о передвижениях английских войск и флота и намерениях британского правительства. Все эти материалы представляли собой дезинформацию, составленную его английскими хозяевами; они казались очень важными, но, как правило, содержали фальшивые или настолько устаревшие данные, что их использование не могло принести Англии никакого вреда, а Америке — пользы.

Авторы фальшивок исходили из характера Франклина, человека безупречно честного и благородного, который ни на минуту не мог усомниться в честности и благородстве Банкрофта. Чтобы уверить американцев, что Банкрофт как секретный агент работает в их пользу, британский министр даже приказал арестовать его за шпионаж (правда, «доказательств» было недостаточно, и его, извинившись, отпустили). После этого американский Конгресс согласился платить доктору жалование за его «опасную» работу. Таким образом, он «сосал двух маток». Любопытно, что однажды Банкрофт написал очень резкое письмо, когда Конгресс задержал жалованье, причитавшееся ему как американскому агенту.

Соучастником Банкрофта по шпионажу был некий Поль Уэнтворт, его близкий друг и сотоварищ по интригам. Он снабжал Банкрофта «последними лондонскими новостями», безопасными для англичан, но сдабривавшими пикантными подробностями ту, порой скучную, информацию, которую Банкрофт доставлял Франклину из Лондона, и придававшими ей видимость правдивой. Заодно Уэнтворт был искусным вербовщиком и приобретал для английской разведки ценных агентов.

Одним из наиболее знаменитых английских шпионов во время войны за независимость стал американский генерал Бенедикт Арнольд. Еще в 1775 году он вместе с генералом Ричардом Монтгомери безуспешно штурмовал город Квебек. Затем, уже став английским агентом, руководил крупнейшей американской базой в Уэст-Пойнте, где находились склады, заключавшие почти все запасы американской армии.

Британская разведка разработала операцию по захвату Уэст-Пойнта: в нужный момент Бенедикт Арнольд должен был предпринять для этого необходимые действия. Американской контрразведке удалось задержать некоего майора Андре, в сапоге которого были спрятаны документы, уличающие Арнольда и написанные его рукой. По невыясненной причине «милиция» отпустила майора Андре, и он поспешил к Арнольду, чтобы предупредить его о провале. Одновременно командир воинской части, задержавшей Андре, отправил к Арнольду как к старшему начальнику курьера с сообщением об аресте Андре. Контрразведке удалось перехватить Андре; позднее он был судим и повешен. Но курьер успел доскакать до Арнольда и передать ему депешу об аресте Андре.

Несколько слов о судьбе Бенедикта Арнольда. Он родился в 1714 году и с пятнадцати лет, сбежав из дома, участвовал в стычках с французами. Когда началась война за независимость, вступил в армию в чине капитана и, очень быстро пройдя все должности, в 1778 году уже был генерал-майором. За различные проступки четырежды привлекался к суду, но каждый раз его выручал Джордж Вашингтон.

Вскоре Арнольду надоела война, и он в силу своего авантюрного характера перекинулся на сторону англичан. Точная причина и обстоятельства его измены остались неизвестными. Арнольд решил сдать Уэст-Пойнт за 20000 фунтов стерлингов. Англичане согласились уплатить эту сумму. Встреча Бенедикта Арнольда с майором Андре состоялась 21 сентября 1780 года. Но через два дня Андре был арестован. Узнав об аресте Андре, Арнольд бежал и укрылся на английском корабле со вполне подходящим названием «Вултур» («Vulture») — «Стервятник».

После этого Арнольд получил чин бригадного генерала британской армии и 6315 фунтов стерлингов в возмещение стоимости его имущества, оставшегося в «американской зоне». Он участвовал в боях на стороне англичан, сжег Ричмонд, атаковал Нью-Лондон. С остатками потерпевших поражение британских войск прибыл в Лондон, где прожил до 1801 года и умер в одиночестве и бесчестии.

АНГЛИЯ ПРОТИВ БОНАПАРТА

Со времени прихода Наполеона к власти Великобритания стала его злейшим врагом. Она дала у себя приют французским эмигрантам и их вождю графу д'Артуа, всем уцелевшим деятелям вандейского восстания и шуанской войны, а также заведомым заговорщикам вроде Жоржа Кадудаля. Англия поддерживала контрреволюционеров всеми своими средствами. Их заговоры устраивались на английские деньги, а английские суда перевозили их во Францию. Реставрация Бурбонов ставилась условием мира. Восстановить во Франции традиционную монархию, сократить французскую территорию до ее прежних пределов, лишив ее всех завоеваний, — таково было желание и требование «всякого английского патриота», как говорил премьер-министр Питт.

Безусловно, все операции против Бонапарта направлялись и координировались английской разведкой.

Роялисты и заговорщики постоянно поддерживали связь со своими соратниками во Франции. Это было нелегко, а без помощи английского военно-морского флота попросту невозможно.

В мае 1803 года, после расторжения Амьенского мирного договора, Англия тотчас открыла военные действия морским разбоем. 1200 французских и голландских торговых судов без объявления войны были взяты в плен и обращены в призы, доставившие Англии свыше 200 миллионов франков. В ответ на это Бонапарт велел арестовать всех английских подданных, находившихся на территории Франции, и запретил покупать или продавать какие-либо английские товары. Он принял и другие суровые меры, совершенно закрывшие продуктам британской промышленности доступ в порты Франции и ее союзников, явно начиная континентальную блокаду, хотя еще и не объявляя ее.

Позже, три года спустя, французский император бросил свой вызов «нации торгашей», ставивший Англию под «запрещение» на европейском континенте. Все виды связи были прерваны; запрещена была даже переписка между Европой и Британскими островами. Товары, заподозренные в английском происхождении, сжигались; пассажиров, заподозренных в том, что они прибыли из Англии или останавливались в каком-нибудь английском порту, немедленно арестовывали.

Сообщение между Англией и континентом все же полностью не прекратилось. Контрабанда, процветавшая в течение нескольких столетий, теперь, при попытке изолировать Англию, расцвела пышным цветом. Потомственные контрабандисты развили усиленную деятельность; они же стали опорой секретной службы, платными союзниками английского правительства. За солидное вознаграждение они тайно перевозили людей на континент через Гельголанд, Данию или Голландию, либо прямо через Ла-Манш. На доставку письма кружным путем из Лондона в Париж уходило около двух недель, маршруты и оплата такой корреспонденции менялись каждый раз. Особо срочные письма доставлялись за неделю, а иногда и быстрее.

К моменту провозглашения блокады в 1806 году действовала тайная система транспорта и связи, объем, сложность и рискованность которой превосходили все известное в истории. Связь с Англией являлась делом, подсудным военным трибуналам, выносящим беспощадные приговоры. Поскольку общение с Англией, а тем более с эмигрантами считалось уголовным преступлением, оно стало процветать как всякий рискованный, но выгодный промысел.

Неудивительно, что на объявление континентальной блокады немедленно и по-своему откликнулась группа опытных контрабандистов, готовых наплевать на любые запреты и завязать связь с британскими крейсерами, специально с этой целью маневрировавшими, днем и ночью в виду французского побережья.

В 1805 году осведомитель сообщил полицейскому префекту Ла-Манша, что сообщение с островом Джерси (английским) поддерживается постоянно, причем корреспонденция передается в железном ящике, по форме и окраске схожим с валунами острова Шоссэ. Французские контрразведчики «перевернули все камни, осмотрели все щели, но ничего не нашли», — жаловался префект.

В донесениях английской разведки того времени между тем неоднократно упоминался «железный ящик», спрятанный в камнях или в песке побережья и таивший в себе письма или мелкие посылки.

С наступлением темноты от британского корабля отваливала лодка, направлявшаяся к берегу. Чтобы отряду не приходилось долго искать железный ящик, агент роялистов располагался на скале и руководил поисками, куря трубку и высекая огнивом искры по условному коду. Лодки были специально оборудованы. Тайные гнезда для писем и пакетов были сделаны с таким расчетом, что лодку нужно было разобрать на части, чтобы что-нибудь обнаружить. Иногда документы прятали в специально приспособленных веслах.

Англичане с течением времени завели «экспресс-курьеров», которые умудрялись переправляться из Дувра прямым, хотя и тайным путем, провозя доверенные им документы в двойных подошвах своих тяжелых сапог, зашивая их в воротники своих кафтанов или держа их попросту в карманах. Это были решительные, умные и бесшабашные люди. Все данные им поручения они исполняли во имя заработка. Он был, видимо, неплох, ибо правительственные чиновники, а также дворяне и банкиры щедро платили за быстроту, с которой доставлялась почта.

Нередко агенты и курьеры, видя, что им грозит арест, избавлялись от компрометирующих документов, глотая их (документы изготовлялись на тонкой бумаге). Некая мадам Шаламе умудрилась проглотить целую пачку писем.

Десятки и сотни такого рода агентов были убиты при оказании сопротивления во время ареста или казнены после суда.

Финансируемая из Лондона агентура вела непрерывную слежку как лично за Наполеоном, так и за состоянием дел в стране, военными приготовлениями и т.д. Многие из агентов были готовы в любой момент присоединиться к тем роялистам-заговорщикам, которые, как они ждали, должны прибыть из Англии. Среди агентов были люди разных профессий и разного положения: дворяне, служащие, учителя, рыбаки, священнослужители. Одним из них был аббат Леклерк, который через свою агентуру на французском побережье был осведомлен обо всех приготовлениях Наполеона к вторжению в Англию и созданию знаменитого Булонского лагеря, о чем регулярно информировал британскую разведку. Для связи он использовал рыбаков, переправлявших «деловые письма» на английские крейсера, курсирующие в Ла-Манше. За каждую «услугу» он платил немало — 20 луидоров, то есть около 500 франков, целое состояние для рыбаков.

Министры короля Георга III щедро сыпали золотом, питая глубокую веру в действенность секретной службы, в то время как спецслужбы Франции страдали от безденежья. Поэтому тайные операции Англии против Наполеона, как правило, заканчивались успехом. У высокопоставленных деятелей бонапартистского режима можно было покупать жизненно важные сведения; поддержка нейтралов также покупалась разными способами — пособиями, подарками, «проигрышами». Франция была окружена шпионским кольцом, созданным Великобританией.

Направленная против Наполеона разведывательная программа в значительной степени проводилась британскими дипломатическими представителями в Германии: штутгартским посланником, полномочным послом в Касселе и в особенности Дрэйком, полномочным министром, аккредитованным при баварском дворе в Мюнхене. Дрэйку удалось подкупить директора баварской почты, чем он обеспечил себе доступ ко всей французской корреспонденции. Правда, Дрэйк сильно скомпрометировал себя, попытавшись воспользоваться услугами человека, оказавшегося агентом французской внешней контрразведки. Дрэйк хорошо платил ему за информацию, оказавшуюся ложной, в то время как тот выудил у английского дипломата конфиденциальные документы, которые Наполеон поспешил опубликовать.

В Гамбурге американский консул Форбс и датский представитель Кунад помогали британской секретной службе, выдавая фальшивые паспорта.

Американский консул в Дюнкерке ведал рейсами корабля «Юнгфрау Элизабет», на котором были устроены тайники для перевозки писем и пакетов.

В письме, адресованном контр-адмиралу Декре, Наполеон писал: «Английские крейсеры взяли себе за правило подходить к нейтральным судам, собирающимся зайти в наш порт; они снимают пару человек из экипажа и заменяют их своими шпионами, которые, таким образом, получают возможность оставаться во французских портах на все время пребывания там нейтральных кораблей».

Кроме того, англичан обслуживала целая армия наемных шпионов; для некоторых поручений щекотливого характера они оказывались полезнее фанатичных роялистов. Со всех сторон Континента в английскую столицу потоком лились сведения. Агенты Англии прибегали к разнообразнейшим уловкам для передачи своих донесений. Письма, направлявшиеся в адрес голландской, шведской, испанской или американской «явок», писались при помощи остроумных кодов — нотными значками, специальными терминами, заимствованными из области музыки, ботаники, часового мастерства, хозяйственного обслуживания и кулинарии.

Острова в Ла-Манше использовались английской разведкой с первых же месяцев Французской революции. С этих удобных баз вплоть до 1814 года поддерживался постоянный контакт с резидентурами в Шербуре и Сен-Мало, которые давно были созданы сотрудниками британской разведки, посещающими эти порты под предлогом организации обмена пленными.

Английские секретные службы неустанно проводили активные мероприятия через «свободную английскую прессу». Кампания английской печати возбудила сильнейший гнев в Наполеоне. Он с возрастающим раздражением смотрел на английскую печать, изо дня в день изобличавшую его захваты и комментировавшую вызовы, которые он бросал Европе. Наполеон отвечал резкой бранью и прямыми угрозами против английского народа и его правительства.

Тайные службы Англии занимались и другими проблемами. В частности, они способствовали заговору, составленному упомянутыми выше графом д'Артуа, герцогом Беррийским и принцем Конде. Заговорщики рассчитывали на поддержку опального генерала Моро, очень популярного во Франции, и генерала Пишегрю, а также вождя шуанов Кадудаля и роялистского подполья во Франции, которые должны были поднять военный мятеж в Париже. Однако французская контрразведка, с самого начала контролировавшая заговор через свою агентуру, сумела сорвать его и арестовать тех из заговорщиков, которые к этому времени оказались во Франции.

Была и еще одна линия в антинаполеоновских операциях английской разведки, направленная непосредственно против личности Наполеона Бонапарта.

Джон Барнетт, начальник английской секретной службы, направил несколько привлекательных молодых женщин к любвеобильному корсиканцу. Существует исторический анекдот, что одна из них, фанатичная роялистка, даже специально заразилась сифилисом, чтобы передать болезнь ненавистному узурпатору. Однако Бонапарт то ли был занят чем-то иным, то ли его в это время увлекла другая дама, но так или иначе усилия несчастной фанатички оказались тщетными.

Наполеон, безусловно, был в курсе того, что на него и его армию направлен интерес разведки противника, и для этого активно используются женщины. Он неоднократно упоминает об этом в своей переписке. Генералу Виньолю он писал из Милана: «Принимая во внимание поведение княгини Альбани, которое дает повод к подозрениям, и ее интриги среди французских офицеров и в иностранных государствах, надо приказать поименованной княгине Альбани выехать из района, занятого французской армией, в пятидневный срок после объявления ей сего приказа; в противном случае с нею будет поступлено как с уличенной в шпионстве».

После серии неудач Барнетту вдруг повезло. В 1798 году Наполеон, тогда еще молодой 24-летний генерал, находился со своей армией в Египте. Женам офицеров было запрещено пребывание в действующей армии. Тем не менее влюбленная в своего мужа, офицера-гасконца Фуреса, его жена Полина в мужской одежде пробралась на одно из французских судов, направляющихся в Египет.

Когда Бонапарту доложили об этом скандальном происшествии, он разъярился настолько, что приказал ее высечь и вместе с мужем отправить во Францию. Немного поостыв, велел телесного наказания не применять, но перед отправкой представить ему супружескую пару, чтобы устроить им хорошую взбучку. Однако, когда он увидел Полину Фурес, сердце его растаяло. Он не только не наказал ее, но и отменил приказ об отправке. Короче говоря, мадам Фурес вскоре стала его фавориткой и возлюбленной. Муж красавицы, человек чести, всегда находившийся в каких-нибудь походах и экспедициях, очень переживал возвышение своей супруги. Он не имел особых доказательств, хотя белокурую синеглазую Полину уже называли «нашей восточной монархиней».

Начальник штаба генерал Бертье, зная, что гасконца не удастся сделать придворным рогоносцем, решил отправить его во Францию со «срочными документами чрезвычайной важности». Фурес принял этот приказ, но тут же обратился с просьбой забрать с собой жену. В ответ ему разъяснили, что дорога длинная, опасная, в Средиземном море господствует британский флот, и офицер должен заботиться о спасении документов, а не своей жены. Огорченный, но дисциплинированный Фурес на быстроходном шлюпе «Охотник» вышел в море.

Разведка Барнетта работала неплохо. Он был в курсе дел «любовного треугольника», знал причину отправки Фуреса и организовал погоню. Быстроходный, хорошо вооруженный британский корабль «Лев» легко нагнал и захватил «Охотника». Фурес оказался в плену. Однако с ним обращались не как с пленным, а как с гостем Барнетта. Тот быстро и убедительно доказал, что документы, которые вез Фурес, не были ни «срочными», ни «чрезвычайно важными»: у Барнетта были копии этих документов, купленные у писарей французского штаба. После этого оставалось только внушить Фуресу необходимость отмщения за поруганную честь. Барнетт добился желаемого. Фурес поклялся отомстить обидчику и просил отпустить его, что Барнетт с удовольствием и сделал.

Вскоре Фурес оказался в Египте. Там он убедился, что Барнетт не обманывал его. У Фуреса были все основания и возможности, чтобы убить Наполеона, но он понимал, в каком бедственном положении находится армия и как она нуждается в талантливом командующем. Он осознал и то, что враг хочет сделать его своим слепым орудием. Поручик Фурес подал прошение об отставке и, получив ее, одиноким вернулся на родину.

Полина Фурес не пропала в египетских песках. Наполеон Бонапарт умел быть благодарным. Она оказалась во Франции далеко не бедной великосветской дамой, владелицей роскошного парижского особняка. Ее салон всегда был полон умных, интересных гостей. Среди них был и Александр Чернышев, личный представитель Александра I при Наполеоне и талантливый российский разведчик. В салоне Полины Фурес он завел несколько полезных знакомств, в том числе и с высшими военными деятелями Франции. Именно Полина Фурес предупредила Чернышева о грозившей ему опасности, когда о его делах узнала контрразведка, после чего он срочно выехал в Петербург.

Английская разведка никогда не оставляла своим вниманием Наполеона Бонапарта. Даже когда он оказался в ссылке на далеком острове Святой Елены под английским надзором, за ним осуществлялся гласный и негласный контроль, и рапорты о его поведении и намерениях регулярно направлялись в Лондон.

Да и тайна смерти Наполеона до конца не раскрыта. Во всяком случае, в пробе его волос, взятой несколько лет тому назад, обнаружена изрядная доля свинца.

ИСПАНО-АМЕРИКАНСКАЯ ВОЙНА В ДЖУНГЛЯХ И НА МОРЕ

В 1898 году разразилась война между США и Испанией за испанские владения в Вест-Индии и на Тихом океане. В данном случае американцы выступали в роли агрессора. Испания не желала войны и совершенно не была к ней готова.

Военные и финансовые возможности сторон были несопоставимы. У испанского правительства не хватало средств даже на закупку угля для флота. У испанского Главного штаба вообще не было плана войны против Америки. Адмирал Сервера, командовавший испанской эскадрой, находившейся на островах Зеленого Мыса, даже не имел карт Вест-Индии. Он писал в Мадрид: «Я очень сожалею, что мне приходится отправляться в море, не сговорившись заранее относительно какого-либо плана, хотя бы в общих чертах… Мы не должны обманывать себя относительно силы нашего флота. Мы не должны предаваться иллюзиям».

У испанцев существовала и еще одна проблема: еще с 1895 года на Кубе часть местных колонистов вела партизанскую войну за независимость. Вожаком кубинских повстанцев был генерал Гарсиа (Каликсто Гарсия-и-Инигес). Подобная война развернулась и на испанских Филиппинах, где ее возглавлял генерал Эмилио Агинальдо. Американцы в предстоящей войне делали ставку не только на силу своего флота, но и на поддержку со стороны повстанцев в сухопутных боях. Операции разведки или военной секретной службы были подчинены этой стратегии.

Поводом для войны послужил загадочный взрыв на американском броненосце «Мэн» во время его стоянки в порту Гаваны. 15 февраля 1898 года носовая часть броненосца взлетела в воздух. Погибло 266 членов экипажа.

Причина взрыва так и не была установлена. Две комиссии (американская и испанская), работавшие параллельно, не пришли к единому выводу — каждая сторона обвиняла другую.

Когда американский генеральный консул в Гаване Фицхью Ли и капитан броненосца «Мэн» Гарольд Сигсби давали показания перед комиссией Конгресса, каждый подчеркнул, что, по его мнению, ответственность за взрыв должны нести испанские чиновники. После этого морской атташе испанской миссии в Вашингтоне Рамон Карранса вызвал обоих на дуэль, которая, впрочем, не состоялась, так как не была разрешена. Тогда же испанскому посланнику вручили паспорта, предложили покинуть США, и он выехал в Мадрид через Канаду; Карранса был оставлен якобы для ликвидации дел миссии. В действительности же ему было поручено заняться шпионажем. Но об этом чуть позже.

За двенадцать дней до фактического объявления войны, когда она уже стала неизбежной, 13 апреля 1898 года, полковник Артур Вагнер вызвал к себе подчиненного, первого лейтенанта 9-го пехотного полка, выпускника военной академии в Уэст-Пойнте, Эндрю Саммерса Роуана, и сказал ему, что военное министерство желает вступить в контакт с вождем кубинских повстанцев генералом Гарсией.

Выбор на Роуана пал не случайно: он слыл знатоком Кубы, так как весьма искусно, пользуясь разными источниками, написал книгу «Остров Куба» (хотя сам никогда не бывал там, но этого из книги не было видно).

На Роуана возложили трудную задачу — разыскать Гарсию, установить численность повстанческих отрядов, узнать, в каких припасах они нуждаются, каков план кампании у Гарсии, каковы настроения его сообщников и намерен ли он сотрудничать с американской армией вторжения.

Миссия Роуана была исключительно опасна. Мало того что он должен был забраться в дебри тропиков — он должен был также узнать все, что возможно, о силах испанцев. Облачившись в штатское платье, он первым делом проехал в Кингстон, на Ямайке, где установил ценнейшие и тайные связи с некоторыми изгнанными кубинскими патриотами. Тридцать шесть часов отнял у него переезд с Ямайки на Кубу на рыболовном суденышке некоего Сервасио Сабио. Дозорная испанская лодка остановила Сабио, но он спрятал Роуана и умело прикинулся одиноким рыбаком, которому не повезло в ловле. Пока дело шло хорошо. И 21 апреля — в тот самый день, когда Соединенные Штаты объявили войну, — Роуан начал вторжение своей тайной высадкой в одном пункте бухты Ориенте. Здесь его ждали кубинцы-проводники. Поход в джунгли отнял шесть суток: гнилая вода, страшный зной, насекомые, многочисленные испанские патрули сильно осложнили путь. Но лейтенант Роуан, не имевший при себе никакого «послания к Гарсии», кроме устных инструкций старшего офицера, добрался до лагеря генерала Рио, получил коня и кавалерийский эскорт и отправился на свидание с Гарсией, который осаждал город Баямо.

Когда американский офицер убедил вождя инсургентов в том, что он не самозванец, Гарсия сказал ему, что его войско нуждается в артиллерии, снарядах и современных винтовках. Потребность в этом была столь велика, что Гарсиа заставил измученного американского офицера уже через шесть часов отправиться в обратный путь; теперь Роуан ехал с тремя членами штаба Гарсии, направляясь к северному побережью Кубы. Путешествие сквозь лесные дебри отняло пять суток и было весьма тяжелым; испанские дозоры шныряли повсюду, и передвигаться приходилось главным образом ночью. Наконец, они добрались до берега и разыскали припрятанную лодку, но она была так мала, что одному из кубинцев пришлось вернуться. Вместо парусов были поставлены мешки, но все же тройке удалось ускользнуть от патрульных судов и выдержать сильный шторм. Они доплыли до Нассау, два дня пробыли в карантине ввиду угрозы желтой лихорадки, а затем благодаря вмешательству американского консула с большими удобствами перебрались в Ки-Уэст.

За эту необычайно хорошо, выполненную секретную миссию Роуан был произведен в капитаны и удостоился похвалы в Вашингтоне. Но его заслуги как секретного агента были оставлены без особого внимания. (Лишь 24 года спустя, в 1922 году, он был награжден «Крестом за выдающуюся службу».)

Поход Роуана в джунгли Кубы не оказался напрасным. Когда 5 июня 1898 года оккупанты высадили десант близ Сантьяго, к ним присоединился трехтысячный отряд кубинских повстанцев. Испанцы не могли оказать должного сопротивления, и вскоре к десанту присоединились новые войска, которые, по существу, решили судьбу войны на суше.

Но в Испании готовилась к выходу в море довольно крупная эскадра. Чтобы получить достоверные сведения о силах и намерениях противника, в Испанию под именем Фернандеса дель-Кампо был направлен агент военно-морской разведки, техасец испанского происхождения, офицер, окончивший академию в Уэст-Пойнте.

Он прибыл в Мадрид в мае 1898 года, разыгрывая роль богатого мексиканца, открыто сочувствующего испанцам. Остановившись в лучшем отеле испанской столицы, он не предпринимал ничего и не показывал рекомендательных писем, но просто выражал свою неприязнь к «янки» и давал понять, что его визит в Мадрид будет непродолжительным. Члены модных клубов, военные, чиновники встречались с ним, принимали его приглашения; он устраивал им пышные угощения и проигрывал в карты со спокойствием хорошо воспитанного и богатого человека.

Его интересовал Кадикс; но он отказался от рекомендательных писем к губернатору этого порта и к адмиралу Камаре. Между тем целью его миссии было наблюдение за медленно снаряжавшимся флотом Камары. Тактика сдержанной сердечности, подкупившая Мадрид, была по достоинству оценена и сливками кадикского общества. Наконец, он встретился с губернатором; ему оставалось сделать еще один шаг — получить приглашение на обед от Камары. Чтобы отобедать у адмирала, надо было попасть на быстроходный корабль, который испанское правительство совсем недавно купило у «Северогерманского Ллойда». И он сделал этот шаг. Находясь на борту, американский шпион подслушал разговоры офицеров, жаловавшихся на дурное состояние корабля. Германская компания сбыла судно, которому следовало бы дать название «Caveat Emptor!» («Берегись, покупатель!»).

— Когда же вы отплываете, чтобы задать взбучку проклятым янки? — спросил американец.

— Увы, отплыть мы сможем только через шесть недель. Дела еще много.

Секретный агент держал себя так, что его волнение было истолковано, как знак сочувствия испанцам. Ему пришлось объяснить, почему в данном положении отсрочка была неизбежна. Его повели по кораблю, ранее принадлежавшему немцам, и он постепенно составил себе представление о степени вооруженности всего флота, о количестве боеприпасов и состоянии снабжения со складов. В дальнейшем ему удалось обследовать доки и арсенал Кадикса. Он узнал даже и то, что хотя при отплытии Камара получит запечатанный приказ, но ему поставлена вполне определенная задача: нападение на Филиппины и уничтожение крейсерской эскадры Дьюи. Это и были те самые важные сведения, за получением которых он прибыл в Испанию.

Города Америки, от Бостона до Саванны, все еще трепетали в ожидании испанского рейда и бомбардировок. Но страхи эти были необоснованны. Куба была блокирована гораздо более сильным американским флотом, крейсеры адмирала Серверы были заперты в порту Сант-Яго, а Камара начинал свой рейд, находясь на расстоянии нескольких тысяч миль от Северной Атлантики.

Говорят, американского шпиона пригласили в шлюпку испанского адмиралтейства, чтобы сделать его свидетелем отплытия испанской «армады». Дружески расположенный к нему испанский офицер показывал ему устройство новейших орудий и усовершенствованных торпедных аппаратов, поставленных на реконструированных судах. Вскоре после этого «мексиканец» неосмотрительно ослабил конспирацию и неосторожными действиями навлек на себя подозрения полиции. Он ежедневно посылал телеграфные донесения в Вашингтон — вероятно через Париж или Лондон, — и его могли поймать на этом. Обнаружив, что полицейские агенты следят за его отелем, он уложил свои вещи, отослал их на пароход, уходивший в Танжер, уплатил по счетам, вышел по черному ходу и благополучно достиг порта.

Благодаря предприимчивости этого агента американское морское министерство получило полную информацию о флоте Камары, вплоть до количества угля в бункерах каждого из его судов. Этого шпиона, после его благополучного возвращения в Вашингтон, негласным образом почтили за успешно выполненную миссию.

Что касается эскадры адмирала Камары, то надо признать, что никакой роли в войне она не сыграла. Поблуждав по Средиземному морю, Камара в конце концов возвратился в Испанию, так и не приняв участия в боевых действиях.еперь вспомним о деятельности храброго испанского лейтенанта Карранса, оставленного в Вашингтоне, чтобы руководить разведкой против американцев. После начала войны ему пришлось переехать в Канаду. Дом, который он снял в Монреале, и номер, который он занимал в отеле в Торонто, теперь стали главными объектами американской контрразведки.

Среди выявленных ею агентов оказался некий Джордж Даунинг, он же Генри Роллингс, натурализовавшийся в Америке англичанин. Он первый поддался денежным «чарам» Каррансы. Американский агент снял комнату в отеле в Торонто, смежную с комнатой испанца, и ему удалось подслушать разговор, сводившийся к вербовке Даунинга, бывшего писаря на американском броненосном крейсере «Бруклин». За этим шпионом следили от Торонто до самого Вашингтона. Агенты секретной службы знакомились с ним в поездах; они добыли образцы его почерка. Даунинг, теперь именовавший себя Александром Кри, явился в морское министерство вскоре по прибытии в столицу Америки, пробыл там недолгое время, затем вернулся в свой пансион и оставался в нем около часа. Выйдя оттуда, он сдал на почту письмо, которое было прочитано контрразведчиками, как только инспекторы почты были введены в курс дела. Письмо было датировано 7 мая 1898 года, адресовано Фредерику Диксону, 1248 Дорчестер-стрит, Канада, Монреаль; оно не было зашифровано, но содержало в себе сообщение о том, что управление флота «шифрованной депешей» приказало крейсеру «Чарстон» следовать из Сан-Франциско в Манилу с 500 матросами и всем необходимым для производства ремонта в эскадре командора Джорджа Дьюи. Далее указывалось, что в 3 ч 30 мин от Дьюи получена ответная депеша, которая расшифровывается.

Ввиду столь неопровержимых доказательств шпионажа был выдан ордер и последовал арест Даунинга. Бывший писарь отнесся к своему положению со всей серьезностью, какой оно заслуживало, отказывался говорить с кем бы то ни было и три дня провел в глубокой задумчивости; улучив минуту, он повесился в своей камере.

Таким образом, энергичный морской атташе Испании пока что не получил сколько-нибудь важных сведений; но денег у него еще было достаточно, и он готов был щедро вознаграждать «нейтральных» помощников. Он собирался завербовать канадцев или англичан с военным опытом, перебросить их в Соединенные Штаты под видом безрассудных авантюристов, с тем чтобы они записались добровольцами в американскую армию, а затем передавали сведения Диксону или по какому-нибудь другому «явочному» адресу. Ежедневные донесения о численности, снаряжении, подготовке и духе американских войск стоили, конечно, обещанных им наград. По прибытии с войсковыми соединениями на Кубу или Филиппины его агенты должны были бежать. Каждому из этих потенциальных дезертиров было выдано простенькое золотое кольцо с надписью по внутреннему краю: «Конфиенса Августина»; стоило лишь предъявить такое кольцо местному испанскому командиру — и радушный прием был обеспечен.

Когда и эта попытка вербовки агентов не удалась, Карранса, ненавидевший Америку, решил прибегнуть к типично американскому средству: он обратился в частное сыскное агентство. Здесь ему удалось заполучить двух молодых англичан, известных под именами Йорк и Элмхерст. Оба они сидели без работы и без денег. Представители агентства накормили их до отвала, напоили допьяна, а затем с гордостью представили испанцу. Протрезвев, они имели возможность, несколько неожиданно для себя, убедиться в том, что обязались работать в качестве шпионов. «Йорк» тотчас же поспешил доложить о случившейся беде бывшему командиру; он вообще не хотел шпионить. Агенты Каррансы, поняв, что «Йорк» отлынивает от своих новых обязанностей, стали следить за ним и даже, на всякий случай, хорошенько поколотили его. Тогда он уехал из Канады на первом же пароходе, перевозившем скот, но перед этим отдал своему приятелю железнодорожный билет для возврата в кассу, а также кольцо с условной надписью. А приятель все это сдал американскому консулу, который немедленно известил Вашингтон.

После этого контрразведка стала особенно зорко следить за молодыми англичанами-рекрутами, носящими новенькие перстни. Было отдано также распоряжение следить за всеми телеграммами, посылаемыми из Торонто и Монреаля или получаемыми там из телеграфных контор, расположенных близ военной базы или лагеря новобранцев. В Тампе пожелал записаться в армию некий «Миллер». Его заявление задержали, а тем временем секретная служба узнала, что он посылал телеграмму в Монреаль. Ответ на нее был перехвачен. Он гласил:

«Сегодня перевести денег по телеграфу не могу. Переезжайте в какое-нибудь другое место и оттуда телеграфируйте. Немедленно и подробно сообщите об акциях. По получении вышлю деньги и инструкции».

Телеграмма была подписана: «Сиддолл».

Американские агенты вскоре нашли канадского буфетчика Сиддолла, который сознался, что он «ссудил» свою фамилию за плату частным сыщикам, работающим по заданию Каррансы. «Миллера» взяли под стражу; из найденных при нем документов выяснилось, что его фамилия Меллор. Приблизительно в то же время в Тампу явился молодой «Элмхерст», которому удалось записаться в один из американских полков. Но «Йорк», которого убедили вернуться в Англию, скомпрометировал его, дав показания об их совместных похождениях в Канаде, благодаря чему будущий шпион был переведен из малярийного лагеря Тампы в более здоровые, хотя и тесные пределы форта Макферсон. Здесь он сидел до конца войны, когда его выпустили и выслали. Меллор же, никогда по-настоящему не действовавший в качестве шпиона, поплатился жизнью: он сунулся во Флориду и там умер от тифа в тюрьме.

Письмо, адресованное ему Каррансой, было перехвачено агентом Рольфом Редферном (впоследствии видным работником секретной службы, заведовавшим ее бостонским бюро). Карранса упрямо продолжал борьбу, смахивающую на единоборство. Без сомнения, некоторые из его наемников кое-что смыслили в шпионаже; все же ничего или почти ничего существенного к нему в руки не попало, ничего важного он не сумел передать через Мадрид испанскому командованию. В конце концов по настоянию канадских властей Карранса вынужден был выехать в Европу.

Потерпев поражение на суше и лишившись флота, Испания была вынуждена запросить мир. Согласно Парижскому мирному договору, подписанному 13 августа 1898 года, Испания отказалась от своих колоний в Азии и Америке — Филиппин, Гуама, Пуэрто-Рико и Кубы. Первые три стали владениями США, за что американцы выплатили Мадриду в качестве компенсации 20 миллионов долларов. Куба была провозглашена независимой республикой, однако фактически ее внешняя политика оказалась под американским контролем. В бухте Гуантанамо была создана военно-морская база США, существующая и поныне.

Получив во владение 7083 филиппинских острова, американцы в придачу бесплатно получили восстание народа, борющегося за свою независимость. Этот печальный эпилог «гуманной интервенции» мог длиться до тех пор, пока у восставших было отважное и умелое руководство. Генерал Эмилио Агинальдо был душой восстания и большим мастером партизанской тактики. В годы испано-американской войны он был союзником американцев, обещавших филиппинцам свободу. Но когда оказалось, что просто произошла смена колонизаторов, он поднял знамя национально-освободительной революции, на этот раз против американцев. Обуздать его можно было только умелыми действиями военной разведки; решающий, ловкий ход в этом направлении сделал молодой американский офицер, числившийся в полку канзасских волонтеров.

Фредерик Фанстон не получил военного образования в Уэст-Пойнте, но у него было нечто такое, чего не может дать никакая учеба: изобретательный ум, любовь к приключениям, умение командовать и… рыжие волосы. Несмотря на цвет своих волос (филиппинцы сплошь брюнеты), этот солдат сумел замаскироваться под туземца и с несколькими товарищами, также замаскированными, отправился в путь по бездорожью лесных дебрей Лусона. Он поставил себе целью совершить внезапный набег на ставку Агинальдо, расположенную в глубине острова, и захватить его в плен. Это смелое предприятие увенчалось полным успехом.

Началось обратное путешествие, полное нескончаемых опасностей. Спасаясь от преследователей, которым был знаком каждый шаг на пути отступления смельчаков, переходя вброд или переплывая реки, находясь под угрозой пуль и отравленных стрел, ядовитых змей и насекомых, Фанстон и его спутники благополучно доставили своего пленника в ставку американской армии. Пленение Эмилио Агинальдо действительно решило судьбу восстания и привело к тому, чего едва ли могли бы добиться десять генералов и сорок полков за год кровавой и дорогостоящей войны с партизанами.

Народное восстание было подавлено. В результате захватнической колониальной войны (1900—1901 гг.) Филиппины попали под полное господство США.

Только в 1946 году перед лицом мощного национально-освободительного движения США были вынуждены предоставить Филиппинам независимость.

НЕУДАЧНОЕ ПОХИЩЕНИЕ СУНЬ ЯТСЕНА

На исходе XIX века закончилось существование императорской власти в Китае.

Императрица Цыси — вдова, мать и тетка трех китайских императоров, — родившаяся в 1835 году, успела побывать регентшей, соправительницей и правительницей страны, которая в 1890-е годы стала объектом закабаления империалистическими державами — Японией, Германией, Францией, Англией. Они поделили Китай на сферы влияния, и он все больше становился их полуколонией. Иностранцы еще с начала 70-х годов имели доступ в 26 китайских портов, где вели себя как абсолютные, никем не контролируемые хозяева.

Грабеж Китая империалистическими государствами, по существу поддерживаемый Цинской династией и императрицей Цыси, вызвал протест народных масс. Цинская династия (правила в Китае с 1644 по 1911 г.) была вдвойне ненавистна китайскому народу. С ней связывалась память о завоевании Китая маньчжурами и о невыносимом гнете, который великий народ долгие годы терпел под их игом. Выразителем интересов, направленных на национальное освобождение и борьбу с монархией, стал революционный демократ Сунь Ятсен. Он родился в 1866 году в крестьянской семье неподалеку от Гуанчжоу (Кантона). В начале 1890-х годов окончил английский медицинский институт в Гонконге и вскоре посвятил себя политической деятельности. Поселился на Гавайских островах и организовал там из китайских поселенцев революционную организацию «Синчжунхой» («Общество возрождения Китая»), поставившую целью свержение монархического строя на своей родине. Первая попытка «Синчжунхоя» организовать восстание в Гуанчжоу не удалась. Многие члены общества были арестованы и некоторые из них казнены. Сунь Ятсену удалось избежать ареста. Он эмигрировал в США, затем проживал некоторое время в Европе.

Цыси, которая фактически руководила страной, через своих приближенных и доверенных лиц внимательно следила за деятельностью Сунь Ятсена. Это была умная, хитрая и жестокая женщина. Французский историк А. Кордье писал о ней: «Она является виновницей всех государственных переворотов… вплоть до того дня, когда Цыси совершила ловкий ход, который, по выбранным ею средствам, обеспечил ей место не только среди умнейших властительниц Востока, но и среди женщин, наименее стесняющихся в средствах борьбы. По уму и совершенным ею преступлениям с нею может сравниться на всем протяжении китайской истории только императрица У-хоу, жившая в VII веке н.э.».

Осенью 1896 года Цыси пришла к выводу, что Сунь Ятсен представляет угрозу не только для иностранных захватчиков, но и для ее монархии, а следовательно, для нее лично. Она отдала приказ разыскать Сунь Ятсена, где бы он ни скрывался, захватить его, доставить в Китай и… «разрезав на мелкие кусочки, зажарить с бобами».

«Санши» — «посланники-кометы», а попросту говоря, агенты, обязанные контролировать законы Поднебесной империи и исполнение приказов императрицы, направились по следу Сунь Ятсена. Найти его было нелегко: он скрывался под другими именами, а кроме того, они не имели его фотографии. Но в Сан-Франциско Сунь Ятсен совершил ошибку, недопустимую для конспиратора: желая способствовать расширению своих идей, он дал интервью одной местной газете, поместившей его фотографию. Так в руки сыщиков попало фото революционера. Однако доктор Сунь не собирался задерживаться в Америке. На пароходе «Маджестик» он направился в Англию, куда прибыл 23 сентября 1896 года.

В китайской дипломатической миссии в Лондоне своевременно узнали о появлении опасного визитера, и китайский посланник Гун Чаоюнь поклялся уничтожить его. Впоследствии Сунь Ятсен вспоминал: «Друзья, которые меня встречали, уведомили меня, что новый китайский посланник в Англии был маньчжур, он ненавидел китайцев и особенно новаторов, и что я должен быть осторожен».

У Гун Чаоюня был надежный советник, англичанин, сэр Сэмуэл Холидей Маккартни. Он был дипломатом в Китае, а по возвращении в Англию поступил на службу в китайскую дипломатическую миссию. Не рассчитывая на способности китайских сыщиков, он посоветовал посланнику обратиться в частное сыскное бюро Слэтера. Господин Гун принял этот совет, но все же поручил своим помощникам, Кану и Тану, следить за доктором Сунем. Один из них сыграл главную роль в первоначальном успехе операции.

В субботу, 10 октября 1896 года, Сунь Ятсен решил навестить своих друзей — доктора Кэнтли и его жену, живших по соседству с дипломатической миссией Китая. Когда он проходил мимо здания миссии, Тан, стоявший на ее пороге, заметил китайца, в котором сразу же опознал Сунь Ятсена, завел с ним разговор на родном языке и предложил зайти выпить чаю.

Доктор Сунь недолго колебался. Завести знакомство, а возможно и приобрести сторонника в миссии, — что может быть заманчивее для революционера-конспиратора? Тем более что он в это время действовал под псевдонимом Чень Цайши, а его лицо, как он считал, было неизвестно его противникам. Зайдя в здание, Сунь Ятсен сразу попал в ловушку. Маккартни торжествовал, ожидая теперь возможности тайно переправить доктора Суня в Китай на первом же судне.

Но доктор Кэнтли, не дождавшийся прихода своего друга, и другие сторонники Сунь Ятсена тут же подняли тревогу. Поняв, что дело нечисто, они обратились в сыскное агентство того же Слэтера, который, получив от них больше денег, чем ему предложил Маккартни, сразу же выдал заговорщиков и указал, где следует искать пропавшего.

К тому же Сунь Ятсену удалось переправить на волю послание, в котором говорилось: «Я был похищен в воскресенье (?) в китайской дипломатической миссии и буду отправлен из Англии, на неминуемую смерть в Китай. Умоляю вас, спасите меня как можно скорее! Судно доставит меня в Китай, и я уже не смогу ни с кем поддерживать связь. Помогите!»

Кэнтли обратился не только в частное агентство, но и в Скотланд-Ярд и Форин Офис. Но те не торопились принимать меры, не желая вызвать дипломатические неприятности. Тогда Кэнтли обратился в газету «Таймс», однако и она не решилась вмешиваться в китайские дела. Кэнтли направился в газету «Глоб», где нашел понимание. В погоне за сенсацией этот конкурент «Таймс» опубликовал пять колонок под кричащим заголовком: «Невероятное происшествие! В Лондоне похищен конспиратор!»

Теперь и полиция, и Форин Офис не могли больше не обращать внимания на случившееся. Доктор Кэнтли вместе с представителями министерства иностранных дел и Скотланд-Ярда явились в китайскую миссию. Маккартни ничего не оставалось, как выдать пленника. Чтобы «сохранить лицо», он при этом сделал следующее заявление: «Господа, я возвращаю вам этого человека. То, что творится в этой дипломатической миссии, есть лишь посягательство на наш суверенитет и нарушает международное право неприкосновенности личности». «Крайним» в этой истории оказался мистер Тан, которого обвинили в похищении человека.

Освобожденный Сунь Ятсен продолжил свою революционную борьбу. Некоторое время он оставался в Европе, затем отправился в Японию. Там в августе 1905 года он создал политическую организацию «Тунменхой» («Союзная лига Китая»). В крупных центрах Китая были организованы нелегальные отделения лиги. В ноябре 1905 года она стала издавать газету «Миньбао» («Народное дело»), где пропагандировала опыт и методы борьбы русских революционеров и призывала китайский народ последовать примеру русских рабочих и крестьян.

События в Китае развивались. В 1911 году произошли восстания в ряде городов Юга Китая. Во многих провинциях власть была захвачена восставшими. В декабре 1911 года в Нанкине собралось Национальное собрание из представителей революционных провинций. Собрание провозгласило республику и 29 декабря избрало временным президентом Китайской республики доктора Сунь Ятсена, вернувшегося из эмиграции на родину.

БЕГСТВО КАПИТАНА ЛЮКСА

В годы, предшествующие Первой мировой войне, французской разведкой руководил полковник (впоследствии генерал) Эдуард Дюпон. Он занял эту должность в 1908 году, проведя до этого несколько секретных разведывательных операций в Германии в качестве сотрудника Второго бюро.

Главной заслугой французской разведки в предвоенные годы стало приобретение знаменитого «плана Шлиффена». В нем предусматривалось, что в случае военных действий немцы, не колеблясь, вторгнутся в Бельгию. Начиная с 1905 года все работы и критические замечания генерала Шлиффена прошли через руки Дюпона. Они поступали от одного из самых ценных источников, которым обладала в то время французская разведка.

Это был таинственный «Мститель», офицер высокого ранга, работник германского генерального штаба. Связь с ним поддерживал офицер воздушной разведки, капитан Ламблинг, который никогда не видел лица агента. Тот приходил на встречу, обвязав голову бинтами, как после сильного ожога, и приносил документы генштаба, среди которых оказался и «план Шлиффена». «Мститель» предложил его за 60 тысяч франков в апреле 1904 года. Через 10 лет и 4 месяца немцы реализовали план с абсолютной точностью.

Кстати, как вспоминал впоследствии Дюпон: «Я подал множество рапортов моему руководству о возможности вторжения немцев через Бельгию в первые дни войны. Очень часто мне отвечали, что Германия не рискнет нарушать договоры, и порой я понимал, насколько позиция французского руководства наивна в том, что касается лояльности немцев в соблюдении договоров».

История повторяется… Так случилось в 1941 году и с нами…

Одной из операций, которой руководил полковник Дюпон, была организация побега капитана Люкса.

В 1910 году шефу французской разведки пограничной зоны Бельфора, капитану Люксу, было поручено собрать точные данные о немецкой армии, базирующейся в Эльзасе и Лотарингии, которые после победоносной войны 1870 года находились под контролем немцев.

1 декабря 1910 года капитан Люкс (официально он был приписан к инженерным войскам при штабе военного руководства Бельфора) направился в Швейцарию. На другой день он встретился с агентом ГГ (Генрихом Гиршем). Капитан заметил, что в документах, переданных агентом, не хватает точности, к тому же и ведет он себя как-то подозрительно. Люкс принял решение проникнуть на территорию Германии (чем нарушал приказ полковника Дюпона) и своими глазами увидеть то, что ему было нужно.

Он переехал в город Романсхор на берегу Боденского озера и обосновался в отеле «Боден». 3 декабря, оставив в «Бодене» своего помощника, лейтенанта Мюллера, Люкс на пароходике пересек озеро и высадился в Фридрихсхафене, не замечая за собой слежки. Едва он с туристским путеводителем в руке сошел на берег, как был задержан немецкими жандармами и препровожден сначала в Штутгарт, а затем в Страсбург, где его подвергли допросам — вежливым и корректным, что было характерно для того времени.

Больше всего Люкса волновало то, что немцы могут обнаружить в отеле «Боден» его багаж, в котором находились некоторые документы компрометирующего характера. Но, на его счастье, вездесущие репортеры местной немецкой газетенки «Швабский Меркурий» прознали про арест «французского шпиона Люкса» и сообщили об этом на ее страницах.

Это имело троякие последствия. Во-первых, лейтенант Мюллер быстро припрятал багаж Люкса; во-вторых, о его аресте стало известно Дюпону, и в-третьих, капитану разрешили переписку с братом Виктором, причем он мог посылать и получать два письма в неделю.

Капитан Люкс воспользовался этим, между строк личного характера вписал симпатическими чернилами, изготовленными из лимона, поданного ему к чаю, послание к Дюпону. Таким примитивным способом, с применением такого же примитивного кода, они стали пользоваться для связи.

Следствие по делу капитана Люкса длилось полгода, суд над ним состоялся в Лейпциге лишь 29—30 июня 1911 года. Неопровержимых улик его шпионской деятельности не нашлось, поэтому пришлось прибегать к показаниям агентов-провокаторов, имена которых на суде не оглашались, но заносились в протокол.

Капитан Люкс, был осужден на шесть лет тюремного заключения в крепости Глатц, в Силезии. Его соседями по тюрьме стали немецкие офицеры, осужденные за участие в дуэлях, и английский офицер, капитан Королевского военно-морского флота, Тренч, осужденный, как и Люкс, за шпионаж.

Люкс сразу же ознакомился с крепостью и ее окрестностями и убедился, что побег из нее возможен. Этой мыслью он поделился с Тренчем. Тот одобрил ее, однако в дальнейшем Люкс действовал самостоятельно.

Дюпон поддержал идею Люкса о побеге и вместе с братом капитана Виктором стал разрабатывать варианты побега. В качестве эксперта был привлечен доктор Грелле. Когда по его совету провели опыт, то убедились, что полотняные салфетки, разрезанные на полосы и связанные в ленту, могут выдержать вес миниатюрного капитана Люкса — 60 килограмм. «По просьбе» Люкса Виктор послал ему дюжину салфеток самого большого размера. Затем Люкс получил четыре посылки с пачками газет, каждая из которых была перевязана шпагатом, обладающим необычайной прочностью.

По указанию Дюпона были изготовлены три сверхлегкие и сверхпрочные пилки. Их вместе с 240 немецкими марками доктор Грелле поместил в полость, устроенную в книге, которую отправил Люксу. Несколько позже в отрывном календаре ему была отправлена карта района в масштабе 1:100000.

Чтобы сбить со следа полицейских собак-ищеек, Люкс приказал своему немецкому денщику (вот это тюрьма!) купить килограмм молотого перца. Исполнительный денщик выполнил приказ без рассуждения.

Глубокой ночью 28 декабря при морозе минус 18°C, воспользовавшись ослаблением бдительности по случаю Рождества, капитан Люкс перепилил решетку окна своей камеры и размотал веревку из салфеток. Подобно героям авантюрных романов, не привлекая внимания, он спустился по отвесной стене. Свои следы он посыпал перцем.

Вскоре Люкс уже сидел в вагоне местного поезда, а затем и в венском экспрессе. Его бегство еще не было обнаружено, поэтому ни пограничники, ни таможенники не были предупреждены и находились в состоянии рождественского благодушия. Люкс пересек австро-венгерскую границу, а затем через Инсбрук, Верону, Милан, Лозанну и Понтарлье благополучно прибыл в Париж. Его, как героя, принял Дюпон, а затем и военный министр Мессими. Германия заявила вялый протест: ее контрразведка сделала свое дело, арестовав Люкса, а то, что тюремщики недоглядели, не уронило престиж кайзера.

Дюпон одержал еще одну победу: всего за 1800 франков он приобрел полный текст протокола судебного заседания по делу капитана Люкса, а в нем приводились подлинные имена агентов-провокаторов. «Это один из самых прекрасных дней моей жизни», — вспоминал впоследствии Дюпон.

Капитан Люкс вернулся к своему месту службы в разведке, в которой и встретил Первую мировую войну.

ЗАРОЖДЕНИЕ ПРОМЫШЛЕННОЙ РАЗВЕДКИ И КОНТРРАЗВЕДКИ

История промышленного шпионажа и контршпионажа знает так много удивительных операций, что было бы грешно остановиться на одной из них, не рассказав о других. Поэтому эту главу мы посвятим не одной какой-либо операции, а тому, как зарождалась эта отрасль тайной войны.

Если задачи выведывания военных секретов и политических планов противника испокон веков стояли во главе деятельности любой самой примитивной разведки, то и своего рода промышленный шпионаж всегда играл не меньшую роль.

В детстве многие зачитывались книгой «Борьба за огонь» о том, как одно доисторическое племя охотилось за секретом другого, овладевшего умением добывать огонь. Секреты выделки шкур, изготовления луков или копий — все становилось объектом шпионажа. Моисей и другие библейские вожди засылали своих разведчиков в тыл врага «вызнавать все о земле, ее плодородии, богатствах».

Хорошо поставленную службу экономической разведки имел древний Рим: он собирал подробные сведения о своих соседях и потенциальных противниках по многим экономическим аспектам, в том числе о климате, состоянии дорог, плодородии земель, трудолюбии населения, наличии продовольственных запасов, о местах хранения и объемах сокровищ, накопленных церквями и правителями. Все эти сокровища выявлялись разведкой и впоследствии оказывались в «сейфах» Римской империи. Не случайно нынешним ученым не попадаются клады римской эпохи — есть более ранние или более поздние, а этих нет.

Шпионы римского императора Юстиниана — странствующие персидские дервиши — раскрыли секрет производства шелка, привезя из Китая шелковичных червей в полостях своих посохов. В свою очередь и японцы послали в Китай официальную делегацию якобы с целью пригласить китайских мастеров по производству шелка в Японию, хотя заведомо знали, что им откажут. Делегация провела при дворе китайского императора столько времени, и вела себя так умело, что выведала все секреты, и вскоре Япония стала производить свой шелк.

Но подлинным создателем экономического и военно-промышленного шпионажа можно, пожалуй, назвать Чингисхана.

Ни одного похода он не предпринимал без изучения экономической обстановки на территории будущего противника: природных богатств, наличия полезных ископаемых, уровня развития ремесел и военного дела, сокрытых сокровищ, богатых могильников. Не без помощи шпионов в руки Чингисхана и его ближайших наследников попали огромные богатства Аббасидов, сокровища китайских царей и багдадских халифов, золото исидов. Своеобразным был подход Чингисхана к тому, что ныне называют «ноу-хау». Почти поголовно уничтожая население завоеванных городов, он сохранял жизнь мастерам, оружейникам, златокузнецам, архитекторам и другим людям, владевшим тайнами ремесла; более того, он установил закон: учиться у всех народов всему лучшему, что те создали.

В XVIII веке началась охота за «китайским секретом» — способом производства фарфора. В Китай засылали множество шпионов, и первым из них, преуспевшим в этом деле, стал французский монах-иезуит. Ему удалось проникнуть в закрытый город Цзиндэчжэнь, где находилась императорская фарфоровая мануфактура. Он детально изучил технику производства твердого фарфора из каолина и, несмотря на бдительность китайской контрразведки, сумел отправить во Францию образцы сырья. Некоторое время спустя там началось производство знаменитого севрского фарфора.

В свою очередь, английский агент Томас Бриан, работавший в Севре, похитил у французов технологию производства фарфора, и вскоре она была запатентована в Англии!

Надо сказать, что немецкими химиками (точнее, алхимиком Фридрихом Бетгером) секрет производства фарфора был открыт самостоятельно в начале XVIII века и погоня за секретом саксонского фарфора была не меньшей, чем за китайским. Бетгер так тщательно берег свою тайну, что, кроме него, ее никто не знал: по его настоянию половину рецепта выучил наизусть ученый Немиц, вторую половину — Гартельмей.

Можно смело утверждать, что в течение целого столетия фарфор был главной мишенью шпионажа. Но, естественно, охота шла и за другими производственными секретами. Английский литейщик Фомо, находя английскую сталь того времени низкокачественной, переодевшись в лохмотья, под видом странствующего скрипача отправился на континент, где, посетив все европейские сталелитейные центры, сумел выкрасть секреты производства лучших сортов стали. Вскоре его заводы сделались крупнейшими в Англии. Он умер богатым человеком, а его дети получили дворянский титул.

Далеко не все промышленные секреты приходилось добывать с неимоверным трудом. Например, изобретение пороха приписывается немецкому монаху Бертольду Шварцу, жившему в XIV веке, в то время как секрет его производства был почти одновременно похищен или куплен без особого труда рядом европейских шпионов у мусульман и китайцев. Так же легко были похищены у арабских алхимиков все секреты производства кислот.

С другой стороны, в древние времена, как и сейчас, шпионы часто терпели фиаско, благодаря чему многие секреты древности остались нераскрытыми и по сей день. К примеру, так и не удалось выведать тайну «греческого огня», опаснейшего оружия средневековья, хотя в течение четырех столетий промышленный шпионаж всех стран был сосредоточен на нем. Огонь сжигал все кругом и, если его пытались гасить водой, вспыхивал с новой силой. Секрет огня не раскрыт и сегодня, и даже его сравнение с напалмом — не в пользу последнего.

Помимо упомянутого «греческого огня», к нераскрытым относятся секреты герметической закупорки, холодного света, абсолютно чистого железа, сверхтвердой стали и, к счастью, многих ядов.

Бывали в истории и случаи, когда некоторые секреты, могущие принести вред человечеству, уничтожались умышленно. В частности, в 1903 году русского профессора Филиппова, который изобрел способ передачи на расстояние по радио ударных волн взрыва, нашли мертвым в его лаборатории. После этого, по приказу Николая II, все документы были изъяты и сожжены, а лаборатория разрушена. Неизвестно, руководствовался ли царь интересами собственной безопасности или будущим человечества, но действительно подобные средства передачи силы атомного или водородного взрыва были бы гибельными для населения земного шара.

Шли годы и десятилетия, объектов для промышленного шпионажа все прибавлялось. Постепенно он становился «узаконенным». Так, декрет французского правительства 1791 года, признававший «за всяким, кто первый привезет во Францию какой-либо иностранный промысел, такие же льготы, какими пользовался бы его изобретатель», фактически явно поощрял промышленный шпионаж.

В конце XVIII века в Манчестере возникла ассоциация борьбы с патентами и монополиями. Вероятно, это была первая всемирная организация, поощрявшая промышленный шпионаж. Постепенно, поддерживаемый государством и промышленниками, он превращался в важный фактор как промышленной революции, так и политики. В шпионаж вовлекались все новые лица, и среди них не только платные шпионы, но и ученые с мировым именем.

Мысль о том, что качеством пива можно отомстить за поражение в войне, кажется забавной. Но именно ею руководствовался Луи Пастер после войны 1870 года, когда, добыв все сведения о рецептах немецкого пива, создал свое, французское, превосходящее то, которое производилось в Германии. В своем патенте Пастер писал: «Это будет пиво национального реванша…» В ответ немцы заслали шпионов во Францию, они добыли пастеровский секрет, и… равновесие было восстановлено.

Не стеснялся собирать через шпионов интересующие его сведения как у конкурентов, так и в далекой Европе и Томас Альва Эдисон. В конце XIX века фирма «Дженерал электрик» впервые в истории стала использовать ученых, в частности известного математика Штейнметца, как для научно-исследовательской, так и для разведывательной деятельности.

К промышленному шпионажу начали привлекать специалистов самых разных профессий, в частности нелегальных адвокатов. Задача последних — инструктировать шпионов, как далеко они могут заходить в своих действиях, а поскольку в законодательстве многих стран имеются большие пробелы, то, оказывается, что очень далеко! Например, если английский промышленник, оставивший в кабинете посетителя, вернувшись, застанет его за фотографированием сверхсекретных документов или макетов, он решительно ничего не сможет предпринять. Здесь нет никакого нарушения неприкосновенности жилища, а фотоаппарат и пленка принадлежат посетителю, и, согласно английским законам, пострадавший даже не может отобрать их. Если же он попытается избить шпиона, то может быть привлечен к ответственности за побои и ранения.

Используются разные лазейки и в законодательстве других стран. Поэтому промышленный шпионаж тем эффективнее, чем более высок уровень специалистов, занимающихся им и чем более высок уровень его организации.

Очень эффективным был (и остается) японский промышленный шпионаж, поставленный на государственную основу. У многих существует ложное представление, что скачок японской индустрии начался лишь после Второй мировой войны. Однако это не так.

С конца XIX века Япония вступила на путь индустриализации. Всеми правдами и неправдами она стремилась догнать передовые страны. Первое время японцы выманивали промышленные секреты, обещая размещать заказы, но вскоре эту их уловку раскрыли. Поводом для разоблачения послужил занятный инцидент. Японцы попросили ознакомиться с устройством одного насоса, обещая сделать большой заказ. По случайности, в образце, который им был предложен, имелся дефект — дыра в цилиндре, соответствующим образом заделанная болтом с двумя гайками. Японцы скопировали насос буквально в таком виде, как его осмотрели, то есть с болтом и гайками. Этот случай получил широкую известность, и японцы заслуженно приобрели репутацию «подельщиков».

Однако японские шпионы и ученые продолжали усиленно работать, воруя чужие секреты, внося коррективы в производство, совершенствуя старое и изобретая новое. Вскоре они освоили изготовление бездымного пороха, торпед, новейшие способы литья стали, технику электрических прожекторов большой мощности. Добыв с помощью шпионажа секрет производства высококачественных оптических линз, японцы выбросили на рынок фотоаппараты высокого качества по внеконкурентным ценам. То же произошло с виски и велосипедами. Начиная с 1910 года надпись «Сделано в Японии» стала символом высококачественного и дешевого товара.

К этому времени японские покупатели, туристы, студенты заполонили европейские и американские города, и каждый, как пчела в улей, тащил в Японию новые и новые промышленные секреты, тем более что японский кодекс нравственности и быта, известный под названием «Бусидо», вменяет в обязанность каждого японца шпионаж в пользу монарха и государства, считая такое занятие проявлением долга и чести.

Было бы наивно пытаться даже просто перечислить все изобретения или методы производства, похищенные в XIX и XX веках. Пожалуй, нет ни одного более или менее стоящего объекта военной или гражданской промышленности, который не стал бы предметом внимания иностранных разведок.

Задачами шпионажа становились не только получение уже завершенных изобретений, формул и методов, но и выявление изобретения в самой начальной его стадии, заявок на получение патентов, изобретателей и мелких лабораторий, терпящих финансовые затруднения и позволяющих затем использовать их в своих интересах, завладение секретами «ноу-хау» (вспомним Чингисхана), организация «утечки мозгов» и целый ряд других грязных и хитроумных методов. Борьба с ними велась зачастую не менее изощренными способами, которые и стали прообразом промышленной контрразведки.

Одним из государственных деятелей, особенно поощрявшим промышленный шпионаж, был Наполеон. Он объявил нечто вроде конкурса и предложил ряд премий за изготовление (любым методом — похищением или изобретением) лучших сортов стали. Как ни парадоксально, победителем стал молодой немец Фридрих Крупп, купивший у шпионов несметное число секретных формул, сталь заводов которого впоследствии не раз нанесет огромные потери Франции и ее народу. Так он использовал премию Наполеона. Об истории империи Круппа, полной драматических и трагических событий, в которой громадную роль сыграли шпионы той или другой стороны, написаны многие тома и пересказывать ее нет никакой возможности. Мы же вспомним его потому, что сына Ф. Круппа — Альфреда можно смело назвать отцом организованной промышленной контрразведки.

Приняв наследство отца с отрицательным балансом, Альфред Крупп сам занялся шпионажем и вскоре разбогател, овладев рядом производственных секретов. Вводя их на своих заводах, он поставил перед собой задачу: сделать так, чтобы они не были похищены. Поэтому он страстно увлекся делом промышленной безопасности. Он просил прусское правительство обязать рабочих присягать ему в особой верности и лояльности. Ему отказали, но это не помешало Круппу заставлять приносить ему присягу не только рабочих, но и шпионов, засылаемых к конкурентам. Он подозревал всех. Своему брату он послал служебную записку: «Я подозреваю ночного сторожа. Он часто бывает на работе днем».

А. Крупп успешно выполнил свою программу — максимальный внешний шпионаж и доведенная до крайности внутренняя безопасность. В 1872 году Крупп опубликовал и раздал рабочим правила внутреннего распорядка, чем впервые была легализована современная промышленная безопасность. Одна из фраз этих правил гласила:

«Независимо от издержек производства необходимо, чтобы за рабочим постоянно наблюдали энергичные и опытные люди, которые получали бы премию всякий раз, когда задерживали саботажника, лентяя или шпиона».

С годами контрразведка империи Круппа совершенствовала свою деятельность. Именно она разработала бесчеловечную технику облучения посетителей (без их ведома) большой дозой икс-лучей, которые засвечивали фотопленку, вызывая в то же время серьезные физические расстройства.

Шпиономания и преследование инакомыслящих на заводах Круппа дошли до предела. С 1933 по сентябрь 1939 года 700 служащих Круппа были отправлены в концентрационный лагерь. В 1945 году в подвале бюро Густава Круппа в Эссене союзники обнаружили камеру пыток. Расследование показало, что служба промышленной безопасности Круппа подвергала пыткам лиц, подозреваемых в шпионаже, и хоронила их трупы на территории завода. Все эти зверские меры привели к тому, что за пределы фирмы Круппа не ушел ни один секрет.

Так же как и Круппа, основоположником промышленной контрразведки можно считать Пинкертона, того самого, книгами о приключениях которого зачитывались наши деды.

Агентство Пинкертона, основанное в США в середине прошлого века, стало первым независимым агентством промышленной безопасности. Ему принадлежит заслуга серьезной постановки проблемы промышленного шпионажа и контршпионажа. (Наряду с этим агентство «прославилось» жестокими преследованиями лидеров профсоюзного и рабочего движений. Известный историк разведки Роуан утверждает, что «человечество не знало более отъявленных негодяев, чем агенты Пинкертона».)

Вскоре после возникновения агентства Пинкертона в Америке еще четыре крупных частных полицейских агентства — Бранса, Уекенхата, Глоба и «Интерстейт» — начали заниматься вопросами промышленной безопасности, затем к ним присоединились другие.

Методы по охране производственных секретов американцы применяли довольно крутые. Иные компании разрешали своим детективам стрелять в упор в каждого, кто без разрешения прохаживался ночью по отделам дирекции. Заодно было много случаев избиения полицейскими дубинками журналистов и профсоюзных деятелей под предлогом защиты от промышленного шпионажа. Регулярно проводились обыски посетителей и персонала предприятий, нередко сопровождавшиеся избиениями. Широко практиковалась установка в отделах или лабораториях бесшумных кинокамер (телевидения еще не было), автоматически включавшихся в тот момент, когда из окна кто-нибудь проникал в пустую комнату.

Все эти мероприятия создавали атмосферу подозрительности и использовались не только в контрразведывательных целях, но и для сведения счетов. Во многих компаниях были учреждены «консультации», одной из целей которых была слежка за возможными соперниками президента компании. Те тоже не дремали и использовали «консультации» для того, чтобы путем дачи неправильных советов подставить ножку президенту.

Эта атмосфера всесторонней шпиономании действовала на психику. Еще в 1935 году крупные американские компании «Кодак», «Дюпон» и другие принимали на работу психиатров, чтобы без скандалов отправлять в психбольницы генеральных директоров и вице-президентов под предлогом, что их деятельность представляет угрозу безопасности.

Борьба между крупнейшими компаниями требовала все новых шпионов и контрразведчиков. Расходы на это уже в 1938 году составили свыше одного миллиарда долларов.

Все упомянутые выше методы относились скорее к пассивной защите секретов и проведению мер промышленной безопасности. Однако уже и в те далекие времена находились специалисты, считавшие, что задачей промышленной контрразведки является в первую очередь введение противника в заблуждение и профилактика.

И в этом деле Крупп оказался на высоте. В 1920 году он основал в Эссене бюро, занимавшееся промышленным шпионажем и камуфляжем. Оно, в частности, сумело похитить у французов конфискованную после войны гигантскую пушку, стрелявшую по Парижу в 1918 году, и закамуфлировать ее в гигантской заводской трубе (вспомним, что это было время, когда Германии было запрещено иметь и производить тяжелое вооружение).

Некоторыми фирмами предпринимались довольно наивные методы введения в заблуждение вражеских шпионов. К примеру, одна французская компания по производству шин изменила градуировку на шкалах всех термометров, использовавшихся в производственном цикле. Ряд компаний по рекомендации контрразведки стал нанимать специалистов, вносящих в схемы или формулы, которые могли заинтересовать противника, незначительные изменения, но такие, после которых информация уже не стоила ни гроша, а шпионы продолжали добросовестно снабжать ею пославшую их правительственную или частную организацию. Наиболее действенными оказывались способы отвлечения противника на «негодный объект». В этом отношении блестящим примером может явиться программа по созданию атомного оружия — «Проект Манхэттен».

Начать с того, что атомное соглашение между США и Англией, подписанное 18 сентября 1944 года Черчиллем и Рузвельтом, проходило под кодовым названием «Производство сплавов для труб», что не могло в то время заинтересовать разведки противника.

В самих США руководство проектом было поручено генералу Лесли Р. Гровсу, совершенно не разбиравшемуся в физике, но хорошему организатору и фанатику безопасности. Он даже спал с пистолетом и портфелем с секретными документами под подушкой.

Были приняты невиданные в те времена меры предосторожности. Почти никто из привлеченных к работе ученых не знал всей программы исследований. Все отделы были разобщены и размещены в разных зданиях. Во всех домах на каждом этаже дежурили вооруженные охранники, на всех дверях и окнах были установлены электронные сигнализационные устройства. У каждого сотрудника было две мусорные корзины, одна из них — красного цвета — для секретных бумаг, которые каждый вечер сжигались в присутствии агента ФБР. Строго проверенные девушки носили пакеты из одного здания в другое, каждую сопровождал вооруженный детектив. Посетители должны были не только заполнять в книжке посещений листок, но и сами отрывать его, таким образом оставляя на специальной чувствительной бумаге отпечатки пальцев.

Гровс всячески поощрял распространение ложных, так называемых маскировочных сведений. Так, на предприятиях компании «Дюпон» был распространен слух, что в лабораториях и конструкторских бюро, куда был запрещен доступ большинству служащих фирмы и где работали над атомной бомбой, в строжайшей тайне разрабатывается новый вид нейлона. В то время нейлон был новинкой, и эта мысль казалась правдоподобной. На предприятиях фирмы «Крайслер» отделение атомной бомбы в городе Детройте замаскировали под агентство по продаже облигаций военного займа.

Когда был построен атомный город Лос-Аламос, меры предосторожности приняли фантастический характер. Некоторые жители получали документы (водительские удостоверения) без фамилии, фотографии и личной подписи, только с номером. Все телефонные разговоры прослушивались, письма проходили цензуру. Пассажиры уходящих из Лос-Аламоса поездов тщательно проверялись. Служба контрразведки генерала Гровса, насчитывавшая к концу войны 485 человек, проявляла такое усердие, что у отдельных служащих начались нервные заболевания. Был случай, когда самого Гровса, забывшего дома пропуск, не пустили на объект.

Впоследствии Гровс в своей книге «Теперь можно рассказать историю „Проекта Манхэттен“» с гордостью писал, что все эти меры помогли сохранить тайну создания атомного оружия.

Тем не менее агенту советской разведки удалось добыть, а советской разведчице Елене Крогер вывезти из Лос-Аламоса секретные документы, касающиеся производства атомной бомбы. Приведенный пример показывает, что даже самые изощренные методы охраны секретов не всегда обеспечивают их сбережение.

Это и заставило специалистов по промышленной контрразведке искать нестандартные решения, как, например, в компании Артура Литтла, основанной в 1880 году и насчитывающей 1400 ученых. Она принадлежит только ее служащим, а прибыли откладываются в пенсионный фонд сотрудников фирмы. Считается, что эта система гарантирует полную лояльность служащих и позволяет обеспечить абсолютную тайну осуществляемых ими исследовательских работ. Хотелось бы привести выдержку из заявления руководителя французской организации промышленной контрразведки «ПСИ» полковника Барраля, бывшего сотрудника спецслужб:

"Проблемы безопасности надлежит ставить на уровне той власти, которая может их разрешить.

Неэффективность систем безопасности многих французских предприятий, искренне убежденных, что они защищены от промышленного шпионажа, объясняется тем, что они не организовали защиту информации на надлежащем уровне. Люди, отвечающие за безопасность, часто плохо подготовленные или совсем не подготовленные к такой работе, изолированы от важных служб, деятельность которых им неизвестна, являются в глазах персонала полицейскими, а в глазах дирекции бременем, хотя их работа плохо оплачивается. В конце концов они мирятся с этим подчиненным положением, и тогда их работа ограничивается некоторыми поверхностными обследованиями или составлением памятных записок, с которыми никто не считается. Находясь в таком второстепенном положении, они, как правило, последними узнают об утечках информации, если вообще узнают о них.

Никогда не имея возможности сделать анализ положения с информацией на предприятии, они не знакомы с путями ее следования и не располагают к тому же ни властью, ни средствами, а порой и техническими знаниями, необходимыми для предотвращения новых утечек.

Безопасность — новая наука, которую должны были бы изучить все директора. Это новая функция в промышленности, и ее место в правлении, а не в кабинете человека, которому поручено обследование, или начальника охраны".

Как сообщила в апреле 1992 года газета «Нью-Йорк Таймс», ЦРУ переносит внимание на экономику. Роберт М. Гейтс, директор ЦРУ США, сказал, что администрация Буша дала указание, чтобы около 40 процентов новых заданий для разведывательных служб страны касалось международной экономики.

Гейтс отметил, что обзор национальной безопасности «показал, насколько резко возросло значение международных экономических дел как предмета разведки». Тщательный анализ, проведенный 14 целевыми группами, показал смещение разведывательных приоритетов страны вплоть до 2005 года. Официальный представитель ЦРУ сказал, что президент Буш одобрил эти рекомендации.

По словам Гейтса, «около 40 процентов новых потребностей являются экономическими по своему характеру. Руководящие политики правительства отчетливо видят, что многие из наиболее крупных задач и возможностей до конца этого десятилетия и за его пределами лежат в плоскости международной экономики, и это свое видение они облекли в перечень задач для разведывательных служб».

Описывая эти задачи, он подчеркнул, что разведывательные органы «не занимаются, не должны заниматься и не будут заниматься промышленным шпионажем. Разведывательные службы намерены наращивать усилия по отслеживанию тенденций в технологии, способных повлиять на национальную безопасность и экономическую конкурентоспособность».

Так сказал начальник американской разведки. Естественно, возникает вопрос: верить ему или нет. Скорее всего надо следовать мудрой рекомендации бывшего американского президента Рейгана, любившего повторять русскую пословицу: «Доверяй, но проверяй!»

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА 1914—1918 ГОДОВ

ВОЕННЫЙ МИНИСТР В РОЛИ ШПИОНА?

Еще в 80-х годах XIX столетия креатура Бисмарка Э. Гартман выступил с конкретным проектом германской политики на Востоке. Доказывая, что все культурные и политические задачи России лежат не в Европе, а в Азии, Гартман предложил провести раздел России. Из территорий, лежащих к западу от Москвы и прилегающих к Балтийскому морю, должно было быть образовано «Балтийское королевство». Юго-Запад России с Украиной и Крымом мыслился как «Киевское королевство». Граница должна была проходить по линии Витебск — Днепр — Курск — Саратов — Волга — Астрахань.

В соответствии с подобными проектами действовали и кайзеровское правительство и разведка. Политика «Дранг нах Остен» проводилась в жизнь. Одним из ее проявлений стал рост числа немецких колонистов в России, особенно у ее западных границ. Если в бывшей русской Польше в 1867 году их было 290 тысяч, то в 1913 году их стало около 500 тысяч. Они селились вокруг крепостей, вдоль шоссе Киев — Брест и вдоль дорог, ведущих в Москву и Петербург, а также в приграничных и приморских районах. Всего к 1914 году в России было более 2 миллиона немецких колонистов (для сравнения: в африканских колониях Германии только 20 тысяч).

Каждый германский подданный, имевший офицерское или унтер-офицерское звание, имел еще и нелегальное: «кениглихер информатор». Под его наблюдением был самостоятельный участок, время от времени его отзывали для инструктажа, занятий и для отчета. За каждой русской воинской частью также наблюдал подобный «информатор».

Австро-венгерская разведка работала в тесном контакте с германской разведкой. Ясно выраженный характер прямой подготовки к войне деятельность австро-венгерской разведки приняла в последнее десятилетие перед Первой мировой войной. Ее слабым местом был так называемый групповой метод (применявшийся ею и в других странах), который в результате привел к тому, что большинство ее агентурной сети находилось на учете русской контрразведки. Если бы не беспринципность и продажность некоторых царских генералов и не отвлечение усилий контрразведки на борьбу с противниками режима, то с началом войны вся эта сеть была бы обезврежена.

Деятельность, которую осуществляла австрийская и германская разведки, носила широкомасштабный характер. Она была направлена, с одной стороны, на шпионаж в «чистом виде», то есть получение всех необходимых данных о военно-промышленном потенциале России, состоянии вооруженных сил, мобилизационных планах и т.д. Другой задачей стало проникновение в руководящие военные сферы с целью вербовки или разложения лиц, занимающих высокие должности, и подрыв тем самым боеспособности русской армии.

В значительной степени эта деятельность оказалась успешной. Германская и австрийская разведки проникли в самые верхи военного управления России. В руки обеих разведок систематически попадали секретнейшие военные документы. Им был известен план подготовки России к войне 1914—1918 годов. При попустительстве царской охранки и самого Николая II шпионы работали дерзко и нагло, хотя их деятельность не была тайной для многих. Вред, причиненный русской армии, был огромен, он сказывался на протяжении всей войны. Пожалуй, ни одна удачная операция германского командования на восточном фронте не нанесла русской армии такого ущерба, какой нанесли ей австрийская и германская разведки. Следствием этого стал подрыв авторитета руководства российской армии, что явилось одной из причин ее разложения.

Наиболее колоритной фигурой австрийского шпионажа в России был некий Александр Альтшиллер. В 1872 году семнадцатилетним юношей он переселился из Австрии в Россию и сделал неплохую карьеру в торговле и коммерции. Но главные его успехи относились к «работе» по другому ведомству.

Основным центром, привлекавшим внимание австрийской разведки на юге России, был Киев. С 1904 года командующим войсками Киевского военного округа и генерал-губернатором Киевской, Подольской и Волынской губерний был генерал В.А. Сухомлинов. Альтшиллер получил задание вовлечь генерала в шпионские сети, что открывало бы блестящие перспективы для австрийской разведки. Но для этого нужна была серьезная «зацепка». И Альтшиллер ее нашел. Ею стала Екатерина Бутович, жена местного помещика. Зная, что 60-летний генерал влюблен в Катеньку и находится с ней в интимных отношениях, Альтшиллер завел с Бутович «дружбу», буквально купил ее и через нее втерся в доверие к Сухомлинову.

По предложению Сухомлинова, Альтшиллер с большой ловкостью провел бракоразводный процесс Екатерины Бутович и посредством ложных показаний и взяток добился ее развода с мужем.

Успех Альтшиллера поставил его в ряды близких знакомых Сухомлинова, среди которых были поляк, агент австрийской разведки, богатый киевский колбасник и хозяин «Троицких бань», он же агент охранки и будущий убийца Столыпина, небезызвестный Богров.

В Киеве Альтшиллер пользовался дурной репутацией. Его открыто подозревали в том, что он занимался шпионажем в пользу Австро-Венгрии. Ввиду этого особая близость Альтшиллера к Сухомлинову обращала на себя всеобщее внимание.

Тем не менее Сухомлинов уверенно шел вверх по служебной лестнице. В 1906 году он был произведен в генералы от кавалерии, 2 декабря 1908 года назначен начальником Генерального штаба, в марте 1909 года занял пост военного министра, а в 1911 году введен в Государственный совет. Пользуясь неизменным расположением императора Николая II и императрицы Александры Федоровны, в 1912 году он был пожалован званием генерал-адъютанта. Личное расположение царя к Сухомлинову объясняется прежде всего его германофильством, модным при дворе. Кроме того, Сухомлинов был весьма уступчив в государственных делах, охотно шел на компромисс, лишь бы это не нарушало его личных интересов; характер его докладов всегда был легким и оптимистичным; по прямому указанию императора он игнорировал Государственную думу. С переходом Сухомлинова в военное министерство Альтшиллер стал часто ездить к нему, а в начале 1910 года и вовсе перебрался в Петербург, открыв там отделение Южнорусского машиностроительного завода. Он бывал в доме военного министра ежедневно, а его молодой жене подарил коллекцию мехов стоимостью в несколько десятков тысяч рублей. Женившись на авантюристке, Сухомлинов все больше погружался в окружавший его шпионский омут. Разгульная жизнь жены требовала громадных средств. Через Альтшиллера Сухомлинов начинает заниматься игрой на бирже. Служебная деятельность и его личная жизнь и связи вызывали многочисленные нарекания. Морской министр адмирал И.К. Григорович на одном из заседаний Совета министров предупредил Сухомлинова об опасности дружбы с Альтшиллером, заподозренным в шпионаже. Но Сухомлинов игнорировал это предупреждение.

Все это до поры до времени сходило Сухомлинову с рук. Сам Николай II советовал ему не обращать внимания на то, что о нем говорят и пишут. Не могла свалить Сухомлинова и кампания, которая велась против него в правительственных сферах, главным образом со стороны председателя Совета министров В.Н. Коковцева, великого князя Николая Николаевича и в Государственной думе, где его постоянными противниками были М.В. Родзянко и А.И. Гучков. В мирное время их выступления не только не вредили, а наоборот, делали его положение при дворе более прочным.

Почти одновременно с Сухомлиновым в Петербурге появился подполковник Мясоедов. Пьяница, взяточник и контрабандист, став в 1902 году сперва помощником начальника, а потом и начальником Вержболовского отделения петербургского железнодорожного жандармского управления, Мясоедов пробыл на этой должности до 1907 года.

В штабе отдельного корпуса жандармов было известно, что Мясоедов часто ездит за границу на лечение, поддерживает отношения с германскими властями и лично известен императору Вильгельму II. Затем появились сведения, что в сентябре 1905 года Вильгельм принял Мясоедова в своем имении Роминген и даже поднял бокал за его здоровье.

Говорили о связях Мясоедова с немцами и австрийцами, многие намекали на их шпионский характер. Расследование, предпринятое в 1906 году, не ответило на вопрос, шпион ли он, но установило, что «большую часть времени он проводил за границей, относясь к своим служебным обязанностям пренебрежительно».

Через год, когда дело приобрело скандальный характер, Мясоедова уволили со службы в запас. Совместно с братьями Фрейдбергами, тайными агентами Германии, Мясоедов учреждает акционерное общество «Северо-западное пароходство».

В 1909 году в доме жены сенатора Викторова супруги Сухомлиновы познакомились с супругами Мясоедовыми, и вскоре знакомство переросло в дружбу.

В сентябре 1911 года Мясоедова по личному повелению Николая II восстанавливают на работе в отдельном корпусе жандармов, а спустя несколько месяцев по просьбе Сухомлинова переводят в военное министерство. Вскоре ему поручают борьбу с иностранным шпионажем и сыск по политическим делам, возникающим в армии.

А.И. Гучков по этому поводу заявил: «В руки человека, основательно подозреваемого в принадлежности к шпионству, передавалась борьба с этим самым шпионством и судьба русского государства». Гучкова Мясоедов вызвал на дуэль, а редактора «Вечернего времени» Суворина, тоже обвинявшего его в шпионаже, избил.

Вокруг Сухомлинова и Мясоедова постоянно вертелись германские и австрийские подданные, не без основания подозреваемые в занятии шпионажем: корреспондентка берлинских газет Анна Аурих, доктор философии Полли-Полачек, некая баронесса Геда Зейдлиц, осуществлявшая связь между Полли-Полачеком и германской разведкой; баронесса Штемпель, хозяйка светского салона для военных и политических деятелей России; были и «русские», работавшие на австрийскую и германскую разведки: барон Гротгус, Отто Фейнат, оба ответственные сотрудники департамента полиции, генерал Грейфан — начальник отделения главного интендантского управления.

Однако преступники оставались безнаказанными. В конечном счете сами органы борьбы со шпионажем оказались в значительной мере парализованными. Это было большим достижением германской и австрийской разведок.

Работу против России германский генштаб вел по многим направлениям. Известны его директивы № 2348 и 2348-бис по организации осведомительной и вербовочной работы в России. Каждое германское предприятие в России должно было принять на работу определенное количество агентов германской разведки. Предприятия, отличавшиеся на шпионском поприще, получали субсидии из особых фондов штаба. Так что иногда они позволяли себе работать в убыток. Все 439 фирм и предприятий с австро-германским капиталом в России в той или иной мере были привлечены к шпионской деятельности.

К концу 1913 года германская и австрийская разведки располагали обширными сведениями о состоянии и характере промышленного оборудования России, о пропускной способности железных дорог, заказах военного ведомства и т.д. Но в нашу задачу не входит полный анализ всей шпионской работы против России, а лишь одна ее сторона — операция по вербовке либо компрометации руководящего армейского звена.

Постоянно общаясь с заведомыми или тайными австрийскими и германскими агентами, Сухомлинов и Мясоедов, даже не будучи шпионами, волей-неволей становились их соучастниками. Описан, например, такой случай: во время болезни госпожи Сухомлиновой у нее в спальне находились несколько гостей, и среди них уже известный нам Альтшиллер. Там же министр работал с документами. Когда Сухомлинов вышел по каким-то делам, Альтшиллер подошел к столу и стал просматривать лежащие там документы… Лишь замечание адъютанта отвлекло его от этого занятия.

Используя свое служебное положение, Сухомлинов помогал спасению разоблаченных шпионов. Почему он это делал? В силу ли доброты душевной, по подсказкам жены или действительно вольно или невольно сотрудничал с немцами?

Эта роль высокого покровителя и защитника заведомых шпионов особенно наглядно выявилась в деле Оскара Альтшиллера — сына небезызвестного главаря киевской шайки австрийских агентов. Оскар Альтшиллер и его родственник Фридрих Коннер были арестованы, зять Коннера Мозерт обратился к Сухомлинову с просьбой, о помощи. Сухомлинов не замедлил послать ходатайство об этом губернатору Трепову. На следующий же день Сухомлинов написал товарищу министра внутренних дел генералу Джунковскому письмо, в котором, ходатайствуя об освобождении арестованных, между прочим, писал: «Семью эту я отлично знаю и могу за них поручиться. Не могу допустить, чтобы за шесть лет они могли измениться».

Оскар Альтшиллер и Коннер были освобождены, и им было разрешено проживать в Киеве. Между тем про Оскара Альтшиллера было хорошо известно, что он являлся продолжателем шпионских дел отца после отъезда последнего за границу. Оскар Альтшиллер очень часто, иногда по нескольку раз в день, бывал у австрийского консула. После этих посещений консул всегда посылал своему правительству шифрованные телеграммы. Не было большим секретом и то, что Оскар Альтшиллер находился в тесном общении со шпионами Николаем Гошкевичем и полковником Ивановым (о них речь впереди).

Другой пример. Главным управлением генерального штаба был зарегистрирован в качестве заподозренного в шпионаже представитель германских оружейных фабрик, русский подданный Федор Шиффлер. Ввиду этого еще до начала военных действий в 1914 году отдел генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба просил петербургского градоначальника выслать Шиффлера из столицы. Шиффлер был арестован. На следующий день генерал Сухомлинов распорядился отменить приказ об аресте. Когда же в декабре 1914 года Шиффлеру было предложено покинуть Петербург и выехать в Вологодскую губернию, в дело снова вмешался Сухомлинов. На обращенном к нему письме Шиффлера с ходатайством о новом заступничестве военный министр наложил резолюцию: «Нач. Генер. штаба. Лично знаю г. Шиффлера и не могу понять, в чем его обвиняют. Прошу доложить».

Высокий покровитель шпионов добился и на этот раз своего. Дело о Шиффлере было пересмотрено, и он остался в Петербурге.

Третий случай. Бывший венгерский подданный Кюрц еще в 1911 году обратил на себя внимание полиции своими связями с одним из руководителей германского шпионажа в Петербурге — капитаном Зигфридом Геем. Кроме того, адрес Кюрца был обнаружен в записной книжке Гарольда Вильямса, корреспондента иностранных газет, арестованного в Петербурге по подозрению в шпионаже. Кюрц выдавал себя за представителя французской прессы, служил в Императорском коммерческом училище преподавателем. Наблюдением было установлено, что Кюрц, занимаясь какими-то темными делами, в то же время старался войти в доверие к лицам, занимавшим видное служебное положение. Так, он был лично известен жандармскому генералу Курлову, генералу Джунковскому и другим.

В 1914 году вновь поступили агентурные сведения, что Кюрц является австрийским шпионом. Ввиду этого Кюрц был включен в список лиц, которых с началом военных действий намечали выслать из Петербурга. Однако в отношении Кюрца эта мера не могла быть приведена в исполнение — его не оказалось в городе. Имелись сведения, что Сухомлинов предупредил Кюрца о необходимости временно покинуть столицу.

Через некоторое время Кюрц снова появился на столичной сцене и был арестован. Тогда на имя начальника охранного отделения Петербурга от начальника контрразведывательного отделения полковника Ерандакова поступило следующее указание: «Вследствие состоявшегося соглашения между военным министром и товарищем министра внутренних дел покорнейше прошу распоряжения об освобождении из-под стражи без последствий Ильи Романовича Кюрца…»

Однако самое любопытное происходит дальше. Этот явный шпион, с помощью Сухомлинова освободившийся из-под стражи, вдруг принимается на работу (в начале апреля 1915 года) в качестве агента разведывательного отделения штаба главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта. Этот шаг был рискованным даже для такого матерого разведчика, как Кюрц; его новый арест мог привести к провалу целой группы агентов германской и австрийской разведок. Поэтому Кюрцу было дано задание перебраться в Австрию.

Царские власти по просьбе штаба главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта выдали Кюрцу заграничный паспорт. Когда они спохватились, было уже поздно: Кюрц успел перейти границу и находился в Румынии. По последующим агентурным сведениям, Кюрц вел в Бухаресте широкий образ жизни, выдавая себя за лицо, командированное в Румынию высшими военными властями России. Было замечено, что с его стороны имелись попытки обнаружить находившихся в Румынии русских агентов.

Не правда ли, все эти факты не очень хорошо характеризуют военного министра.

Несколько загадочным и не до конца установленным фактом является передача в Германию в 1914 году «Перечня важнейших мероприятий военного ведомства с 1909 года по 20 февраля 1914 года». Документ был настолько секретным, что о нем могли знать только четыре человека: царь, военный министр, начальник Главного управления Генерального штаба и председатель Совета министров. Тем не менее копия этого документа якобы была передана двоюродным братом жены Сухомлинова некоему Думбадзе, который, по ходатайству Сухомлинова, был направлен летом 1915 года в Германию в качестве разведчика и там передал «Перечень» немцам. Этот факт впоследствии не нашел подтверждения, но и не был опровергнут.

А далее начинается истинно детективная история. В декабре 1914 года в Главное управление Генерального штаба явился подполковник Яков Колаковский. Он бежал из немецкого плена, точнее, был «переброшен», так как там его «завербовали». Он якобы узнал, что Мясоедов — немецкий шпион, с которым ему поручили связаться.

На основании этих показаний 19 февраля 1915 года Мясоедов был арестован. Обыск продолжался 20 часов с лишним. При этом, как сказано в официальном сообщении, удалось выяснить, что «другая штаб-квартира мясоедовской шайки расположена на Лиговке, где проживал германский шпион Валентини. В обеих квартирах было найдено столько документов, что для их вывоза понадобились три воза». Кроме Мясоедова и его жены по обвинению в шпионаже были привлечены еще десять российских и шесть германских подданных.

При дальнейшем следствии к обвинению был привлечен и арестован ряд других лиц, в том числе упоминавшиеся выше Гошкевич, Думбадзе, Иванов и другие. Разоблаченный как шпион, австрийский подданный Альтшиллер к этому времени успел скрыться за границу.

В официальных сообщениях по делу Мясоедова говорилось, что следствием было установлено существование в России с 1909 по 1915 год шпионского центра, поставившего себе целью осведомление Австрии и Германии о составе и вооружении русских войск и степени их боевой готовности. Было установлено, что как сам Мясоедов, так и его жена находились в близких дружеских отношениях с военным министром Сухомлиновым.

Мясоедова судили и вынесли ему смертный приговор. Перед приведением приговора в исполнение Мясоедов пытался покончить жизнь самоубийством, но безуспешно. 19 марта 1915 года Мясоедов был повешен.

Сухомлинов записал в своем дневнике: «Мясоедов повешен. Прости ему, Господи, его тяжкие грехи».

А что же сам министр? Несмотря на то что его имя не раз звучало на следствии как имя пособника, его не тронули. В лице Николая II, его жены, Распутина и германофильских кругов при царском дворе Сухомлинов имел мощную защиту.

Но дело Мясоедова, широко раздутое прессой, которое обсуждалось на каждом углу, вызвало такое возмущение армейской массы и офицеров, широких слоев населения, что обстановка накалилась до крайних пределов. Безусловно, все это отражалось и на отношениях к Сухомлинову, тем более что он оказался лицом, проходящим по делу не только Мясоедова. Полковник Иванов был у Сухомлинова лицом приближенным и специалистом по артиллерии и укреплениям. Он оказался настоящим шпионом, передававшим противнику секретные военные сведения. При обыске, произведенном в 1915 году, на квартире Иванова было найдено 26 различных служебных документов военного ведомства. Среди них фотоснимки установок орудий, чертежи башенных установок, секретный журнал вооружений Кронштадтской крепости, планы пороховых складов, ряд планов крепостей и секретные карты пограничных районов. Были найдены письма с условностями и другие документы.

Авторитет и престиж военного министра стремительно падали. Но не только из-за дел Мясоедова, Иванова и других. Сказывалась ужасная неподготовленность России к войне.

1 сентября 1914 года Главное артиллерийское управление сообщило начальнику штаба Верховного главнокомандующего, что «никакого запаса огнестрельных припасов не существует». Накопленных в мирное время запасов хватило лишь на один месяц, а новые снаряды не поступали. И вместе с тем 15/28 сентября 1914 года Сухомлинов пишет французскому послу Палеологу: «…настоящее положение вещей относительно снаряжения российской армии не внушает никакого серьезного опасения. В то же время военное министерство принимает все необходимые меры для обеспечения армии всем количеством снарядов, которое ей необходимо, имея в виду возможность длительной войны и такой расход снарядов, какой обозначился в недавних боях».

После «дела Мясоедова» и в свете бедственного положения фронтов обвинителем Сухомлинова выступил Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич. Уступая общему желанию, Николай II 13 июня 1915 года уволил Сухомлинова с поста военного министра, и правительство решило наконец расследовать деятельность органов военного министерства. 25 июня 1915 года с этой целью была учреждена верховная комиссия и начато следствие по обвинению Сухомлинова в «противозаконном бездействии, превышении власти, служебных подлогах и государственной измене».

Для последнего утверждения были основания. Арестованный в 1915 году австрийский шпион Ярош, он же Мюллер, дал показания о том, что ему известно, что Сухомлинов был австрийским шпионом, от него получено много важных сведений, но не лично, а через приближенных к нему людей. Допрос Мюллера проходил в Ставке, и Николай II знал его показания о Сухомлинове, но они были проигнорированы царем.

Однако возмущение в армии и народе было столь велико, и к тому же царю доложили, что союзники настаивают на аресте Сухомлинова и его безусловной причастности к шпионажу в пользу Германии, что 21 апреля 1916 года Сухомлинов был арестован и помещен в Трубецкой бастион Петропавловской крепости.

Арест Сухомлинова стал первым знаковым событием 1916 года. Вторым станет убийство Распутина. Царская империя шаталась. «В терновом венке революции грядет 16-й год», — писал В. Маяковский, ошибившись всего на один год.

Армия уже не могла подчиняться министру, который обвинялся в шпионаже, и новому Верховному главнокомандующему Николаю II (с 15 августа 1915 г.), жена которого тоже обвинялась в шпионаже.

Являлся ли Сухомлинов шпионом — это было уже не так важно. Австрийская и германская разведки выполнили свою задачу: верховная военная власть России была скомпрометирована.

Но дело Сухомлинова еще не закончилось. Царь вынес решение: «Ознакомившись с данными предварительного следствия верховной комиссии, нахожу, что не имеется оснований для обвинения, а посему дело прекратить. Николай» (телеграмма министру юстиции от 10 ноября 1916 г.).

Сухомлинов 11 ноября был освобожден из крепости, но по настоянию министра юстиции помещен под домашний арест.

Если в первый раз Сухомлинова спасли от суда царь, Распутин и дворцовая клика, то во второй раз его спас Керенский.

Имя Сухомлинова в сознании солдат было связано с рядом самых гнусных предательств. Солдаты в первый же день свержения самодержавия стали искать Сухомлинова, чтобы он ответил за свои злодеяния. Монархист-черносотенец, один из друзей Сухомлинова, депутат IV Государственной думы Шульгин в своей книжке «Дни» описывает сцену спасения Сухомлинова Керенским:

«В тот же день Керенский спас и другого человека (первым Керенский спас Протопопова), против которого было столько же злобы. Привели Сухомлинова. Его провели прямо в Екатерининский зал, набитый народом. Расправа уже началась. Солдаты набросились на него и стали срывать погоны. В эту минуту подоспел Керенский. Он вырвал старика из рук солдат и, закрывая собой, провел его в спасительный павильон министров. Но в ту же минуту, когда он впихивал его в дверь, наиболее буйные солдаты бросились со штыками… Тогда Керенский со всем актерством, на какое он был способен, вырос перед ними: „Вы переступите через мой труп…“ И они отступили…»

После Февральской революции следствие было возобновлено, и к нему в качестве соучастницы была привлечена жена Сухомлинова. Судебное разбирательство продолжалось с 10 августа по 12 сентября 1917 года, причем Сухомлинову были предъявлены обвинения в измене, в бездействии власти и во взяточничестве. Большинство обвинений не подтвердилось, но он был признан виновным в неподготовленности армии к войне и 20 сентября приговорен к бессрочной каторге, замененной тюремным заключением, и лишению всех прав состояния. Его жена, Екатерина, была оправдана.

После этого Сухомлинов был снова заключен в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, а после Октябрьской революции переведен в «Кресты». По амнистии, как достигший 70-летнего возраста, 1 мая 1918 года был освобожден и выехал в Финляндию, а оттуда в Германию. Умер в Берлине в 1926 году.

В Западном Берлине есть небольшое православное кладбище. Я побывал там. Старенький священник показал мне две могилы: Сухомлинова и Набокова, отца известного писателя. «Навещает ли их кто-нибудь?» — спросил я. «Нет, уже много лет никто сюда не заходил», — ответил священник.

А дело Мясоедова получило совершенно неожиданный поворот. Оно признано сфальсифицированным, и обвинение в шпионаже с него снято.

В АВГУСТЕ 1914-го

28 июня 1914 года студентом Принципом в Сараево был убит эрцгерцог Франц Фердинанд, наследник австро-венгерского престола. После этого события начали развиваться с кинематографической быстротой. Обмены нотами, ультиматумы, сведения о призыве резервистов, о мобилизации приходили со всех сторон.

23 июля Австро-Венгрия направила Сербии ультиматум, на который в 6 часов вечера 25 июля был получен «неудовлетворительный ответ», после чего была объявлена всеобщая мобилизация. Австро-венгерские спецслужбы восприняли это как сигнал о начале войны и приступили к реализации плана операций, намеченных на этот случай. Уже 21 июля галицийские разведывательные пункты получили распоряжение о переправке через границу взрывчатых веществ для взрыва русских мостов. Затем начались операции против Сербии: организация восстания македонцев в Ново-Сербии; агитация против войны среди рекрутов; организация диверсий на железных дорогах, ведущих от Салоник в Сербию. Против этой важной для сербов коммуникации, по которой доставлялось из Франции вооружение, были направлены албанские и турецкие отряды из Албании и македонские четники (партизаны). Была попытка включить в действие македонский комитет в Болгарии для угрозы с тыла сербским войскам у Дрины, но из этого ничего не вышло, ибо он располагал не более чем 300 вооруженными людьми. Многочисленные мосты в ущелье Вардара неоднократно подрывались или совершенно уничтожались. В первых числах августа был взорван мост в сердце Сербии через Мораву, во второй половине месяца взлетел на воздух железнодорожный мост через ущелье Тимок.

В сентябре диверсионная деятельность приняла такие размеры, что сербское правительство в газете «Самоправа» опубликовало статью «Граф Тарновский и македонские банды», где говорилось, что австро-венгерское посольство в Софии вооружает банды и снабжает их деньгами…

Попытки австро-венгров нанести удар в спину сербам при помощи сильного отряда албанцев потерпели фиаско, так как итальянцы запретили отправку со своего побережья оружия для албанцев.

Были приняты меры для недопущения связи Сербии с Россией. Для этого диверсанты разрушили телеграфную линию Ниш — Кладово, через которую поддерживался контакт Белграда с Петроградом. Но главное было не допустить перевозки по Дунаю русских войск. В сербские пороговые пункты направлялись банды для разрушения пристаней, депо и пароходов. Удалось организовать аварию российского парохода, что привело к 14-дневному перерыву в работе русского транспорта.

Агентурно-разведывательная деятельность австро-венгерской разведки нередко была успешной, но, как происходит везде и всегда, к информации разведки командование нередко относится с недоверием, а принимаемые решения зачастую идут вразрез с теми сведениями, которые, рискуя жизнью, доставляют агенты.

Зато исключительно ценным, «непревзойденным», как вспоминает в своих мемуарах бывший руководитель австрийских спецслужб Макс Ронге, источником информации оказалась русская радиотелеграфная служба. «Русские так же неосторожно ею пользовались, как и немцы в начале войны. Русские пользовались своими аппаратами так легкомысленно, как если бы они не предполагали, что в распоряжении австрийцев имеются такие же приемники, которые без труда настраивались на соответствующую волну. Австрийцы пользовались своими радиостанциями гораздо экономнее и осторожнее, и главным образом для подслушивания, что им с успехом удавалось. Иногда расшифровка удавалась путем догадок, а иногда при помощи прямых запросов по радио во время радиопередачи. Русские охотно помогали „своим“, как они считали, коллегам».

Однако когда, несмотря на передаваемую в штаб информацию, австрийские армии стали терпеть поражения, результаты радиоподслушивания были взяты под сомнение. Были опасения, что русские посылают по радио заведомо ложные приказы, чтобы ввести противника в заблуждение.

Выдающимся специалистом в области радиоперехвата и расшифровки оказался капитан Покорный. Согласно приказу русской ставки от 14 сентября 1914 года все радиопередачи впредь должны быть зашифрованы. Однако, сравнивая тексты радиограмм, попавших в его руки до 19 сентября, он сумел расшифровать русский шифр. Покорному приходилось дешифровывать до тридцати телеграмм в день. Иногда информация о планах русского командования попадала к австрийцам, а через них и к немцам, раньше чем к русским генералам.

В середине октября русские изменили шифр. Но телеграмма, переданная новым шифром, оказалась непонятой одним адресатом, который потребовал разъяснений. В ответ на это командование продублировало ту же телеграмму старым шифром, благодаря чему австрийцы без труда «раскололи» и новый шифр.

В первых числах декабря была перехвачена русская радиограмма: «Шифровальный ключ, не исключая посланного в ноябре, известен противнику». Австрийцы забеспокоились. Русские по какой-то причине упрямо продолжали пользоваться старым ключом и лишь 14 декабря заменили его. Однако тот же капитан Покорный с помощью других специалистов сумел в течение нескольких дней раскрыть и этот шифр.

Австрийская разведка проводила активные мероприятия с учетом многонационального состава российской армии. Большие планы строили «Союз освобождения Украины» под руководством Меленевского и Скорописа и группа зарубежных украинцев, возглавляемая доктором Николаем Зализняком. Намечалось использовать национальные движения в Польше и Украине для создания антироссийских легионов. Уже в начале августа было начато формирование польского легиона во Львове и Кракове. Экипировку и вооружение взяло на себя министерство обороны, все же остальное было возложено на разведывательное управление Главного командования.

Правда, к середине 1915 года с «Союзом освобождения Украины» начались осложнения и его пришлось распустить. С одобрения турецкого посла в Вене летчики и агенты распространяли среди мусульман, служивших в русской армии, воззвания, листовки и зеленые знамена с полумесяцем и звездой. По мнению австрийцев, эта пропаганда имела некоторый успех.

В ответ на выпуск «Памятной книжки солдата о германских зверствах» австрийская разведка подготовила книжку о русских «зверствах» и заготовила 50 тысяч воззваний о «гапоновских» событиях 9 января 1905 года в Петербурге. Они выпускались от имени «Русской народной организации в Женеве». В русские окопы эти материалы доставлялись агентами. На тех участках, где позиции были расположены близко, воззвания спускались на детских воздушных шарах. Позднее использовали баллоны с теплым воздухом, бутылки, брошенные в реки, и даже льдины, на которых яркими красками писали лозунги.

Щупальца австрийских спецслужб протянулись и в Иран. Туда с целью организации агентурной разведки был направлен в качестве военного атташе обер-лейтенант Генерального штаба Вольфганг Геллер. Он безрезультатно пытался добиться освобождения 40 тысяч австрийских пленных, размещенных в Туркестане. Во время охоты он был окружен и сам захвачен в плен русскими. Не удался также план немецкого военного атташе, ротмистра графа Капица, поднять банды против России.

Планы проведения крупных диверсий в глубине российской территории также провалились. В Архангельске скопилось большое количество доставленных союзниками военных материалов. Их нужно было вывезти по узкоколейке, которую торопились переделать на нормальную колею. Собирались также проложить второй путь нормальной колеи к Белому морю. Организация диверсионных актов против этой дороги была поручена полковнику Штаубу. Однако никаких результатов достигнуто не было.

Австрийская контрразведка активизировала свою деятельность с началом мобилизации. С 1912 года велась регистрация всех лиц, подозреваемых в шпионаже или во враждебных антигосударственных действиях. Теперь их арестовывали, интернировали или высылали. Интересно, что среди задержанных оказался и начальник сербского Генерального штаба, воевода Путник, лечившийся на курорте в Глейхенберге, однако по приказу императора он был освобожден, выехал на родину и в дальнейшем фактически возглавил сербскую армию. Были задержаны несколько находившихся в Австрии богатых и знатных русских для обмена их на задержанных в России австрийцев.

Макс Ронге признает в своих мемуарах, что "с большой жестокостью пришлось действовать на театрах военных действий, где национальное родство и усиленная агитация создали атмосферу худшую, чем даже снилась обычно пессимистически настроенным военным властям. В Боснии удалось предупредить опасность диверсионных актов путем изъятия в качестве заложников всех ненадежных элементов и мерами по усилению охраны… В Герцеговине трудно было уберечь телеграфные линии от разрушения… При прохождении мелких воинских частей через селения войска часто подвергались обстрелу. Пришлось для устрашающего примера сжечь селение Ореховец и расстрелять заложников " (курсив мой. — И.Д.). Вот на каких примерах учился уроженец Австрии Адольф Шикльгрубер (Гитлер)!

Ронге продолжает: «Мы очутились перед враждебностью, которая не снилась даже пессимистам. Пришлось (в Галиции) прибегнуть к таким же мероприятиям, как и в Боснии: брать заложников, главным образом волостных старост и православных священников. О настроении последних говорят следующие цифры: до начала 1916 года с отступавшими русскими войсками ушел 71 священник. 125 священников были интернированы, 128 расстреляны и 25 подверглись судебным преследованиям…»

Мстя за поражение, австро-венгры не останавливались ни перед чем. Вот еще один отрывок из мемуаров Ронге: «В Боснии только исключительная строгость помогла подавить элементы, враждебные Австрии. В Фоча был расстрелян 71 человек из производивших на нас нападения. 19 октября в Долня-Тузла военно-полевой суд присудил 18 человек к смертной казни через повешение… Внутри Австрии к концу года было 800—900 подозреваемых в шпионаже… Обстановка требовала строгих наказаний. Поэтому неудивительно, что три четверти подозреваемых были приговорены к смерти…»

Однако ни успешный радиоперехват, ни диверсии, ни массовый террор не могли спасти армию «лоскутной империи», а следовательно, и ее спецслужбы, от поражения. Они были обречены самим ходом истории.

ПЕРВАЯ ПОБЕДА РАДИО В ВОЙНЕ

Еще в 1892 году в Петербурге была подписана франко-русская военная конвенция, предусматривающая, что в случае нападения держав Тройственного союза Франция и Россия придут на помощь друг другу. При этом Россия обязалась выставить на германском фронте 800-тысячную армию на пятнадцатый день мобилизации и в тот же день начать наступление. Позже даже было определено направление главного удара против Германии в Восточной Пруссии от Нарева на Алденштейн. Установление срока перехода в наступление на 15-й день означало, что в дело может быть введена только треть русской армии, для полного развертывания которой требовалось 40 дней. Исследователи назвали это роковым решением.

Другим роковым решением, прошедшим мимо внимания историков, было то, что начальник армейского шифровального бюро полковник Андреев вплоть до последней минуты перед началом боевых действий воздерживался от рассылки нового шифра, предназначенного для использования в военный период. Его понять можно: он не без оснований опасался того, что шифры попадут в Германию или Австро-Венгрию. Так или иначе, эта мера предосторожности привела к грустным последствиям.

Германия объявила войну России 1 августа, а Франции — 3 августа 1914 года и на другой день начала наступление на Париж. Ситуация приобретала для французов драматический характер. 5 августа было передано отчаянное обращение французского правительства с просьбой о помощи. Посол Франции Палеолог обивает пороги русских ведомств, домогаясь ускорения наступления в Восточной Пруссии: «Подумайте, какой тяжелый час пробил для Франции!»

10 августа Ставка отдает первую директиву Северо-Западному фронту: «По имеющимся вполне достоверным данным, Германия направила свои главные силы против Франции, оставив против нас часть своих сил… необходимо и нам, в силу союзнических обязательств, поддержать французов… Верховный главнокомандующий полагает, что армиям Северо-Западного фронта необходимо теперь же подготовиться к тому, чтобы в ближайшее время, осенив себя крестным знамением, перейти в спокойное и планомерное наступление».

Что ж, осенять себя знамением в России всегда умели, осенили и на этот раз и двинулись в наступление, хотя руководители русского Генштаба Янушевский и Жилинский заявили 13 августа: «Поспешное наступление на Восточную Пруссию осуждено на неудачу, так как войска еще слишком разбросаны, и перевозка встречает массу препятствий».

К этому времени у немцев было полуторное превосходство в боевой силе, прежде всего в артиллерии: ее количестве, калибре и обеспеченности боеприпасами. Однако стратегическая разведка была поставлена у них весьма примитивно. Фактически до первого крупного пограничного столкновения командование немецкой армии почти ничего не знало о противнике.

Утром 17 августа русская армия Ренненкампфа на семидесятикилометровом фронте вступила в Восточную Пруссию.

20 августа немецкие дивизии, имея превосходство в главной силе и артиллерии, атаковали гумбиненскую группу русских войск. Войска шли в бой густыми цепями, почти колоннами, со знаменами и пением, без достаточного учета местности, там и сям виднелись гарцующие верхом командиры. Возмездие не замедлило наступить — русские войска продемонстрировали отличную стрелковую выучку.

В бою под Гумбиненом немецкие войска 8-й армии были наголову разбиты. Командующий армией фон Притвиц принял решение оставить Восточную Пруссию, уйти за Вислу, умолял прислать подкрепление. Нетрудно было представить себе ближайшие последствия: марш русской армии на Берлин, до которого от Восточной Пруссии рукой подать.

Притвица и его начальника штаба Вальдерзее увольняют в отставку. Призванный из отставки генерал Гинденбург и новый начальник штаба 8-й армии Людендорф срочно выезжают в Восточную Пруссию. Но самое главное — начальник полевого Генерального штаба и фактический руководитель германской армии фон Мольтке принимает решение об усилении восточного фронта за счет западного. Туда отправляются два корпуса и кавалерийская дивизия, еще один корпус ждет отправки, находясь в резерве. Это происходит в преддверии решительного сражения в начале сентября на западном фронте — битве на Марне.

Последствия всего этого стали ясны в начале сентября, когда свершилось «чудо на Марне»: немцы были у ворот Парижа, но у них не хватило сил для последующего удара, не хватило двух корпусов.

Уинстон Черчилль в статье, опубликованной в мае 1930 года в газете «Дейли телеграф», писал: «Очень немногие слышали о Гумбинене, и почти никто не оценил ту замечательную роль, которую сыграла эта победа. Русская контратака 3-го корпуса, тяжелые потери Макензена вызвали в 8-й немецкой армии панику, она покинула поле сражения, оставив на нем своих убитых и раненых, она признала тот факт, что была подавлена мощью России…»

Многие западные историки считают, что надо признать справедливым выражение, что сражение на Марне, или как его называют, «чудо на Марне», было выиграно русскими.

Что же происходило в это время в самой Восточной Пруссии?

Ренненкампф, разбив при Гумбинене генерала Макензена, 17-й армейский корпус которого попал под жестокий артиллерийский огонь, понес огромный урон, потеряв до трети своих сил и в панике отступил, вместо того чтобы преследовать Макензена и вышвырнуть из Восточной Пруссии, в нерешительности остановился.

С юга должна была наступать 2-я русская армия генерала от кавалерии Самсонова. По идее Ставки и командования Северо-Западного фронта, она должна была вместе с армией Ренненкампфа замкнуть кольцо окружения и полностью уничтожить немецкие войска. Замысел хороший, но что получилось на самом деле? Армия Самсонова была брошена в наступление в условиях полной оперативной неготовности и… при отсутствии связи с армией Ренненкампфа, а следовательно, и взаимодействия с ней.

Когда армии начали связываться между собой по радио, выяснилось, что в армии Ренненкампфа уже получен новый шифр, а старый уничтожен. В армии же Самсонова был только старый шифр. Обе армии говорили «на разных языках» а потому решили перейти на родной, русский — рации стали работать открытым текстом.

И вот здесь вступил в действие новый участник восточно-прусской операции — немецкая служба радиоперехвата.

Плохая оснащенность русских армий радиосредствами привела к тому, что радиосвязь использовалась только штабами армий и корпусов. Ниже — только телефонная, да и то проводов было так мало, что иногда русским офицерам приходилось разговаривать между собой по телефонам, имевшимся почти в каждом домишке в Восточной Пруссии. Связь между корпусами также находилась не на высоте. К примеру, 13-й корпус армии Самсонова не имел ключей для чтения шифрограмм, поступавших от его соседа — 6-го корпуса. Война шла уже две недели, а русские радисты даже не пытались шифровать свои сообщения, работали открытым текстом.

Видя замешательство Ренненкампфа, немцы начали переброску двух своих корпусов с его участка на участок армии Самсонова. Людендорф оставил против Ренненкампфа лишь кавалерийский заслон, имитирующий присутствие войск и наблюдающий за действиями русских.

Как раз в это время радиостанция крепости Кенигсберг перехватила две русские радиограммы. Обе поступили от штаба 13-го корпуса армии генерала Самсонова и были переданы открытым текстом. В них точно указывались планы действий, пункты назначения частей корпуса и время их прибытия. Они совпадали с содержанием директивы, обнаруженной в сумке убитого русского офицера. Возможно, русские блефовали? Но Гинденбург и Людендорф решили рискнуть. (Гинденбург вообще был «рисковым» человеком: в 1933 году он, будучи президентом, «рискнул» передать власть Гитлеру) Ради победы над Самсоновым, они отдали приказ бросить против него все наличные немецкие силы.

На следующее утро к командующему и начальнику штаба поступил новый перехваченный документ — радиограмма Ренненкампфа, переданная открытым текстом его 4-му корпусу. Из нее следовало, что армия будет продолжать весьма неспешное наступление, чтобы выйти к указанным в ней пунктам. В какой-то степени Ренненкампфа можно было понять: не имея связи с армией Самсонова, он не решился зарываться и выдавливать немцев из Восточной Пруссии ранее подхода этой армии. Гинденбург и Людендорф теперь могли быть спокойными за свой левый фланг и все силы бросить против Самсонова.

Но в этот же день произошел еще один случай, беспрецедентный во всей военной истории. Была перехвачена еще одна радиограмма Самсонова в адрес 13-го корпуса, у которого не было шифра. В ней открытым текстом давалась полная картина обстановки с подробным планом последующих действий 2-й армии генерала Самсонова. Это был небывалый подарок для немцев. Сам командующий вражеской армии информировал их о дислокации своих соединений, их силах и намерениях! Только по злому умыслу или из отчаяния можно было так поступить! Злого умысла у Самсонова не было, оставалось отчаяние.

Конечно, немцы учли все «подаренные» им сведения. 26 августа началось генеральное сражение, и через четыре дня армия Самсонова была окружена. Она сражалась героически: разбила 6-ю и 70-ю ландверные бригады, ландверную дивизию Гольца, 3-ю резервную дивизию, 41-ю и 37-ю пехотные дивизии, нанесла поражение 2-й пехотной дивизии. Но и сама армия Самсонова понесла такие тяжелые потери, что практически перестала существовать. Из кольца окружения сумели выйти только две тысячи человек. Генерал Самсонов покончил жизнь самоубийством. Для человека такой поступок не бесчестен, но со стороны командующего армией он свидетельствует о глубокой неподготовленности к своим высоким обязанностям. Один из историков (Г.С. Иссерсон) писал по этому поводу: «На войне есть достаточно возможностей погибнуть с честью, не прибегая к самоубийству. Если бы генерал Самсонов нашел в себе достаточно воли объединить войска для организованного прорыва, если бы он с боем вышел из окружения хотя бы с одним полком… история могла бы сказать: да, армия Самсонова потерпела грандиозное поражение, к тому было много глубоких причин, но она все же имела достойного командующего».

Не смогли воспользоваться победой и Гинденбург с Людендорфом. Перед ними открывались широкие перспективы разгромить не только Северо-Западный, но и Юго-Западный фронт, бросив туда освободившиеся резервы. Но они ограничились только «выталкиванием» русских войск из Восточной Пруссии.

Кто же победил в этом сражении? Генерал Гофман писал в своей книге «Война упущенных возможностей»: «Русская радиостанция передала приказ в незашифрованном виде, и мы перехватили его. Это был первый из ряда бесчисленных других приказов, передававшихся у русских в первое время с невероятным легкомыслием… Такое легкомыслие очень облегчило нам ведение войны на востоке, иногда лишь благодаря ему и вообще возможно было вести операции».

Следовательно, лавры победителей в этой первой победе в Первой мировой войне можно отдать немецкой радиоразведке, достойно проявившей себя на полях сражений.

«ПРИМАННЫЕ СУДА»

Германский легкий крейсер «Магдебург» был потоплен русскими моряками в самом начале Первой мировой войны. При его обследовании водолазы извлекли германский морской шифр. Для того чтобы этот факт не стал достоянием противника, водолазам объявили выговоры «за небрежный осмотр вражеского судна».

О найденном шифре, в порядке союзнического долга, русские известили британское адмиралтейство, а затем переслали его в Англию. Он оказался весьма полезен, особенно в борьбе с германскими подводными лодками. В 1915 году и сами англичане раздобыли шифр. Однако германские подводные лодки продолжали досаждать, подвергая угрозе все морские связи Великобритании. И хотя против них действовали морские охотники и гидропланы, хотя были изобретены глубинные бомбы, в печати то и дело появлялись сообщения о гибели того или иного пассажирского или торгового судна.

Английское адмиралтейство со всех сторон осаждали советами и проектами которые могли помочь обнаруживать и уничтожать подводные лодки. Такие письма приходили даже из Америки. Большинство этих советов не имело никакой ценности, некоторые были просто забавными, однако два проекта все же были проверены.

Автором одного из них был некто Пирсон, президент общества «Одюбон» в Нью-Йорке. Он предлагал, чтобы английские подводные лодки, курсируя в определенных районах моря, выбрасывали на поверхность корм, чтобы привлечь береговых чаек. Чайки привыкнут, будут ожидать подводные лодки и следовать за ними, когда те появятся. А по скоплению чаек можно будет быстро установить место, где подводная лодка находится.

Второе предложение исходило от одного зоолога. Он предлагал предоставить в распоряжение адмиралтейства тюленей, которых можно было приучить следовать за подводными лодками. Испытания не были доведены до конца и были прекращены.

Один хорошо известный художник-маринист предложил раскрашивать переднюю часть пароходов, что, по его мнению, препятствовало бы противнику узнавать судно издалека и устанавливать его тоннаж, а в некоторых случаях и направление следования. Это предложение было принято, и на коммерческие суда камуфляж стал систематически наноситься.

В свою очередь военно-морская разведка адмиралтейства выступила со следующим предложением.

Еще на заре парусного флота были известны «приманные суда». Торговые корабли, совершавшие дальние плавания, где могли встретиться вражеские крейсеры или каперы, часто маскировались под «фрегаты», а на бортах у них устанавливались деревянные пушки. Благодаря такой маскировке многие грузовые корабли благополучно проходили опасную зону, так как мелкие военные суда не решались атаковать крупный корабль. Во время войны Англии с Наполеоном смелый и изобретательный британец, командор Данс, появился в Индийском океане на большом парусном корабле в сопровождении трех других торговых судов, и вид у них был такой грозный, что вражеская эскадра, завидя их, предпочла удалиться.

В 1915 году разведчики британского адмиралтейства предложили использовать ту же систему, но в обратном порядке, то есть пускать в море беззащитные на вид пароходы, уже лишившиеся мореходных качеств. Таких негодных на вид судов оказалось немало; их трюмы набили деревом и пробкой, чтобы они могли дольше держаться на воде в случае неравного морского сражения. Мостик, палуба и палубные надстройки таких судов были защищены хорошо замаскированными броневыми плитами. На каждом их этих пароходов были укрыты морские орудия и артиллерийские расчеты. Крейсируя по морским путям, эти «приманные суда» должны были привлекать к себе внимание вражеских подводных лодок.

Одновременно по требованию разведки было запрещено продавать последние издания «Регистра Ллойда», чтобы ни один экземпляр этой книги не попал в руки немцев — ведь в самой книге, а также в еженедельно и ежедневно выпускаемых бюллетенях приводились всевозможные сведения о тоннаже, стоимости, времени постройки, конструкции, ежедневном передвижении, часах отправки, назначении и грузах любых кораблей какой угодно национальности.

Кораблям-ловушкам было приказано курсировать вдоль береговой полосы Северного моря, где особенно часто встречались германские подводные лодки. Заметив в открытом море такое судно, истинный характер которого нельзя было определить даже в самый лучший морской бинокль, германская подлодка, как это можно было предвидеть, должна была остановить его и сигналами предложить экипажу покинуть корабль. Англичане рассчитывали, что в большинстве случаев подводная лодка приблизится к своей жертве настолько, чтобы потопить ее одной торпедой или вообще сэкономить и потопить судно несколькими выстрелами из орудий. Торпед в Германии становилось все меньше; известно было, что командирам подводных лодок был отдан приказ беречь их. Иногда, выпустив с близкого расстояния торпеду в маневрирующее зигзагами судно, вражеский рейдер поднимался на поверхность, чтобы довершить потопление парохода снарядами из палубного орудия. Этого-то и дожидались артиллеристы «приманного судна».

Первая уловка «приманного судна» заключалась в том, что оно высылало команду «паникеров» — часть своего экипажа, замаскированную под матросов торгового флота; один из них изображал собой капитана торпедированного парохода. Они разыгрывали комедию: падали в воду, карабкались из воды в шлюпку вместе со своими пожитками. Это должно было выманить подводную лодку на поверхность; в этом случае она была бы вынуждена ближе подойти к цели, чтобы расстрелять ее наверняка. А когда она оказывалась в нужном месте, «приманное судно» сбрасывало камуфляж: орудия начинали стрелять, и в течение нескольких секунд подводной лодке приходил конец. Все это требовало, конечно, высокого мастерства и опыта со стороны экипажа «приманных судов».

В порту члены экипажа «приманных судов» обязаны были держать себя как моряки торговых пароходов. «Останавливайтесь в матросских гостиницах, шатайтесь по портовым кабакам, но ни слова о своем корабле и его особенностях!» — предупреждали их.

Трудно требовать более осторожного поведения даже от шпиона или контршпиона, состоящего на действительной секретной службе. Щеголеватость и аккуратность, которые мы ассоциируем с современным военным кораблем, на «приманном судне» приходилось отбрасывать; но фактическая дисциплина, прикрываемая внешней небрежностью, была там даже выше обычной, ибо малейшая оплошность в момент боя могла сорвать всю операцию. Подводная лодка могла мгновенно погрузиться в воду и выпустить вторую торпеду. Терпение было качеством, всегда высоко ценившимся на «приманных судах», а мужество было непременным будничным условием службы на них.

Так, например, на «приманном судне» Q-5, когда оно было поражено торпедой, люди в машинном отделении остались на своих местах, чтобы поддержать работу двигателей. Все прибывавшая вода в конце концов заставила их удалиться оттуда. И хотя многие из них получили сильные ожоги и ранения, все они лежали притаившись — образец изумительной дисциплинированности. Торпедировавшая их субмарина U-88 подошла тем временем к судну и готовилась выстрелить чуть ли не в упор. Был отдан сигнал «Огонь!» Первым же снарядом «приманного судна» снесло голову капитану субмарины, вылезшему из командирской башни. Всего было выпущено 45 снарядов, и почти каждый попал в цель. Лодка затонула, экипаж был взят в плен. В течение всего времени ожидания, приманки и финальной артиллерийской атаки орудийные расчеты лежали притаившись и чуть ли не в воде целых 25 минут, явственно ощущая, что судно тонет. Но паники не было. Никто не тронулся с места. Радирование о помощи было задержано до той минуты, пока потопление вражеской подводной лодки не стало свершившимся фактом. Только тогда взялись за поддержание плавучести сильно поврежденного «приманного судна». К счастью, когда заработала радиостанция, недалеко от места происшествия оказались контрминоносец и шлюп. Они взяли Q-5 на буксир, и на следующий вечер, 18 февраля 1915 года, сильно потрепанный победитель был благополучно доставлен в порт.

Можно привести еще один случай поединка «приманного судна» с подводной лодкой. Искусно замаскированный под вооруженный торговый пароход с фальшивой пушкой на корме, другой «приманный корабль», «Паргаст», был торпедирован без предупреждения 7 июля 1917 года. Котельная, машинное отделение и трюм № 5 были сразу же залиты водой. Спасательная лодка штирборта разлетелась в куски.

Команда «паникеров» во главе с лейтенантом Френсисом Хирфордом приготовилась покинуть судно. Хирфорд взял даже с собой чучело попугая в качестве «спасенного любимца». Как бравый капитан торгового судна, он демонстративно собирался покинуть корабль последним, но ему помешали кочегары, вылезшие позже его. Когда лодки с «паникерской» командой отваливали, перископ подводной лодки был виден на расстоянии 400 ярдов. Затем она погрузилась, а вскоре после этого перископ появился прямо за кормой. Хирфорд, заманивая субмарину, приказал экипажу обогнуть корму. Подводная лодка UC-29 (типа минных заградителей), поднявшись на поверхность, последовала за спасательной шлюпкой. Видя, что субмарина еще не стала в положение, при котором ее могли бы достать пушки «Паргаста», Хирфорд, презирая опасность, продолжал заманивать в ловушку врага, находившегося уже в 50 ярдах от «Паргаста». В этот момент «приманный корабль» открыл огонь из всех своих орудий. Огонь прекратился только тогда, когда экипаж субмарины поднял руки. Но лодка начала удаляться, ускоряя ход и явно пытаясь ускользнуть в тумане. Стрельба возобновилась и не прекращалась, пока подводный рейдер не затонул вместе с матросом, уцепившимся за нос лодки. Англичанам удалось в конце концов разыскать в воде двух немцев, которые и были взяты в плен. Американские контрминоносцы, вовремя прибывшие в зону боевых действий, спасли «Паргаст» от потопления. За исключительное мужество весь экипаж «приманного судна» был награжден крестами Виктории.

За 51 месяц войны было уничтожено 200 германских подводных лодок, из них англичане имеют на своем счету 145. Но в этой охоте на подводные лодки приняло участие свыше 5000 английских вспомогательных судов, снабженных многими милями сетей, тысячами мин, орудий, глубинных бомб и снарядов; здесь действовала целая система конвоирования, применялись самолеты, морская разведка, всевозможные ловушки, трюки и т.д.

В состав военно-морского флота было зачислено около 180 «приманных судов». Вначале, однако, использовался лишь небольшой процент их, а в массовом масштабе их стали применять лишь после того, как тайна этих судов была раскрыта. Известно, однако, что в период между июлем 1915 и ноябрем 1918 года они уничтожили 11 германских подводных лодок, то есть на их долю приходится более 7% общего числа потоплений. Кроме того, не менее 60 подводных лодок было ими серьезно повреждено и надолго выведено из строя.

Еще более важное значение имел подрыв духа команды подводных лодок. Уже одно пребывание в подводной лодке в зоне военных действий требовало огромного напряжения нервов; но когда дело дошло до того, что любое безобидное с виду торговое судно или парусный корабль могли внезапно превратиться в военный корабль, вооруженный торпедным аппаратом и орудиями, — германских моряков, в течение многих месяцев «охотившихся» в полной безопасности, охватывал смертельный страх.

ВОЙНА В АРАВИЙСКОЙ ПУСТЫНЕ

В системе Британской империи Аравийский полуостров имел немалое значение. После постройки в 1869 году Суэцкого канала и оккупации англичанами Египта оно особенно возросло. Он стал тем звеном, которое через Красное и Средиземное моря и Суэцкий канал соединяло бассейны Атлантического и Индийского океанов — основные морские пути сообщения империи с колониями. Здесь же проходил главный имперский кабель, соединяющий Англию с Индией, Австралией и Южной Африкой. Постройка железнодорожной магистрали Капштадт (Кейптаун) — Каир — Калькутта была заветной мечтой Англии: это упрочило бы ее господство на Востоке. Через Аравийский полуостров в Месопотамию проходила основная воздушная магистраль Лондон — Каир — Багдад — Басра — Карачи — Калькутта. Здесь же — знаменитый британский нефтепровод Керкук — Хайфа. Таким образом, этот район стал центром экономических, политических и военных интересов Великобритании. Отсюда заинтересованность Англии в удержании этого района, расширении здесь своего влияния и устранении главного конкурента — Османской империи.

С началом Первой мировой войны Аравийский полуостров превратился в поле боя между Великобританией и Турцией. Аравийский театр войны имел свои особенности и трудности: отсутствие хороших шоссейных и грунтовых дорог, сыпучие пески, жаркий климат, недостаток источников воды. Огромные размеры малонаселенной страны заставляли заготавливать продовольствие и фураж только в оазисах. Все это вынудило английские войска топтаться на месте в первый период войны. Англичанам приходилось строить железные дороги и артезианские колодцы, чтобы обеспечить снабжение действующих войск водой, продфуражом и боеприпасами. Этими же особенностями театра войны объясняются огромные усилия англичан по организации восстания арабов в тылу турок с целью общего ослабления сил противника.

Важнейшей стратегической задачей англичан было нарушение нормального функционирования Хиджазской и Дамасской железных дорог, которые служили основной артерией снабжения турецкой армии в районе Суэцкого канала. Такую важную стратегическую задачу с успехом могли выполнить только повстанческие отряды арабов, снабженные английским динамитом и посаженные на верблюдов. Верблюды, способные переносить стокилометровые переходы в суровой и безводной пустыне, позволяли отрядам арабов совершать продолжительные переходы независимо от водных источников и баз. К тому же верблюды находились на подножном корму и везли на себе для всадника 40 фунтов муки — десятидневный паек араба.

Кроме оказания прямой военной помощи, арабские отряды, которые в основном несли всю тяжесть войны с турками, позволили Британской империи не отвлекать значительные силы с западного театра войны.

К этому времени арабские националисты уже сами начали борьбу против турок. На юге Аравийского полуострова восстание арабов поднял Абд эль-Азид ибн Сауд, лидер религиозной секты ваххабитов и заклятый враг хашимитов. Главой политического клана хашимитов был шейх (шериф) Мекки Хуссейн ибн Али, провозглашенный в 1916 году королем Геджаса (Хиджаза). Он не спешил открыто выступать против турок. Переговоры с Хуссейном вел английский разведчик Томас Эдуард Лоуренс, который впоследствии станет знаменитым и получит неофициальный титул «Лоуренс Аравийский». Он действительно играл руководящую роль как в организации, так и в дальнейшем руководстве восстанием арабов. Как писал исследователь его жизни Лиддел Гарт, он являлся единственным способным и талантливым полководцем, который оказался в состоянии справиться с задачами, стоявшими перед Британской империей на Аравийском Востоке. Он «сумел превратить силу турок в их слабость и слабость арабов — в их силу».

Длившиеся в течение нескольких месяцев переговоры с шерифом Хуссейном закончились соглашением, которым предусматривалось, что в подходящий момент арабы Хиджаза выступят против турок. Англия же гарантирует (с некоторыми оговорками) независимость арабских земель, являвшихся в то время частью Турецкой империи.

Однако у английских разведки и дипломатии были и другие планы. Индийское бюро английской разведки поддерживало ваххабитов. Его представитель Сейнт Джон Филби, отец знаменитого в будущем советского разведчика Кима Филби, в 1917 году отправился в Эр-Рияд с секретным заданием: сообщить ибн Сауду, что король Георг V намерен именно его сделать главой арабской конфедерации, которая будет образована после краха Оттоманской империи. А представитель министерства иностранных дел Марк Сайкс независимо от других «переговорщиков» совместно с французами намечал раздел Турции, исходя из другого плана. Это соглашение, известное под названием договора Сайкс — Пико, содержало в себе зародыш будущих неприятностей с арабами.

Таким образом, восстание арабов не было средством осуществления «великой задачи создания арабского государства», как пытался в своих воспоминаниях представить полковник Лоуренс. Оно являлось орудием завоевательной политики британского империализма, стремившегося поработить арабов, превратив их земли в свою колонию, и действовавшего в духе традиционной политики «разделяй и властвуй». И хотя Лоуренс сам усиленно втирал очки своим «друзьям», позже в книге «Восстание в пустыне» он признал: «…Этот поворот дела, застав нас врасплох, удручал меня особенно сильно… и то обстоятельство, что мы так низко пали в глазах арабов, было особенно неприятно. Они никогда не верили тому, что мы сможем осуществить те великие дела, о которых я им говорил, и теперь они с особой горечью высказали свои мысли».

Так или иначе, восстание арабов началось, и Лоуренс играл в нем весьма заметную роль. Не надо забывать и «пряник», который английская разведка протянула восставшим арабам. В порты Джидду и Рабуг прибыло несколько транспортов с продовольствием, а повстанцам платили по 2 фунта стерлингов в месяц за человека и по 4 фунта за верблюда. Как правильно заметил Лоуренс, «ничто другое не смогло бы удержать на фронте в течение пяти месяцев армию, составленную из разноплеменных арабов».

Однако деньги вскоре растаяли, а продовольствие было разворовано. Арабские отряды оказались на грани распада. В трудное положение попали и высшие английские чиновники и генералы, руководившие движением арабов и принимавшие политические решения — верховный комиссар Египта Генри Мак-Магон, генерал-губернатор Судана Реджинальд Вингейт и командующий морскими силами в Ост-Индии вице-адмирал Росслин Вэмисс. Между этими тремя начальниками имелось связующее звено в лице бригадного генерала Гильберта Клейтона, олицетворявшего собой тройное представительство: агента в Судане, главы военной разведки в Египте и начальника политической разведки. Он имел также связь со штабом командующего морскими силами и наблюдал за деятельностью «Арабского бюро» английской разведки. Казавшийся сонным и даже ленивым, он имел удивительную способность быть в курсе всех нужных дел, обладал чувством юмора и умел улаживать всевозможные конфликты.

Именно Клейтон забил тревогу и поставил английское правительство перед проблемой оказания серьезной помощи арабскому восстанию. Однако разногласия в самом кабинете и трудное положение на западном фронте привели к тому, что никакой поддержки из Англии прислано не было, более того, часть английских войск была отозвана в Европу. Интересно, что в своем докладе генералу Клейтону против присылки бригады из Англии выступил и тогда еще майор Лоуренс, только что побывавший у самого решительного из сыновей Хуссейна, эмира Фейсала. Лоуренс полагал, что арабы сами в состоянии удержаться на холмах, пересекавших дорогу в Мекку, при условии хорошего снабжения их легкими пулеметами, артиллерией и технической помощью. Он определенно высказался против присылки английских войск, считая, что их появление вызовет среди арабов столько подозрений и предубеждений, что уничтожит то единство, которое достигнуто.

Его позиция соответствовала позиции властей в Лондоне, понравилась им, и Лоуренсу было предложено отправиться к Фейсалу в качестве его советника и офицера связи. Это стало признанием заслуг Лоуренса и авансом на будущее.

Лоуренс скромничал или набивал себе цену, заявляя, что он не военный человек и ненавидит военное дело, требуя присылки кадровых офицеров. Но Клейтон приказал ему приступить к исполнению новых обязанностей.

В конце декабря 1916 года Лоуренс оказался в лагере Фейсала и с этих пор постоянно сопровождал его. Именно тогда он сформировал свои знаменитые «27 статей» в качестве не подлежащего оглашению руководства по обращению с арабами для вновь прибывающих офицеров британской армии. В последней статье этого руководства сказано: «27. Весь секрет обращения с арабами заключается в непрерывном их изучении. Будьте всегда настороже; никогда не говорите ненужных вещей, следите все время за собой и за своими товарищами. Слушайте то, что происходит, доискивайтесь действительных причин. Изучайте характеры арабов, их вкусы и слабости, и держите все, что вы обнаружите, при себе… Ваш успех будет пропорционален количеству затраченной вами на это умственной энергии».

С арабами успешно работали не только Лоуренс, но и другие офицеры британской разведки: Ньюкомб, Хорнби, Джойс, Джэвенпорт и другие. Они, как и Лоуренс, «полностью отдались игре превращения в арабов и стали носить арабские одеяния», — пишет Лиддел Гарт. Арабские отряды с участием этих офицеров восприняли тактику партизанской войны, совершали набеги на небольшие гарнизоны, подрывали мосты, пускали под откос турецкие поезда.

Такого рода партизанские действия не имели решающего влияния на ход войны, хотя это и наносило туркам потери и разрушало их коммуникации. Отрядам, руководимым Фейсалом и Лоуренсом, удалось захватить порт Акабу, однако это было лишь тактическим успехом. Требовалось участие регулярной армии.

27 июня 1917 года в Египет прибыл новый командующий, сэр Эдмунд Алленби, уже зарекомендовавший себя на европейском театре военных действий. Он имел прозвище «бык», что соответствовало отношению Алленби как к неприятелю, так и к подчиненным.

Лоуренс быстро нашел с Алленби общий язык, и они стали союзниками. Алленби выделил Лоуренсу 500 тысяч фунтов стерлингов для оплаты и подкупа его арабских «друзей».

Лоуренс считал, что из стратегических и политических соображений нужно было как можно меньше демонстрировать связь арабов и англичан, а действовать отдельно друг от друга. Алленби согласился с этим, и они начали работать в одном ключе, но раздельно.

В нашу задачу не входит описание хода боевых действий в Аравийской пустыне, они интересны не каждому читателю, да и выходят за рамки этого повествования. Однако есть несколько боевых эпизодов, непосредственно связанных с деятельностью английской разведки.

Одной из задач английских войск было взятие укрепленного района Газа, оборонявшегося крупным турецким гарнизоном. Для обеспечения разведданными наступающих сил и захвата водных источников следовало до развития наступления на фланг главной позиции захватить укрепленный район Беэр-Шева. Чтобы иметь возможность сосредоточить массу войск на слабом участке противника, предстояло ввести его в заблуждение. Первым условием этого являлась конспирация. Все приготовления велись в секрете, причем основные силы удерживались на фланге у Газы до последней минуты. Однако имелись данные, что разведке турок удалось получить кое-какую информацию.

Поэтому для введения противника в заблуждение потребовалась активная операция. Ее план, разработанный офицером британской разведки Майнертцхагеном, предусматривал доведение до противника сведений, что главной атаке на Газу должна предшествовать ложная атака на Беэр-Шеву. К плану были приложены соответствующие документы. Чтобы придать намеченной демонстрации большую правдоподобность, разведка сочинила несколько писем, якобы полученных из Англии, а также частное письмо от воображаемого друга из штаба, в котором подвергался сильнейшей критике ложный план наступления и находилось 20 фунтов стерлингов. Все это было уложено в вещевой мешок и запачкано свежей кровью. Затем 10 октября 1917 года один из разведчиков выехал за линию фронта как бы на разведку, открыл огонь по дозору турецких кавалеристов и спровоцировал его к преследованию. Притворившись раненым, он откинулся с седла, «случайно» выронил вещевой мешок, полевой бинокль и еще кое-какие предметы, но сумел оторваться от преследователей. Через несколько дней в приказ по корпусу было включено объявление, что утеряна записная книжка. В этот приказ было завернуто несколько бутербродов, которые также «оказались» за линией фронта.

Турецкий офицер, нашедший вещевой мешок, был награжден, а его корпусной командир предостерег своих офицеров от ношения документов во время нахождения в разведке. Однако для англичан более важным было то, что турки после этого все свои усилия сосредоточили на укреплении позиций у Газы, пренебрегая позициями другого фланга.

Немецкий генерал Кресс фон Крессенштейн также держал единственную резервную дивизию позади турецкого фланга у Газы, несмотря на указания своего начальника, главнокомандующего германо-турецкой группы армий Фалькенгайна, о том, что ее следует держать у самой Беэр-Шевы или позади нее. Даже когда 31 октября действительно началось наступление на Беэр-Шеву, Кресс отказал в посылке подкреплений. Произведенная противником неправильная расстановка сил объяснялась главным образом удачной хитростью английской разведки. В этот же день город был взят. Сосредоточив силы в районе Газы, англичане захватили город, прорвали турецкий фронт и 9 декабря 1917 года овладели Иерусалимом, что для христианской Европы стало триумфом британской армии.

Большое британское наступление должно было начаться 19 сентября 1918 года. На его пути располагался крупный центр Амман. Успех наступления англичан зависел от того, удастся ли захватить или хотя бы вывести из строя железнодорожный узел Дераа, так как там находился центр железнодорожных сообщений всех трех турецких армий и линия отхода 4-й турецкой армии.

Снова была осуществлена дезинформационная операция, но теперь ее автором стал Лоуренс. Поначалу план заключался в том, чтобы «…произвести ложную атаку на Амман, а в действительности уничтожить железную дорогу у Дераа. Дальше этого мы пока не шли», — вспоминал Лоуренс.

Лоуренс тщательно рассчитал, что один лишь факт расстановки арабских сил у Аммана уже создавал видимость подготовки атаки. Но этого было недостаточно, чтобы убедить турок, что целью предстоящего наступления является Амман. Он отправил нескольких скупщиков в арабские селения и закупил за наличные деньги весь кормовой ячмень, который там имелся. Поставленные им условия предусматривали, что арабы, во-первых, будут сохранять эту сделку в тайне, а во-вторых, придерживать ячмень для Лоуренса до тех пор, пока не получат извещения, в какой лагерь он должен быть доставлен. Кроме того, Лоуренс произвел перепись всех, у кого можно было купить овец, и с помощью четырех местных агентов заключил контракты на поставку овец, которых надлежало доставить в лагерь. За это он уплатил комиссионные, хотя фактически не приобрел ничего. Одновременно распространялись слухи, что фураж и продовольствие нужны для главных сил англичан, которые скоро начнут наступление на Амман.

Незадолго перед наступлением он посетил район Мадеба. Там он выбрал две небольшие площадки для посадки самолетов, нанял арабов сторожить их и оставил дымовые сигналы и посадочные знаки. «Конечно, я нанял людей, которые сидели бы там на заборе для моего собственного успокоения и которым я „проговорился“, что самолеты будут участвовать в атаке на Амман».

Составляя ложный план атаки Мадабы, Лоуренс и Алленби привлекли к этому вождя племени зеби, учитывая его заигрывания с турками и рассчитывая на его болтливость. Через свои связи Лоуренс также «предупредил штабных офицеров-арабов 4-й турецкой армии, что в ближайшее время затевается нанесение удара на Амман с востока и запада». Та же неистребимая страсть к авантюризму вдохновила его набросать проект атаки на Мадабу под руководством офицера разведки Хорнби с его арабами. «Я использовал все свое влияние, чтобы обеспечить нанесение удара, прикрепив к Хорнби всех шейхов племени бенисахр, и заявил им, что он пойдет с юга, в то время как я отрежу турок с севера и востока». В основе отвлекающего маневра была цель: ложная атака в случае успеха Лоуренса у Дераа. Тот факт, что турки «предугадали» это наступление, перебросив войска в его район, показал, что они поймались на приманку. «В качестве предварительного мероприятия, — вспоминал Лоуренс, — мы решили перерезать линию у Аммана, преградив тем самым возможность подхода подкреплений из Дераа к Амману и заставляя турок думать, что наша ложная атака против Аммана является настоящей». К германскому командующему турецкими войсками Лиману фон Сандерсу был заслан «дезертир»-индус, сообщивший подлинные (поистине дьявольская хитрость англичан!) сведения о намерениях Лоуренса — атаковать Дераа. Индус так «искренне» клялся в правдивости своих сведений, что генерал принял его за английского агента (как и было на самом деле), желающего «продать» дезинформацию. Это еще больше убедило немцев и турок в наличии у противника плана атаковать Амман. В результате генерал подставил свои войска под уничтожающий удар англичан.

Наступление англичан оказалось неожиданным для немцев и турок. Две турецкие армии были разбиты, а Дераа и Амман оказались в руках английских войск. Это стало сигналом для всеобщего антитурецкого восстания в Сирии.

30 сентября 1918 года арабские войска с помощью австралийцев, входящих в состав британской армии, заняли Дамаск и подняли над городской ратушей арабский флаг. Правда, тут же между вождями арабских племен начались распри по поводу того, кому должна принадлежать власть в городе, но Лоуренс как представитель британской разведки и армии назначил арабского коменданта города и сформировал временную администрацию. 3 октября он передал власть прибывшему в город генералу Алленби и отбыл в Каир, а оттуда в Лондон. Перед этим он получил чин полковника.

Забавно, что, равнодушный к воинским чинам и наградам, Лоуренс выпросил у Алленби звание полковника для того, чтобы, направляясь в Лондон, иметь возможность проехать через Европу в специальном штабном поезде с международными вагонами, с удобствами, предоставляемыми только полковникам. «Я люблю комфорт», — вспоминал он.

Военные действия продолжались, и 31 октября 1918 года Турция вышла из войны, а через 11 дней капитулировала сама Германия.

Дальнейшие задачи британской разведки заключались в создании благоприятной обстановки для господства метрополии на Аравийском полуострове, в Месопотамии и Палестине. Все это надо было делать не только с учетом интересов арабов, но и французов, также претендовавших на часть территории Палестины и Сирии.

В результате мандат на управление Сирией был передан Франции, а Палестиной и Месопотамией — Англии, которая закрепила свое господство над всем Аравийским полуостровом.

Началась новая историческая эпоха.

«БЕЛАЯ ДАМА»

Во время Первой мировой войны бельгийские патриоты создали подпольную организацию. Заслуга ее создания принадлежит только им, а не какой-либо из союзных разведок. Сначала она называлась «Служба Мишлена» (название случайное, заимствованное у рекламы автомобильных шин фирмы Мишлен, наводнивших Бельгию накануне войны). Позднее ее создатели и первые руководители — Деве, главный инженер Льежской телеграфной и телефонной сети, и Шовен, профессор физики, — дали ей новое название «Б. 129», а впоследствии она стала называться «Белой дамой». Это название символично. Существовало старинное предание: последнему из правящих Гогенцоллернов должен был явиться перед крушением династии призрак «Белой дамы».

22 июня 1916 года состоялось важное совещание Деве, Шовена и священника Дез-Онея. Деве уведомил своих соратников, что льежский банкир Марсель Нагельмакерс согласен предоставить новой организации необходимые средства. Дез-Оней сообщил, что старые железнодорожные наблюдательные посты (существовавшие еще до создания «Службы Мишлена») возобновили свою работу.

Организация имела и собственную службу контрразведки. Александр Нежан, деверь Шовена, оставался начальником бельгийской полиции в Льеже и во время немецкой оккупации. К нему и обратились за помощью. Так как бельгийская полиция находилась под контролем германской тайной полиции, Нежан знал в лицо всех немецких агентов в Льеже. Он не только снабжал Деве и Шовена их фотографиями, но впоследствии и его своевременная помощь не раз предотвращала угрозу провала. Он же помогал разоблачать агентов-провокаторов, завербованных немцами среди бельгийцев.

Задачей организации было ведение разведки в пользу союзников. Сотни патриотов были готовы работать на нее. Дело налаживалось, оставалось самое трудное и опасное — установить связь с союзниками.

На неудачной попытке налаживания связи уже провалился предшественник «Службы Мишлена», Ламбрехт, двоюродный брат Вальтера Деве. Ламбрехт был схвачен немцами, осужден и расстрелян 18 апреля 1918 года. Поэтому установлению регулярной и безопасной связи руководители «Службы Мишлена» придали особое значение.

Сначала им удалось наладить связь с представителями французской разведки в Голландии. Уже начали накапливаться донесения для пересылки их через границу, как Нежан, руководивший контрразведкой «Службы Мишлена», сообщил об аресте трех французских агентов. Связь пришлось прервать. Решили связаться с бельгийским агентом во Франции. Но курьер, присланный оттуда, привез письмо самого агента с инструкциями и заданиями, написанными открытым текстом. Попади оно в руки немцев, все бы пропало. От такого контакта руководители «Службы Мишлена» отказались.

Затем обстоятельства сложились так, что курьер «Службы Мишлена» вышел в Голландии на агента, майора Камерона, резидента английского генерального штаба. Они успели отправить всего несколько донесений, когда курьера задержали немцы. От полного провала спасло лишь то, что он был сотрудником крупного банкира Снука (члена организации). Снуку удалось убедить немцев в том, что через курьера он пересылал лишь банковские отчеты. Организация осталась нетронутой, но снова была отрезана от Голландии.

Только несколько месяцев спустя, в феврале 1917 года, контакт разведки английского Генштаба со «Службой Мишлена» был восстановлен. Но курьер оказался предателем, и четыре члена организации были арестованы, в том числе и Дез-Оней. Последнего, кстати, арестовали прямо во время урока, который он вел в школе. Ему, буквально на глазах полиции, удалось избавиться от компрометирующих документов, вложив их в учебник и передав одному из учеников.

Арестованных судили. Двое были приговорены к 12 годам каторжных работ, еще двое (в том числе и Дез-Оней) сосланы в концлагерь в Германии (это было смехотворно мягким наказанием, так как концлагеря Первой мировой войны коренным образом отличались от гитлеровских концлагерей смерти).

Этими событиями завершилась первая стадия деятельности «Службы Мишлена».

К июню 1917 года в работе органов союзной разведки в Голландии произошли значительные изменения. Французы свернули свою деятельность и перенесли ее в Швейцарию, бельгийская разведка вследствие недостатка средств сошла на нет.

С наибольшим успехом работали британские разведки: одна — адмиралтейства, другая — воздушного флота, третья и четвертая — Генштаба и пятая — британская секретная служба. Но и они вскоре слились в две. Основной осталась британская секретная служба, имевшая четыре отдела. Одним из них, роенным, руководил Генри Ландау, ставший «крестным отцом» «Белой дамы».

По прибытии в Голландию в 1916 году, Ландау понял, что главная проблема заключалась в налаживании пограничной связи. Немцы до крайности осложнили связь между Бельгией и неоккупированной Голландией. Вдоль границы были выстроены заборы, возведены проволочные заграждения с током высокого напряжения, подходы к ним заминированы. Граница постоянно патрулировалась и освещалась мощными прожекторами.

Ландау начал с создания сети пограничных агентов, руководил которой Моро, сын одного из военных чиновников бельгийских железных дорог. Не случайно поэтому агентурная сеть в основном состояла из железнодорожных служащих, бежавших в Голландию и осевших в приграничных городках. С их помощью, через их коллег, оставшихся в Бельгии, и было создано шесть переправочных пунктов вдоль границы.

Такова была обстановка, когда в Голландию прибыл представитель «Службы Мишлена» Лемер (назвавшийся Сен-Ламбером). Английский консул направил его к Генри Ландау. Уже через несколько минут разговора Ландау понял, какая удача выпала на его долю. Он уже слышал о существовании «Службы Мишлена», верил в нее и не хотел отдавать ее ни в чьи руки; без колебаний он предложил прикрепить «Службу Мишлена» к своей организации, как вдруг Лемер выпалил:

— Однако мы ставим два условия: во-первых, надо покрывать расходы «Службы Мишлена», во-вторых, ее члены настаивают на том, чтобы они считались на военной службе.

Ландау с удивлением посмотрел на собеседника. Если с первым вопросом проблем не возникало, то второй поставил его в тупик. Требование бельгийских патриотов показалось ему естественным. Но каким образом британское военное министерство могло превратить бельгийских подданных в английских солдат? Каким образом могли зачислить их на военную службу даже бельгийские власти? Ведь сообщить их список за границу было бы слишком опасно. И, наконец, «Служба Мишлена» насчитывала немало женщин. Как сделать их солдатами? Ведь в то время женщины в армии не служили.

Ландау задал собеседнику осторожный вопрос: каким образом он считает возможным осуществить свое требование и как, по его мнению, могут быть приведены к присяге члены организации.

— Не знаю, — ответил тот. — Вам придется самому решать эту задачу. Мне поручено обратиться к бельгийским властям во Франции, если я не добьюсь удовлетворения наших требований англичанами.

«Ну уж нет, — подумал Ландау, — отдавать их бельгийцам нельзя, тем более что у бельгийцев нет возможностей для работы. Придется принять их требование в надежде, что после войны английские власти сумеют их выполнить». Он сказал Лемеру, что снесется со своим начальником в Англии и через пару дней даст ответ.

Ландау знал, что к начальству с подобной просьбой обращаться бесполезно. Поэтому на следующий день он с чистой совестью сообщил Лемеру, что вопрос улажен, его просьба удовлетворена и он может известить об этом своих руководителей. Лемер не требовал никаких письменных гарантий. Он счел вопрос исчерпанным.

Денежный вопрос был решен быстро. Английская разведка еженедельно стала переводить «Службе Мишлена» нужную для работы сумму; деньги же, взятые взаймы у банкиров Нагельмакерса и Филиппара, было обещано возвратить после войны (что, кстати, и было сделано: им выплатили 150 тысяч долларов в бельгийской валюте).

Разведке английского Генштаба было нелегко отказаться от «Службы Мишлена». Но Ландау крепко вцепился в нее. Уже после войны он ознакомился с докладными записками своего соперника из Генштаба. В графе «Служба Мишлена» было записано: «Украдена у меня разведкой военного министерства».

Теперь, когда все организационные вопросы были решены, руководители «Службы Мишлена» получили возможность сосредоточиться на расширении работы внутри Бельгии. Им больше не приходилось заботиться о пересылке своих донесений через границу: созданная английской разведкой сеть обеспечивала доставку этих донесений в Голландию, по крайней мере, дважды в неделю.

Начался новый этап в жизни «Службы Мишлена». Прежде всего она переменила название. Это было нужно, чтобы создать у немцев представление о том, что «Служба Мишлена» прекратила свое существование. Сначала она значилась как «Б. 129», а затем — «Белая дама». Под этим названием она и вошла в историю разведки.

Деве и Шовен занялись перестройкой организации на военно-бюрократическую ногу. Были созданы три батальона с центрами в Льеже, Намюре и Шарлеруа. Каждый батальон был разбит на роты, каждая рота — на взводы. Каждое подразделение обслуживало район, название которого оно носило. Это напоминало игру взрослых людей, но игру — смертельно опасную.

Четвертый взвод каждой роты занимался исключительно сбором донесений от трех других и передачей их ротному «почтовому ящику» и дальше по инстанции. Эти «почтовые ящики», а также обслуживающие их курьеры были почти полностью изолированы от остальной организации. Участники курьерской службы знали только то, что имело отношение к их непосредственным обязанностям. Им было запрещено наводить справки о других членах организации.

Каждый батальон и главный штаб имели свои секретариаты. Там донесения изучались, анализировались, перепечатывались на машинке и подготавливались для отправки в Голландию.

Специальный курьер отвозил донесения из секретариата главного штаба в пограничный «почтовый ящик». Здесь начинались функции разведки британского военного министерства. Донесения забирали и переправляли через границу в Голландию. Работа пограничного «почтового ящика» была самой опасной, поэтому всякий, соприкасавшийся с ней, подвергался особенно тщательной изоляции.

Главный штаб состоял из двух начальников, верховного совета в составе восьми членов, священника, отдела контрразведки, финансового отдела, отдела связи, секретариата, особого отдела, обеспечивающего бегство «засветившихся» агентов и их переброску через границу, наконец, отдела, занятого расширением деятельности организации.

Все участники «Белой дамы» приносили присягу в верности; каждому вручался опознавательный жетон с выгравированным на нем именем, датой и местом рождения, а также личным номером. Этот жетон полагалось зарыть в землю и не извлекать до окончания войны.

Членам организации запрещалось заниматься посторонней работой, например доставкой писем от бельгийских солдат, распространением патриотической газеты «Либр Бельжик» и т.д.

Военизация принесла моральное удовлетворение многим военнообязанным бельгийцам, состоявшим в «Белой даме». Они хотели быть уверенными, что ни бельгийские власти, ни общественность не осудят их после войны за то, что они не перешли границу и не вступили в ряды бельгийской армии. Наконец, опасение попасть под военный трибунал после заключения мира служило дополнительным стимулом к молчанию для тех, кто попадал в лапы немецкой полиции.

Все члены «Белой дамы» носили конспиративные клички, а у руководителей их было несколько.

С величайшей осторожностью были подобраны конспиративные квартиры главного штаба. Основная квартира была идеальной во всех отношениях. Она имела пять выходов: на улицу; в сад, а через него в переулок; на крышу через люк в потолке; два выхода на разных этажах вели через неприметные двери в соседний дом, где проживала безобидная старуха, которая никогда не общалась со своими соседями. Кроме основной, имелись запасная и еще несколько конспиративных квартир, а также три дома, где могли скрываться «засветившиеся» агенты.

Мы так много рассказываем об организационной стороне дела потому, что разведка разведкой, ее можно и должно, в конце концов, вести в любых условиях, но именно блестящая организация уберегла «Белую даму» от ненужных потерь и дала ей возможность сохранить своих людей и свою боеспособность до конца войны.

В своих воспоминаниях Г. Ландау пишет: "Руководимая организационным гением Деве и Шовена, «Белая дама» вступила в полуторагодичную борьбу с германской тайной полицией «не на жизнь, а на смерть»,

Вот опыт и приключения лишь одного из 38 взводов «Белой дамы» — ирсонского.

В конце августа 1917 года «Белая дама» перебросила в Голландию своего сотрудника — молодого француза Эдмона Амиабля, человека лет двадцати, атлетического сложения. Он собирался стать священником, но избрал путь борьбы с немцами. После беседы с ним Ландау дал ему задание вернуться в Ирсон, один из самых закрытых для английской разведки районов, где проходили важные немецкие коммуникации, которые приобрели особый интерес в связи со слухами о подготовке немецкого наступления.

Амиабль вернулся в Бельгию, получив псевдоним А. 91, и вместе с Шовеном отправился в район своих будущих действий. Предстояло перейти тщательно охранявшуюся немцами границу между Бельгией и оккупированной частью Франции и выйти к Ирсону, главному узлу немецкой железнодорожной сети. Поблизости располагался замок де-Мерод, где находился штаб одной из немецких армий и часто размещалась ставка кайзера. Поэтому район был насыщен немецкими войсками.

Не без приключений, попав под немецкий обстрел и разлучившись с Шовеном, А. 91 добрался до своего дома, в окрестностях Ирсона, где его отец, ветеран франко-прусской войны, согласился вступить в «Белую даму» и организовать ее ввод в Ирсон. Он принял конспиративную кличку «Пьер» и начал подбирать сторонников. Одним из них стал Феликс Латуш, бывший железнодорожник, который с помощью жены и подростков-сестер 13 и 14 лет организовал образцовый наблюдательный пост на линии Ирсон — Мезьер. Осуществилась давняя мечта английской разведки. Пост начал работать 23 сентября 1917 года, и до самого перемирия ни один поезд не прошел по этой важной немецкой магистрали неотмеченным.

Пьер продолжал вербовку агентов. Первым стал Кресильон — служащий лесопильного завода, куда постоянно приезжали немецкие военнослужащие из различных частей. Видя их форму и слушая их разговоры, Кресильон черпал немаловажную информацию. Его жена-акушерка постоянно ходила по окрестным деревням, передавая информацию «почтовым ящикам». Связной, пожертвовавшей жизнью во имя долга, стала Эглангин Лефевр, заболевшая испанкой и, несмотря на высокую температуру, доставившая пачку донесений. На следующий день она лишилась сознания и умерла.

Общую численность своего взвода Пьер довел до 50 человек. В феврале 1918 года от ирсонского взвода поступила важнейшая информация о том, что немцы собираются начать с этого участка большое наступление. Ирсонский взвод действовал бесперебойно до конца войны; немцы не арестовали из его состава ни одного человека.

В отличие от агентов «Белой дамы» большинство пограничных агентов обоего пола работало за плату. Приходилось использовать людей самого разного типа. Среди них были, например, контрабандисты Тильман и сын, которые при своих поездках с контрабандой по реке Маас никогда не забывали захватить пакетик с донесениями «Белой дамы». Затем имелась целая группа отважных проводников через границу. Сильные, быстрые, бесстрашные, вооруженные ножами и револьверами, они были грозой для немецких часовых и сыщиков. Контрабандисты и браконьеры в мирное время, они знали каждый метр на границе. Когда возникла необходимость переправлять через границу беженцев, а также корреспонденцию солдат с фронта, и, наконец, разведывательные донесения, эти люди, естественно, взялись и за это. Но все же каждый из них был в большей степени предан своей шайке, чем своей стране. Однако и среди них разведке удалось найти двух самых ценных агентов — Шарля Виллекенса и Леопольда Тулена. Они проводили разведчиков через электрические заграждения или почти на глазах у немецкого патруля.

Работая над совершенствованием связи, Деве и Шовен ломали головы над проектом прокладки телефонной линии. Сначала они рассчитывали проложить подземный провод в Голландию. После долгих поисков близ границы, в районе Гассельта, нашли дом, где могли разместиться телефонисты. Но трудности, связанные с прокладкой линии под пограничными заграждениями, оказались непреодолимыми. В отчаянной попытке добиться цели был смертельно поражен электрическим током один из агентов «Белой дамы». Пришлось отказаться от дальнейшей работы в этом направлении.

Но Шовен не мог расстаться со своей мечтой; у него возник новый план, построенный на принципе индукции: разговоры по телефонному проводу, проложенному под землей, могут перехватываться другим проводом, идущим параллельно. Нашли место на берегу реки Маас, где бдительность немцев была несколько ослаблена; выписали из Англии необходимую аппаратуру. Но пока судили-рядили, что да как делать, было заключено перемирие.

В переписке «Белой дамы» с английской резидентурой применялись элементарные шифры. Города и наблюдательные пункты обозначались цифрами, а для написания текста использовалась молитва «Отче наш», где каждая буква изображалась двумя цифрами (положение слова в тексте и буквы в слове). В «Отче наш» не хватало всего пяти букв алфавита, их номера приходилось запоминать. Использовали для шифра и печатные инструкции на обратной стороне удостоверения личности, которые по приказу немцев местные жители обязаны были всегда иметь при себе; таким образом, шифр был всегда под рукой.

Иногда шифры усложнялись настолько, что могли считаться не поддающимися расшифровке без ключа. «Белая дама» постоянно расширяла свою деятельность. С каждым новым шагом становилось все труднее обеспечивать безопасность. Лишь строгое соблюдение принципа обособленности ячеек могло предохранить ее от провала. Штаб часто рассматривал вопросы о расширении деятельности, но никогда не поручал это действующим подразделениям. Для этого создавался специальный «летучий отряд»; ему и поручалась организация нового взвода.

Так, из Турнэ «Белая дама» проникла в районы Лилля и Дуэ — северную часть оккупированной Франции; из Арлона — в герцогство Люксембург, где был организован железнодорожный наблюдательный пост на линии Трир — Люксембург. Совместно с другими постами он давал полную картину железнодорожного движения в тылу немецкого фронта — от Керуена до моря.

Однако не обошлось без провала. Зимой 1917/18 года немецкие сыщики случайно задержали двух агентов, только что сдавших свои донесения в секретариат, которым руководила мадам Гессельс, и выходивших из дома. Сыщики вошли в дом, где обнаружили еще двух агентов, братьев Коллар, работавших над донесениями, и оружие. Все они были схвачены. Гессельс держалась героически, никого не выдала; более того, «отмыла» первых двух задержанных, объяснив, что один из них ее любовник, а второй — его приятель. Сама она якобы сдавала комнату Колларам, ничего не зная об их работе.

2 июля 1918 года Луи и Антуан Коллар и мадам Гессельс были приговорены к смертной казни, несколько других арестованных по этому делу — к каторжным работам на различные сроки. Братья Коллар были расстреляны в Льежской тюрьме Шартрез 18 июля. После войны английское и бельгийское правительства посмертно наградили их.

Мадам Гессельс смертный приговор был заменен пожизненной каторгой. Она, правда, продолжалась всего три месяца, до капитуляции Германии.

Две восемнадцатилетние девушки, Мари-Терез Коллар и Ирена Бастен, вызвались заменить своих арестованных отцов. Они стали курьерами «Белой дамы» и восстановили связь с уцелевшими участниками виртонской организации, где произошел провал. Обе девушки были арестованы германской тайной полицией, провели в тюрьме несколько недель, но за неимением улик они были отпущены.

О ходе дела и подробностях следствия руководители «Белой дамы» Деве и Шовен знали от находящихся в тюрьме французских агентов Фокено и Крезена, которые наладили надежную связь с волей. Они послали около 50 шифрованных писем с подробными отчетами о каждом допросе. Таким образом Деве и Шовен получили возможность определить причину арестов и выяснить, какие сведения получила тайная полиция. Это позволило «Белой даме» принять необходимые меры для защиты организации.

Поэтому, когда Фокено и Крезен надумали совершить побег из тюрьмы Сен-Леонар, английская разведка вначале воспротивилась этому. Во-первых, пропадал источник ценной информации из тюрьмы (оба оказались более полезными в тюрьме, чем на свободе!), а во-вторых, в случае неуспеха это могло поставить под удар всю «Белую даму», а она как-никак в то время снабжала союзников по крайней мере 75 процентами всех разведывательных данных, поступавших из Бельгии и Франции.

Но руководители «Белой дамы» настояли на том, что заключенные должны бежать. Деве и Шовен лично взялись за организацию побега. С помощью надзирателя-поляка Фокено и Крезен выбрались из камер и на веревках, сделанных из простыней, сумели с чердака спуститься на тюремную стену, а оттуда — на улицу, где их поджидали Деве и Шовен. Беглецы были надежно укрыты. Тревога в тюрьме поднялась лишь через час, когда кто-то заметил белую простыню, свисавшую со стены.

Фокено и Крезен просидели в убежище три месяца. Все их помыслы были направлены на то, чтобы отправиться во Францию, вступить в армию и сражаться на фронте. Переход через границу был назначен на 5 июля 1918 года. Фокено, переодетый лютеранским священником, в пригородном трамвае направлялся к границе, но попался на глаза агенту тайной полиции; выскочил на ходу из трамвая, скатился в ров и скрылся в темноте. Ему пришлось вернуться в Льеж, где «Белая дама» укрывала его до перемирия. Крезен был задержан в каких-нибудь ста ярдах от границы. На допросе он назвался другим именем, но не скрывал, что пытался бежать через границу. Это каралось тюремным заключением. К счастью, его посадили не в тюрьму Сен-Леонар, а в другую, где он и пробыл до конца войны.

В январе 1918 года был неожиданно арестован Нежан, начальник бельгийской полиции в Льеже и руководитель контрразведки «Белой дамы». Но в письме из тюрьмы он сообщил, что организации нечего опасаться: его арестовали по другому делу — за содействие женщине, организовавшей побег военнопленных. Женщину приговорили к тюремному заключению, а Нежан был просто выслан в Германию как «нежелательный элемент». Утрата Нежана была тяжелым ударом для «Белой дамы».

Осенью 1918 года произошел еще один провал. При выгрузке товара был задержан контрабандист Тильман, заодно перевозивший и почту «Белой дамы». Тайная полиция никогда еще не видела такой объемистой пачки шпионских донесений. Впервые она поняла, что на оккупированной территории искусно оперирует крупная разведывательная организация.

Английская разведка в тот же день узнала о захвате Тильмана. Через резервный пункт перехода границы были посланы инструкции «Белой даме». Но Деве и Шовен промедлили с выводом агентов из Гассельта, пункта, где находился «почтовый ящик» и откуда исходила захваченная почта. Через два дня была арестована вся группа агентов «Белой дамы» в Гассельте — семь мужчин и одна женщина.

Теперь Деве и Шовен заторопились. Между Гассельтом и секретариатом главного штаба «Белой дамы» было лишь одно связующее звено — инспектор бельгийской полиции Сюрлемон. Его за 24 часа в трюме баржи доставили в Голландию. На другой день полиция явилась к нему на квартиру. Но жена и дочь ничего не знали об участии Сюрлемона в «Белой даме» и о том, где он находится.

Цепочка порвалась. Немецкая полиция так и не смогла выйти на другие подразделения «Белой дамы», и она благополучно действовала до конца войны.

Тильмана, а также арестованных в Гассельте спасло перемирие. Все они были освобождены.

После перемирия руководители «Белой дамы», люди скрупулезные и дотошные, представили Генри Ландау письменный отчет о своей работе. В нем были такие любопытные цифры: количество железнодорожных наблюдательных постов 51; количество секретариатов по перепечатке донесений 12; членов организации 1018; подверглись аресту 45; приговорено к смерти 5; расстреляно 2. Для такой огромной организации потери были минимальными.

В английскую разведку донесения иногда поступали только от «Белой дамы». Ее деятельность распространялась на всю Бельгию, на оккупированные районы Франции и на Люксембург. Каждая из стратегических железнодорожных линий в немецком тылу находилась под ее наблюдением. Блестящие заслуги «Белой дамы» получили полное признание по окончании войны. Все ее участники были награждены английским правительством, многие, помимо того, французским и бельгийским.

Устав «Белой дамы», принявшей к концу войны наименование «Британский наблюдательный корпус», был признан английскими военными властями. Ее участников — французских подданных — французское правительство признало военнослужащими.

К сожалению, Генри Ландау не пишет о том, как бельгийцы решили этот вопрос, — а ведь он давал обещание всех сделать военнослужащими. Но, по сведениям из других источников, бельгийское правительство поступило так же, как и французское.

Так что все остались довольны! И призрак «Белой дамы» не обманул верящих в легенду: кайзер Вильгельм II был свергнут Ноябрьской революцией 1918 года в Германии, династия Гогенцоллернов прекратила свое существование.

«КОМНАТА № 40» И ТЕЛЕГРАММА ЦИММЕРМАНА

Директором разведслужбы военно-морского флота Великобритании был капитан (затем адмирал) Уильям Реджинальд Холл, больше известный морякам по прозвищу Моргун Холл из-за того, что, когда он нервничал, у него вдруг судорожно подергивалось веко.

Он считается знаменитым английским мастером шпионажа в годы Первой мировой войны, так как ему удалось добиться вступления США в войну.

Не менее знаменитой стала и «Комната № 40», Адмиралтейства, откуда Холл и его персонал денно и нощно шпионили за немцами, взламывая шифры и читая их военную и дипломатическую переписку и радиопереговоры.

Существует множество версий того, как немецкие шифры попадали в руки англичан. При этом они не исключают, а напротив, дополняют одна другую.

Впервые англичане получили германские военно-морские шифровальные книги от своих русских союзников в октябре 1914 года. Это факт бесспорный. О том, как русские моряки захватили эти книги, есть две версии. По одной, русские водолазы достали их с борта потопленного на отмели немецкого крейсера «Магдебург», по другой — книги выловили вместе с телом шифровальщика, крепко сжимавшего их руками. Но это детали; главное, что они оказались в Адмиралтействе.

Несколько позже Холлу принесли дубовый сундук, попавший в сеть британского траулера. В нем были обнаружены книги шифров германского морского флота, большая часть которых уже была известна по книгам с «Магдебурга». Но один из кодов потребовал больших усилий от дешифровальщиков. В конечном счете установили, что это код, используемый для связи с германскими военно-морскими атташе в других странах.

В июне 1915 года у берегов графства Кент была потоплена германская подводная лодка. Водолаз Эдвард Миллер после долгих поисков сумел отыскать лодку, проникнуть в нее, найти капитанскую рубку и вытащить оттуда металлический ящик, в котором оказались планы немецких минных полей, два новых кода и ценнейший код, используемый только для связи с имперским Большим флотом открытого моря. Впоследствии Миллер обследовал еще несколько затонувших лодок и не раз обнаруживал новые, дополнительные коды.

Но Холл загорелся идеей овладеть не только военно-морскими, но и дипломатическими кодами немцев.

В начале 1915 года английские разведчики установили контакт с Александром Цеком, работавшим на центральной радиостанции гражданского управления оккупированной немцами Бельгии. Как особо старательный работник, он стал одним из немногих, кто в изолированном и строго охраняемом помещении занимался расшифровкой тайных правительственных телеграмм, адресованных генерал-губернатору Бельгии Морицу фон Биссингу. Цека удалось завербовать. Сначала он хотел, захватив шифровальные книги, бежать в Англию, но ему разъяснили, что в таком случае они потеряли бы ценность, так как, узнав о пропаже, немцы сразу же сменили бы коды. В конце концов решили, что Цек произведет необычайно трудную работу: перепишет коды. Он сделал это и копию передал английской разведке. Но сам пропал. Его судьба осталась неизвестной. По одной из версий, он был схвачен и расстрелян немцами. Но это сомнительно — коды не были изменены.

Отец Цека утверждал, что его убила английская разведка, чтобы немцы никогда не смогли узнать, что их коды украдены. Эта версия имеет под собой основание: завербовавшие Цека бельгийские разведчики Эдит Кавель и Бок были расстреляны немцами, хотя английская разведка вполне могла их спасти, — «не хватило» каких-то двух тысяч фунтов стерлингов, чтобы обеспечить их побег. Но разведчики слишком много знали…

По еще одной версии, некий английский разведчик по кличке Смит проник в оккупированный Брюссель, где завербовал официантку кафе Ивонну. В нее был влюблен немецкий офицер, работавший на радиостанции. Смит стал обучаться у него радиоделу и под этим предлогом выудил информацию о главных элементах германского дипломатического кода. После бегства Смита немцы арестовали Ивонну, но докопаться до истины не смогли.

Еще один источник получения англичанами германских военных кодов оказался на Ближнем Востоке. Там действовал германский консул и резидент Васмус. Он был своего рода «немецким Лоуренсом», нанесшим немалый ущерб английским войскам. Однажды он попал в английскую засаду; ему удалось спастись, но багаж попал в руки англичан. Среди багажа оказался и ящик с немецкой шифровальной книгой. Это был код 13040 — один из двух кодов, используемых для связи германского МИДа с зарубежными посольствами. С этого времени Холл и его команда были в состоянии читать многое из военной и дипломатической переписки немцев.

Еще в самом начале войны союзники объявили блокаду Германии. Та в свою очередь объявила блокаду Англии. Германские подводные лодки разбойничали на море, топя беззащитные торговые и пассажирские суда. Особое возмущение мировой общественности вызвало потопление 7 июня 1915 года германской подводной лодкой U-20 английского трансатлантического лайнера «Лузитания», на котором погибло 1198 человек, в том числе 115 американцев. Этот факт усилил воинственные настроения в США. Однако антивоенные позиции президента Вильсона еще были крепки.

В то же время германские адмиралы во главе с фон Тирпицем требовали более жесткой политики: они были уверены, что сумеют выиграть войну, стоит лишь начать неограниченную подводную охоту за кораблями, доставляющими американское военное снаряжение в Европу. И пока Вудро Вильсон ведет с немецким послом в Вашингтоне графом фон Бернсдорфом переговоры о сокращении подводной войны, немецкий статс-секретарь (министр) Министерства иностранных дел кайзера Циммерман готовит расширение операций подводных лодок Императорского военно-морского флота и в то же время усиливает антиамериканские происки в Мексике и Японии. Если бы удалось заставить мексиканских правителей пойти в атаку на Техас, то американская армия оказалась бы надежно скованной вдоль всей длинной американо-мексиканской границы, что сделало бы невозможным вступление США в войну.

Одним из препятствий для проведения прогерманской политики в Мексике была трудность сношения с немецким послом в этой стране фон Эрхардом. Сразу после начала войны англичане перерубили все трансатлантические кабели немцев; прямой связи между Германией и Мексикой не было, и все сообщения приходилось отправлять через германского посла в Вашингтоне фон Бернсдорфа. Он же передавал фон Эрхарду депеши. В свое время президент США Вильсон разрешил фон Бернсдорфу пользоваться американским секретным дипломатическим каналом, связывающим Берлин и Вашингтон. Этот канал был призван передавать мирные предложения Вильсона, поскольку американский президент по-прежнему настаивал на «почетном мире» между обеими воюющими сторонами. Фон Бернсдорф дал личные заверения американцам, что этот канал не будет использоваться ни для каких других целей, кроме как для передачи мирных предложений. Конечно, ни один германский министр ни до ни после Циммермана, включая и его самого, не обращал на это честное слово никакого внимания.

Когда наступила необходимость направить фон Эрхарду послание особой важности, Циммерман намеревался отправить его на подводной лодке «Дойчланд», однако по техническим причинам этот план не прошел, да и время поджимало.

Телеграмма фон Эрхарду была зашифрована и отправлена по американским секретным каналам: сперва по наземной линии, связывающей Берлин с Копенгагеном, затем по трансатлантическому кабелю, проходившему по территории Великобритании. Кроме того, для верности Циммерман дважды продублировал телеграмму по двум другим каналам — по обычному радиоканалу между радиостанцией Науэн и Соединенными Штатами, который был подвержен американскому радиоперехвату, и по маршруту, который был известен в «Комнате № 40» Адмиралтейства как «шведский окольный». Это было колоссальным злоупотреблением шведским нейтралитетом, но прогермански настроенный шведский МИД закрывал глаза на подобные факты.

Телеграмма Циммермана, отправленная через американские секретные каналы, была получена в госдепартаменте 17 января, зарегистрирована и в нерасшифрованном виде передана германскому послу фон Бернсдорфу. Посол в свою очередь заменил в телеграмме берлинский регистрационный номер на посольский, поставил гриф «Телеграф МИД 16 января, № 1, совершенно секретно, расшифровать лично» и по открытой американской телеграфной системе переслал фон Эрхарду в Мехико-Сити.

Но за несколько часов до этого телеграмма Циммермана, проходившая по кабелю через территорию Великобритании, была перехвачена британской разведкой и доставлена для расшифровки в «Комнату № 40». К этому времени через английских криптографов прошли сотни германских телеграмм, и поначалу она не вызвала особого волнения.

Дешифровальщики взялись за расшифровку телеграммы без особого энтузиазма, полагая, что это какой-нибудь очередной скучный ответ на мирные предложения Вильсона. Они обратили внимание на цифры 13042, стоявшие в начале телеграммы, и определили их как разновидность германского кода, захваченного у Васмуса. Обратившись к этому коду, прочли подпись «Циммерман». Это еще ни о чем не говорило. Но первые же слова телеграммы насторожили их: «Совершенно секретно». Быстро расшифровали отдельные слова: «Мехико», «союз», «Япония» и поняли, что речь идет о чем-то необычном.

Первоначально был расшифрован такой текст: «Справочный № 13042 Министерство иностранных дел, 16 января 1917 года. Совершенно секретно. Дешифровать лично. Мы намерены начать с 1 февраля неограниченную подводную войну. Несмотря на это, я считаю необходимым поддерживать нейтралитет США… В том случае, когда это не должно будет, мы предложим (Мексике?)… союз на следующих условиях: вести войну (совместно?)… заключить мир (совместно?)… Вашему превосходительству необходимо тайно информировать президента (мексиканского?)… Война с США… и в то же время переговоры между нами и Японией. Скажите президенту, наши подводные лодки будут сдерживать Англию от вмешательства здесь в течение нескольких месяцев. Уведомить о получении. Циммерман».

Этот, пока еще неполный и неточный, текст попадает к Холлу. Он понимает, бомбу какой взрывной силы держит в руках. Ведь если ее представить президенту США, то все его антивоенные настроения улетучатся, и США вступят в войну на стороне союзников. Но для этого необходимо, во-первых, иметь полный текст телеграммы, а во-вторых, решить вопрос, каким образом передать его американцам так, чтобы не показать, что английская разведка имеет возможность читать германские шифры. Ведь информация, безусловно, просочится.

Пока работают над расшифровкой полного текста телеграммы, Холл обдумывает безопасные пути передачи ее Вильсону.

Официально Холл должен был бы передать эту телеграмму главе Форин Офис, лорду Бальфуру, а тот передал бы ее в госдепартамент США. Возможно, это и привело бы к вступлению США в войну, но какой ценой? Сотрудников «Комнаты № 40» можно было бы отправлять в отпуск — немцы наверняка сразу же сменили бы свои коды.

Обдумывая ситуацию, Холл сообразил, что фон Бернсдорф, на имя которого была направлена телеграмма, должен был переслать ее фон Эрхарду в Мехико-Сити. Конечно, в этом тексте должны быть какие-то изменения и дополнения, но ключевые слова должны были остаться. Значит, на конечном пункте сети компании «Вестерн Юнион» в Мехико должен сохраниться текст телеграммы фон Бернсдорфа.

Холл тут же направил английскому резиденту в Мехико просьбу через его агентуру за любую цену приобрести копию телеграммы Циммермана — фон Бернсдорфа. Если это удастся, Холл сумеет предъявить американцам «мексиканский» вариант телеграммы, и тогда, в случае утечки (а она представлялась неизбежной), немцы подумают, что утечка произошла в Мехико уже после того, как текст был расшифрован. Пусть ищут предателей в своем посольстве!

И тут начинается военно-разведывательно-дипломатическая чехарда. 31 января 1917 года, за 8 часов до начала неограниченной подводной войны, фон Бернсдорф официально уведомил об этом госсекретаря США Лэнсинга. Американцы были поражены и возмущены. Но Вильсон заявил, что немецкие провокации не заставят его отказаться от роли посредника между воюющими сторонами. Однако он вынужден принять меры — разорвать дипломатические отношения с Германией и предложить фон Бернсдорфу покинуть США.

Это произошло 5 февраля. Видя, что американцы не собираются вступать в войну, Холл докладывает о телеграмме Циммермана лорду Бальфуру; однако просит ничего не предпринимать, пока не получит ответа из Мехико. Наконец, 10 февраля копия телеграммы фон Бернсдорфа — Циммермана получена. Теперь дело за дешифровальщиками. 19 февраля Монтгомери и Грей докладывают Холлу полный текст телеграммы Циммермана, который гласит:

«Мы намерены начать неограниченную подводную войну первого февраля точка Несмотря на это мы попытаемся удержать Соединенные Штаты от вступления в войну точка В случае если это не удастся мы сделаем Мехико предложение о союзе на следующих основаниях: воевать вместе добиваться мира вместе всеобъемлющая финансовая поддержка и понимание с нашей стороны что Мексике следует вернуть утраченные территории в Техасе Нью-Мехико и Аризоне точка Подробности соглашения остаются за вами точка Вы проинформируете президента (Мексики) о вышеизложенном в обстановке строгой секретности сразу как только война с Соединенными Штатами станет неизбежной и добавите предложение что ему следует по собственной инициативе пригласить Японию немедленно присоединиться и в то же время выступить посредником между Японией и нами точка Пожалуйста обратите внимание президента на тот факт что неограниченное использование наших подводных лодок ставит целью вынудить Англию заключить мир в течение ближайших месяцев точка Получение подтвердите. Циммерман».

20 февраля содержание телеграммы было доведено до сведения американского посла в Великобритании Пейджа. Трудно представить себе его удивление и возмущение, когда он узнал, что Мексике предлагается оттяпать громадный кусок территории США. Пейдж не поверил в подлинность телеграммы. Ему рассказали легенду: копия телеграммы была получена в Мексике, доставлена в Лондон, дешифрована; на это ушло время, поэтому она и докладывается послу только 20 февраля. Для сокрытия факта ее дешифровки в Лондоне Пейджу предложили заявить, что ее расшифровали сами американцы на американской территории.

Пейдж телеграфом отправил текст телеграммы в Вашингтон, добавив, что англичане не возражают против ее обнародования.

В совершенно секретном дополнении к своей телеграмме Пейдж сообщил, что англичане владеют немецкими шифрами, и попросил Вильсона держать это в секрете (об этом дополнении англичане узнали, расшифровав шифротелеграмму Пейджа — они внимательно следили и за союзниками).

К этому времени сотрудники «Комнаты № 40» расшифровали и вторую телеграмму Циммермана:

«При условии, что нет опасности, что Секрет будет продан Соединенным Штатам, Вашему Превосходительству поручается поднять вопрос о союзе не откладывая. Если президент (Мексики) отклонит его из страха перед последующей местью, вы уполномочены предложить ему конкретный альянс… при условии, что Мексика добьется успеха в привлечении Японии в союз».

Прежде чем докладывать телеграмму посла президенту Вильсону, сотрудники госдепартамента удостоверились, что длинная телеграмма фон Бернсдорфа действительно ушла по каналам компании «Вестерн Юнион» 17 января. Теперь сомнений не оставалось.

Говорят, что, когда президент Вильсон узнал о коварстве немцев, его первой реакцией были слова: «Боже мой! Боже мой!»

1 марта 1917 года все американские газеты опубликовали телеграмму Циммермана под заголовком: «Германия создает союз против Соединенных Штатов» с соответствующими комментариями.

Вильсону становилось все труднее обуздывать общественное мнение и удерживать страну от вступления в войну.

И тут германские дипломаты допустили несколько непростительных глупостей.

Во-первых, Циммерман на пресс-конференции в Берлине признал, что телеграмма подлинная! Кто его тянул за язык? Правда, он утверждал, что она была адресована не мексиканцам; но это было уж совсем неумно.

Во-вторых, фон Бернсдорф послал свой личный багаж со шведской дипломатической почтой. Она была перехвачена англичанами, и, хотя ничего предосудительного обнаружено не было, Холл сблефовал, заявив, что среди личных бумаг фон Бернсдорфа была копия телеграммы Циммермана. Это, с одной стороны, убедило мир в правдивости телеграммы, а с другой — окончательно загубило репутацию несчастного посла в глазах германских властей.

Чаша терпения американцев и их президента была переполнена двумя событиями: 18 марта безо всякого предупреждения три американских судна были потоплены германскими подводными лодками. А в далекой России произошла революция. Царь был сброшен, и союзнические обязательства России оказались под вопросом. Англия и Франция оставались один на один с «тевтонским зверем».

21 марта Вильсон созвал специальную сессию Конгресса и заявил, что «недавние действия германского правительства не что иное, как война против Соединенных Штатов». На вопрос о телеграмме Циммермана Вильсон сказал: «Мы принимаем вызов враждебной нам силы».

Соединенные Штаты вступили в Первую мировую войну. Телеграмма Циммермана вошла в ее историю как немаловажный эпизод.

СУРОВЫЕ ВОЛНЫ БАЛТИКИ

Крупных, как теперь принято говорить — «судьбоносных», морских сражений в годы Первой мировой войны на Балтийском море не случалось. Тем не менее и Российский и Германский военно-морские флоты висели дамокловыми мечами над позициями противников и не раз поддерживали серьезные операции своих сухопутных войск.

Естественно, что каждая сторона интересовалась планами, вооружениями, потерями и всеми остальными сведениями о другой, а та, другая, стремилась спрятать, закрыть их, обезопасить себя от их утечки. И не случайно портовые города были переполнены агентурой разведок и контрразведок России и Германии.

Моряк, сходящий на берег после боевого похода, — лакомая добыча для агента, особенно если этот агент женщина. Расслабившийся, потерявший боевую бдительность офицер или матрос может много поведать за столиком ресторана или в теплой уютной постели.

Российская военно-морская разведка, предвидя возможность успешного немецкого наступления вдоль побережья Балтийского моря, создавала агентурные точки в городах и портах, которые могли оказаться захваченными противником.

Одним из агентов, оставленных в тылу врага, стала Анна Ревельская, действовавшая под именем Клары Изельгоф и сыгравшая немалую роль в нанесении тягчайших потерь военно-морскому флоту кайзеровской Германии.

О прошлом Анны Ревельской бесспорных данных нет. По косвенным можно догадываться, что она происходила из обеспеченной русской семьи, владевшей несколькими имениями в Прибалтике, получила приличное образование, во всяком случае закончила гимназию, знала несколько языков. Главной и единственной любовью Анны была Россия, которой она была готова служить в любом качестве и пожертвовать всем, что имела, даже головой.

Ее описывают как обворожительную, «пышущую здоровьем» женщину, грациозную и привлекательную.

Весной 1915 года Анна Ревельская устроилась кельнершей в одной из портовых кондитерских Либавы, часто посещаемых моряками. Задание она на первых порах имела самое несложное — как у всякого агента, оставленного «на оседание», — добросовестно трудиться в кофейной, вживаться в местную жизнь и… ждать. Ждать возможного прихода немцев. Она ни у кого не вызывала подозрений, тем более что постоянно говорила о своей четырехлетней дочери, которая якобы составляла главную ценность ее жизни. Правда, этой дочери никто никогда не видел и неизвестно, существовала ли она в действительности.

Немецкое наступление оказалось успешным, и войска кайзера заняли Либаву. Самым важным из оккупантов был брат кайзера принц Генрих Прусский, который в чине гросс-адмирала командовал немецким флотом на Балтийском море. Вслед за ним в Либаву перебрались и чины штаба флота. Многие из них стали постоянными посетителями кофейной на Шарлоттенштрассе.

Анна Ревельская была хорошо подготовлена к таким визитам. Среди ее поклонников оказался некий лейтенант фон Клаус. Когда, по его мнению, наступило время заговорить о любви, Клара охотно поддержала его сентенции о том, что война — это суровое время и нужно, пока жив, брать от жизни все, что можно. Она призналась, что ее возлюбленным был лейтенант русского флота.

И, разжигая страсти тевтона, однажды стала рассказывать, не стесняясь, все тайны и подробности их любви.

— Он работал в каком-то штабе, но желание встретиться со мной у него было так велико, что он брал с собой на дом работу и здесь, на этом столе, раскладывал какие-то документы и планы, что-то писал, высчитывал, чертил…

И хотя отношения Клары и фон Клауса теперь стали самыми близкими, ревность к тому неизвестному сопернику не проходила. Он любил терзать себя ею, этой ревностью, и выспрашивать самые интимные подробности ее жизни с русским лейтенантом. Это возбуждало и вдохновляло его, а мысль о том, что Клара еще недавно трепетала в чужих объятиях, делала его ощущения еще изысканнее и слаще. Но однажды ей надоели его бесконечные расспросы.

— Ну что ты привязался ко мне с этим русским? Ведь когда они бежали из Либавы, он не посчитал нужным попрощаться со мной и даже бросил все свои вещи…

Когда практичный фон Клаус ознакомился с вещами и кое-что отобрал для себя, Клара, как бы между прочим, вспомнила:

— Еще где-то завалялся очень хороший, почти новый портфель. Я поищу его, и в следующий раз ты его посмотришь. Он тебе пригодится.

Во время следующего свидания Клара вручила фон Клаусу портфель, набитый какими-то бумагами. Когда педант фон Клаус стал знакомиться с ними, его бросило в пот. В портфеле хранилось не что иное, как «Схема минных постановок Балтийского флота за 1914 и 1915 годы», планы и карты.

— Ты видела эти бумаги? — стараясь преодолеть предательскую дрожь в голосе, спросил фон Клаус.

— Ну вот еще! — возмутилась Клара. — Буду я лазить по чужим портфелям!

— Хорошо. Я возьму его, а насчет бумаг не беспокойся, я сам их выброшу.

Расстались очень довольные друг другом. Доставленные лейтенантом фон Клаусом карты, планы и схемы подвергли самой тщательной экспертизе в Главном штабе Военно-морских сил Германии. Никаких сомнений они не вызывали. Именно так, может быть с небольшими изменениями, расположили бы минные поля и стратеги имперского флота.

В такую удачу было трудно поверить. Но она была налицо: здесь, на столе перед адмиралами лежали долгое время представлявшие неразрешимую задачу пути беспрепятственного прохода и не через какие-нибудь Ирбены, а через Финский залив, пути, ведущие к Гельсингфорсу, Ревелю и даже Кронштадту.

Именно по этим узким и сложным проходам в минных полях выходили в открытое море русские крейсеры и подводные лодки, а теперь по ним победным маршем пройдет Великий флот Германской империи!

Для беспримерного прорыва была выбрана Десятая флотилия, состоявшая из новейших эскадренных миноносцев, спущенных на воду менее года назад. Их можно было приравнять к высокому классу минных крейсеров, а по скорости и вооружению они соответствовали русскому эсминцу «Новик». Но адмиралы решили не рисковать. По начертанному на карте пути сначала пустили два эсминца. Они благополучно миновали все ловушки и вернулись назад. Капитан цур зее Виттинг получил за это Железный крест и обещал провести всю Десятую флотилию.

Холодным вечером 10 ноября 1916 года одиннадцать лучших кораблей германского флота покинули Либаву. Вел флотилию капитан Виттинг, стоя на мостике головного эсминца V-72. Корабли вошли в обозначенный на картах проход. Специалисты, собравшиеся на мостике, с тщательностью нейрохирургов следили за точностью прохождения по намеченному маршруту. Но вдруг один за другим раздались несколько взрывов. Два эскадренных миноносца пошли на дно. Один из эсминцев, собравший всех уцелевших моряков, оказался перегруженным и повернул обратно в Либаву. У Виттинга осталось восемь кораблей. Он сумел вывести их в Финский залив. Но что делать дальше — он не знал.

На беду маленького курортно-рыбацкого городка Палдиски он попался немцам «под горячую руку». Весь свой гнев от бездарного похода они обрушили на него в виде мощного артиллерийского огня. Сотни мирных жителей пали жертвами этого неправедного гнева.

Флотилия повернула обратно. И тут оказалось, что весь пройденный ранее путь напичкан русскими минами. И когда только русские успели установить их? Один за другим рвались и шли ко дну немецкие эсминцы. Только три из них с полностью деморализованными командами сумели вернуться в Либаву. За одну лишь эту ночь германский флот потерял восьмую часть всех эсминцев, погибших за время войны!

Но в эту же ночь произошло еще одно событие. Анне Ревельской на русской подводной лодке «Волчица» удалось бежать из Либавы.

Спасение и вывоз Анны Ревельской были рассчитаны с максимальной точностью. Исчезни она из своей квартиры хотя бы за несколько часов до выхода Десятой флотилии — и вся операция могла провалиться. Задержись она до получения известия о гибели флотилии, провал и гибель самой Анны стали бы неизбежными.

Принявший Анну на борт молодой офицер Саша Бахтин впоследствии стал офицером советского Военно-морского флота, командиром легендарной подлодки «Пантера», одним из первых кавалеров ордена Красного Знамени, профессором Военно-морской академии.

Операция российской разведки по дезинформации немцев, приведшая к гибели Десятой флотилии, была одним из крупнейших и успешнейших дезинформационных мероприятий Первой мировой войны.

ГАЗЕТЫ СИЛЬНЕЕ ПУШЕК

Среди самокритичных австро-венгерских вояк ходила такая шутка: «Когда Бог создавал армии, то расставил их по степени их мощи. Последней, на самом левом фланге, оказалась австро-венгерская армия. И тогда ее начальники взмолились: „Господи, ведь мы должны кого-то бить!“ И тогда Бог создал итальянскую армию». Австро-венгры (правда, вместе с немцами) доказали правоту этой шутки в битве при Капоретто в октябре—ноябре 1917 года. А происходило все это так.

Шел 1917 год. На западном фронте войска обеих сторон увязли в бесконечных и бессмысленных сражениях. В результате одного лишь англо-французского наступления в апреле—мае 1917 года («наступления Нивеля») обе стороны потеряли убитыми и ранеными около 480 тысяч человек без видимых результатов. Хотя один результат был: провал наступления и вести о русской революции вызвали волнения во французской армии. Отдельные полки отказались идти в бой, а некоторые части захватывали грузовики и поезда, чтобы добраться до Парижа и предъявить правительству требования о немедленном заключении мира. Солдаты двух полков пытались прийти на помощь бастовавшим французским рабочим, но были отогнаны артиллерийским огнем. Во французской армии генералом Петэном, сменившим Нивеля, даже была введена смертная казнь за отказ повиноваться командирам. На западном фронте наступило затишье.

Немцы воспользовались неразберихой на русском фронте, вызванной Февральской революцией, и овладели Ригой. Но развивать свой успех не стали, поскольку собирались перебросить часть сил с восточного на итальянский фронт, где у них были далеко идущие планы. Там под руководством генерала пехоты Отто фон Белова формировалась мощная 14-я армия из восьми австрийских и семи германских дивизий при 1621 орудии, 301 миномете и 1000 газометах.

Итальянское военное командование получало от своей разведки бесчисленные предупреждения о готовящемся наступлении, однако ни начальник генштаба граф Луиджи Кардона, ни его генералы не проявляли сколько-нибудь заметного беспокойства. Правда, в конце концов Кардона отдал приказ генералу Луиджи Капелло перестроить войска в районе ожидаемого наступления под Капоретто. Но Капелло, отношения которого с Кардона были крайне натянуты, игнорировал полученную информацию. За ним уже закрепилась слава талантливого, но крайне недисциплинированного командира, который не считает для себя возможным приспосабливаться к общему оперативному плану, если тот противоречит его собственному. В результате его армия не была готова к обороне.

Агенты итальянской секретной службы продолжали доносить о надвигающейся опасности. От перебежчиков — чешских и венгерских офицеров — поступала еще более полная информация. От союзников из Франции шли сообщения о том, что противник накапливает резервы.

Американские агенты в Швейцарии прослышали о предстоящем наступлении немцев, а затем прислали весьма многозначительное сообщение: «Австрийцы с помощью немцев готовят большое наступление против Италии. Они прибегнут к пропаганде, чтобы подорвать дух итальянских войск, и ожидают наилучших результатов». В другом сообщении говорилось: «Немцы и австрийцы попытаются помешать отправке на помощь Италии английских, французских или американских резервов после того, как они предпримут крупное наступление. В тот момент, когда оно начнется, шпионы взорвут Мон-Сенисский туннель, через который из Франции могут быть переброшены в Италию войска».

Примерно в это время, патрулируя на «ничейной» земле" между линиями окопов Германии и Антанты, некий английский капрал подобрал иллюстрированную открытку. На ней был изображен горный пейзаж в Австрийских Альпах, и послана она была одним немецким солдатом другому, и в ней говорилось: «Мы находимся в Австрии на отдыхе и очень в нем нуждаемся». Отправитель, подписавшийся «Генрих», оказался (судя по почтовому штампу) солдатом известного альпийского корпуса германской армии, отличившегося в боях против Румынии под командованием генерала Крафта фон Дельмензингена. Почему эти войска отдыхают в Австрии, если не потому, что готовятся к тому самому наступлению, о котором американцы заблаговременно предупреждали из Швейцарии? Открытка была без даты, провалялась в грязи неизвестно сколько, прочли ее и поняли значение только 23 октября 1917 года, когда подготовиться к организации отпора уже не представлялось возможным.

Австро-германские войска готовились к большому наступлению. Оно было необходимо не только как чисто военная наступательная операция, но и как политическая акция, призванная оказать влияние на утомленную войной лоскутную Австро-Венгерскую империю, ее многонациональное население и вдохновить ее слабую армию.

Чтобы предотвратить распад Австро-Венгрии, было особенно необходимым предпринять успешное наступление против Италии. Понимала это и австрийская разведка, которой руководил генерал Ронге. И именно ей принадлежит заслуга в небывалом успехе германо-австрийских войск под Капоретто.

Агенты австрийской разведки за много недель до начала наступления собрали точную информацию о положении в Северной Италии. Как раз в этот период в ряде итальянских городов происходили беспорядки. Причем в некоторых центрах, как, например, в Турине, они подавлялись силой оружия: в толпу стреляли. Были убитые и раненые. Итальянская цензура тщательно просеивала все сообщения, и в газетах появлялась лишь куцая информация об «отдельных случаях хулиганства, провоцируемых безответственными анархистами, не поддерживаемыми населением».

Австрийские газеты установили фамилии и адреса убитых на улицах и собрали мельчайшие подробности событий, которым мог поверить любой житель Турина или соседних округов Пьемонта.

На основе этих данных были умело сфабрикованы номера нескольких известнейших итальянских газет. Напечатанные в Австрии, эти газеты представляли собой точное воспроизведение подлинника, причем на первой странице под кричащими заголовками помещались сообщения о недавних столкновениях и кровопролитиях в Турине. Особенно крупным шрифтом были напечатаны списки убитых и раненых — те самые списки, публиковать которые итальянские власти запретили.

Едкие и откровенные редакционные статьи усиливали в читателях впечатление, что в итальянском тылу царит полная анархия.

Тут же печатались сообщения о революции в России, о том, что русские солдаты отказываются стрелять в немецких и массами дезертируют с фронта. Естественно, не забыли и недавние французские события, когда целые полки не желали повиноваться своим командирам.

События эти искусно драматизировались, подавались доступным солдатам языком и, надо отдать должное австрийским спецслужбам, были сфабрикованы талантливо. Не случайно к изготовлению газет были привлечены видные журналисты того времени.

Во всей итальянской армии не было лучших солдат, чем пьемонтцы; они входили в состав ударных частей и обороняли ключевые позиции итальянского фронта, именно те, которые германо-австрийские войска должны были захватить в первую очередь. И вот австрийские военные аэропланы начали сбрасывать на вражеские позиции целые пачки «свежих итальянских газет», отпечатанных в австрийских типографиях и содержащих известия, способные подорвать моральный дух любого, даже наиболее стойкого солдата. Для большей убедительности австрийская разведка проставляла на газетах не самые свежие даты; тем самым создавалось впечатление, что газеты вышли в Италии, а в Австрию привезены контрабандно.

Солдаты вырывали газеты друг у друга из рук, искали в списках убитых и раненых фамилии друзей и родственников, которых при больших итальянских семьях было нетрудно найти, плакали, возмущались, втыкали штыки в землю.

Эффект активной операции австрийской разведки был потрясающим и превзошел все ожидания. К 23 октября возмущение в итальянских частях достигло предела, а на следующее утро после четырехчасовой бомбежки и часовой артподготовки 14-я германская армия генерала Отто фон Белова перешла в наступление. Итальянцы почти не оказывали сопротивления. Фронт был прорван на протяжении 30 километров. Итальянские войска были разгромлены и стремительно отступали. Лишь прибытие английских и французских резервных дивизий позволило к 10 ноября стабилизировать фронт на реке Пьяве, в 60 километрах от первоначальной позиции.

«Битва при Капоретто» вошла в историю мировых сражений как одно из самых позорных поражений обороняющейся армии. Итальянская армия потеряла 10000 убитыми, 30000 ранеными (вроде бы и немного), но 265000 пленными и 300000 дезертирами — цифры небывалые! Была потеряна половина всей артиллерии, 22 авиационных парка и много другого имущества.

А как же поступили с генералами, столь позорно проигравшими сражение?

Начальник Генштаба Кардона 8 ноября 1917 года был уволен с должности и назначен членом Верховного военного совета союзников в Версале. В сентябре 1918 года он вышел в отставку в чине генерал-лейтенанта. С приходом к власти Бенито Муссолини в 1922 году был возвращен из отставки в чине, генерала Армии, а в 1923 году произведен в маршалы Италии.

Генералу Луиджи Капелло, после того как его армия была полностью разгромлена и расформирована, было поручено формирование новой армии. Но «карающая рука закона» все же настигла его: в марте 1918 года он был снят с поста, а после войны отдан под суд и разжалован. После этого благополучно дожил до 1941 года.

«ЭЛЬЗАССКАЯ ХИТРОСТЬ»

Американская разведслужба во время Первой мировой войны, начав почти с нуля, вскоре разрослась и превратилась в мощное подразделение штаба экспедиционной армии США в Европе. Если после объявления войны Германии главнокомандующий экспедиционной армией генерал Першинг отправился во Францию, увозя с собой трех офицеров разведки, составлявших всю разведслужбу, то через 16 месяцев в одной лишь Франции находилось 287 офицеров разведки, помимо прикомандированных к штабам, помимо тысяч офицеров и солдат, находившихся в частях, и сотен агентов, действовавших за линией фронта. Во главе разведки был поставлен генерал Нолан.

Одной из лучших акций разведывательного отдела американского штаба стала операция, названная «эльзасская хитрость». Заключалась она в следующем.

Американцы в августе 1918 года готовились к большому наступлению в Аргоннах у Сан-Миеля, а затем в районе Мааса. Военная разведка, во взаимодействии с командованием, решила отвлечь внимание немцев на другой участок фронта. До немцев разными способами стали доводить сведения о готовившемся наступлении на Эльзас; это наступление якобы должно было быть доведено до Рейна.

Командир 6-го корпуса генерал-майор Омар Бэнди и его начальник штаба бригадный генерал Брайант Н. Уэллс с офицерами штаба прибыли в Бельфор во французском Эльзасе, где открыто обосновались на главной квартире для разработки мнимого наступления; тем временем взводы, выделенные из семи американских дивизий, разместились во французских траншеях почти на виду у немцев.

Один из участников «хитрости», полковник Конджер, написал генералу Першингу письмо, в котором излагал план мнимого, наступления в Эльзасе, прибавив, что ему не хватает только одобрения главнокомандующего. Черновик письма он выбросил в корзину для бумаг в своей комнате в отеле Бельфора, кишевшем шпионами, и вышел из комнаты. Когда он вернулся, корзина была пуста.

Другой участник операции, капитан Адамс, подобрав помещение для штаба генерала Бэнди, пригласил с полдюжины любезных бельфорских дам, угостил их вином, достаточно выпил сам в оправдание своей болтливости и на превосходном французском и немецком языках похвастал большим наступлением, подготавливаемым американцами. Значительное число бельфорских дам подозревалось в шпионаже в пользу немцев или, во всяком случае, в том, что они не будут держать при себе «доверенную им тайну».

Подполковник Брукс начал с того, что приготовил квартиры для 25 американских журналистов, приезд которых в Бельфор ожидался в ближайшее время, и осведомился о возможности почтовой и телеграфной связи из Бельфора ввиду скорой необходимости отправки большого количества корреспонденции.

Бельфор располагался менее чем в 40 километрах от швейцарской границы. Еще более удобным местом для распространения ложных сведений был Берн. Там действовали многочисленные германские агенты, и сведения оттуда направлялись в германский генштаб в Спа и в Берлин. Об этом напомнили резиденту американской секретной службы в Берне.

— Американцы, — сказали ему, — собираются предпринять большое наступление в Эльзасе. Это, вероятно, заинтересует германскую разведку. Немцам надо «помочь».

Резидент поручил это дело своим надежным агентам, которые уже подозревались немцами в разведывательной работе. Через несколько дней он стал получать донесения следующего характера: «М. и Н., которых подозревают в том, что они являются американскими агентами, побывали во всех библиотеках, у всех книготорговцев Берна в поисках сведений об Эльзасе. Они интересовались географическими и топографическими подробностями, железными и шоссейными дорогами. Они готовы покупать книги и карты и предлагают хорошую цену за то, чтобы библиотеки не возражали против такого нарушения законов нейтралитета». Аналогичные сообщения получал и немецкий резидент.

Географические и топографические подробности, сведения о железных и шоссейных дорогах — это было именно то, что должна знать готовящаяся к наступлению армия. Резидент немецкой разведки передал полученные сведения своему специалисту по шифрам со словами: «Пошлите их немедленно в Берлин». После этого провел инструктаж своей агентуры, среди которой была лучшая из его агентесс по кличке «Беладонна» (история не сохранила ее подлинного имени).

Она была женщиной, богато одаренной природой для роли «вампира», работала в первоклассном бернском отеле, ее жертвами становились дипломаты и офицеры союзных и нейтральных государств. На этот раз ей удалось завлечь в свои сети статного американского офицера. Под влиянием выпитого мартини с добавлением снотворного он крепко уснул, и она вытащила из его внутреннего кармана конверт. В отеле имелась специальная комната, где за считанные минуты конверт был вскрыт, его содержимое сфотографировано, а затем он снова был запечатан и возвращен в карман владельца. «Беладонна» и ее начальник праздновали небывалую удачу: в конверте содержался приказ начальника американской разведки генерала Нолана своему резиденту в Берне прислать к нему немедленно всех находящихся у него на службе людей, бывавших в Эльзасе или знавших страну и говоривших на эльзасском наречии. Это означало, что офицеры разведки нужны для армии вторжения. (Правда, не меньшую радость испытывали офицер-"гуляка" и его начальник.)

Доказательств о намерениях американцев теперь было более чем достаточно. Во всяком случае несомненно, что немцы клюнули на приманку. Они перебросили в Эльзас новые войска и приняли различные меры, свидетельствовавшие о том, что они ожидают наступление с той стороны, откуда оно так никогда и не состоялось. Это подтвердили не только показания германских пленных, взятых позже, но и признания, которые после перемирия немецкие офицеры делали офицерам американской разведки.

Еще до начала наступления американская разведслужба получила подтверждение того, что «эльзасская хитрость» удалась. У французов была женщина-агентесса, владелица замка, расположенного в горах Эльзаса по ту сторону границы. В ясную погоду с вершины Гартсманвейлеркопф в сильный бинокль можно было разглядеть не только замок, но и развешанное на балконе для просушки белье. Оно развешивалось в определенном условном подборе и порядке. Таким образом французы узнали, что немцы перебросили из Мюльгаузена одну дивизию и расположили ее в тылу траншей, против которых, как предполагалось, должно было начаться американское наступление. Из других источников американцы узнали, что 13 августа 1918 года в этом районе была объявлена всеобщая тревога, что госпитали и банковские ценности были эвакуированы на другую сторону Рейна, а правительственные чиновники готовились к бегству.

Наступление же развернулось совсем в другом месте.

ЭЙФЕЛЕВА БАШНЯ НА СЛУЖБЕ РАЗВЕДКИ

Накануне Первой мировой войны французам удалось вскрыть военные и дипломатические шифры Германии и Италии. Французская военная криптографическая служба (Комиссия по военным шифрам) под руководством Франсуа Картье имела возможность читать германские шифрорадиограммы, которыми немцы обменивались во время маневров. Кроме того, агентура, дезертиры из германской армии и лица, завербованные в Иностранный легион, постоянно снабжали комиссию информацией.

Таким образом, Франция оказалась лучше остальных держав подготовленной к радиовойне.

В начале войны французские радиостанции перехвата находились лишь в трех специальных пунктах и в больших крепостях. К тому же немцы на своей территории пользовались телеграфными линиями. Поэтому материала для дешифровки было немного. Но когда немцы вторглись на французскую территорию, им пришлось перейти на радиосвязь, и возможности радиоперехвата возросли. А когда к пунктам перехвата добавилась Эйфелева башня, они стали почти безграничными. Немецкие радиограммы ложились на стол Картье почти одновременно с тем, как они докладывались германским генералам. Более 100 миллионов слов перехватили за годы войны сотрудники Комиссии.

По характеру и частоте переговоров, даже не расшифровывая их, научились различать рода и боевые порядки войск, уровни штабов, подготовку противника к наступательным действиям и т.д. Но, естественно, значительно больше информации давала расшифровка радиопередач.

Был, например, вскрыт шифр немецких подводных лодок. Вскоре радиопеленгаторы засекли передачи шпионской немецкой радиостанции, разместившейся в городе Науне на берегу Средиземного моря. Она сообщала немецким подводным лодкам маршруты и время выхода французских судов из Марселя. Не составляло особого труда найти и обезвредить эту радиостанцию. Но французы поступили иначе. После перехвата шпионских шифротелеграмм их направляли для расшифровки, на что требовалось не более часа. Затем их содержание сообщалось начальнику марсельского порта. У него оставалось время, чтобы изменить расписание рейсов и ввести немцев в заблуждение. Судам, которые уже вышли в море, давали распоряжение об изменении курса.

Своими достижениями французы делились с главным союзником — Великобританией, отправляя туда многие из вскрытых кодов Германии. Однако англичане не всегда отвечали взаимностью. Был случай, когда, имея возможность предупредить французов об угрозе торпедирования их катера, англичане не сделали этого, а руководитель военно-морской разведки Холл заявил: «Лучше потерять корабль, чем рисковать тем, что о существовании нашей крипто-аналитической службы стало бы известно немцам».

Угроза провала всегда существовала для работников криптографической службы. Например, благодаря дешифровке немецких переговоров французы узнали о предстоящем визите в город Тилт (Бельгия) кайзера Вильгельма и организовали бомбежку как раз в момент прибытия кайзера. Об этом событии известила французская газета «Матэн», не забыв упомянуть и об источнике информации. Это был удар по своим, удар ниже пояса. Немцы моментально перешли на новую шифросистему. Только из-за небрежности немецких шифровальщиков систему удалось вскрыть всего через месяц.

Вообще, немецкие связисты далеко не всегда были скрупулезны в исполнении своих обязанностей. В первые месяцы войны, опьяненные легкими победами и утомленные однообразной работой по зашифровке, они начали передавать многие сообщения частично открытым текстом. Иногда французы специально провоцировали их, якобы готовясь перейти в контрнаступление, чтобы немцы включали в открытые тексты необходимые французским криптоаналитикам слова. Часто связисты ленились менять стереотипные фразы вроде «ночь прошла спокойно», «потерь нет» и т.п. В качестве проверочных сообщений немцы, вводя в действие новую шифросистему, нередко использовали одну и ту же пословицу: «Ранней пташке достается червяк», аналогичную нашей: «Кто рано встает, тому Бог подает». Все это лило воду на мельницу французских криптоаналитиков.

Комиссия оказывала помощь МИДу в чтении дипломатической шифропереписки на линии Берлин — Мадрид. Именно в результате радиоперехватов французские спецслужбы узнали о немецком агенте H-21, легендарной Мата Хари. Как известно, она была арестована, судима и расстреляна 15 октября 1917 года, хотя достоверных данных, оправдывающих столь суровый приговор, у суда не было…

Самым большим достижением французских дешифровальщиков стало предупреждение командования о «последнем решительном» наступлении немцев на западном фронте, которое они развернули 7 июня 1918 года. Французы сумели вовремя перестроить резервы, и немецкое наступление захлебнулось. До конца войны оставалось пять месяцев, и немцы так и не смогли оправиться от своего провала.

ЛЕТИТЕ, ГОЛУБИ…

Во время позиционной войны на Западе в 1914—1918 годах линия фронта была столь плотной, что пересечь сплошную полосу окопов разведчики практически не могли. Поэтому французские разведки забрасывали своих агентов в немецкий тыл либо через нейтральные страны (Швеция, Швейцария, Дания), либо через не оккупированную немцами Голландию, хотя ее граница с оккупированной Бельгией тоже тщательно охранялась. А именно Бельгия больше всего интересовала военную разведку союзников.

Стремительнее развитие авиации и мастерства пилотирования позволили начать заброску агентов с помощью самолетов, которые высаживали их, а затем в назначенный срок прилетали за ними. Но и зенитчики, и контрразведчики немцев действовали достаточно умело, и от этого способа заброски агентуры в массовом порядке пришлось отказаться. Тогда приступили к заброске на парашютах. Агента спускали совершенно бесшумно, в той местности, где он постоянно жил.

Но основное в разведке — связь. Донесения надо было доставлять туда, где их ждут, а главное — вовремя. У французской разведки родился план грандиозной операции по использованию для этой цели почтовых голубей. Обученные обращению с почтовыми голубями агенты брали с собой до шести штук, а затем отпускали по одному со срочными донесениями. После отправки последнего голубя агенту приходилось изворачиваться на свой страх и риск. Он или попадал в лапы к немцам, или окольными путями пробирался в Голландию.

Но началось и «безадресное» использование голубей. Самолеты сбрасывали их в большом количестве. Для этого использовали небольшие корзинки, вмещавшие пару голубей; прикрепленные к шелковым парашютикам, они плавно опускались на землю. В каждую корзинку, помимо корма для птиц, вкладывали письменные указания, как обращаться с ними, вопросники для заполнения, образчики существенно важных сведений, французские деньги и всегда — листовки и брошюры, призывы к жителям оккупированных районов собирать и передавать сведения. Это были пламенные воззвания к патриотизму людей, испытывающих нищету голод и унижения со стороны немецких оккупантов.

Вот образец такого обращения:

"Сопротивление немцев резко ослабляется атаками союзников, которые уже освободили часть французской земли. Для продолжения своего наступления союзники должны быть хорошо осведомлены о расположении неприятеля и о его намерениях. Ваш долг как патриотов, находящихся среди неприятельских войск, оказать эту услугу союзникам.

Вам, быть может, придется рискнуть жизнью; но подумайте о союзных солдатах, которые так доблестно сражаются и жертвуют жизнью во имя вашей свободы. Присылкой сведений вы окажете своему отечеству неоценимую услугу и поможете приблизить конец войны.

Мы сумеем вознаградить вас, когда наступит мир, а у вас навсегда останется сознание того, что вы действовали как добрый патриот. Немцам не удастся сломить мощь союзников. Они не смогут помешать нам добиться победы и навсегда уничтожить этот подлый народ, являющийся врагом рода человеческого".

О масштабах проведенной операции свидетельствуют такие факты, что в местах весьма отдаленных от линии фронта, немецкая контрразведка нашла множество корзинок с мертвыми голубями. В тылу только одной немецкой части были найдены в декабре 1917 года 63 корзинки с голубями, в январе 1918 года — 41 корзинка, в мае — 45. Но это была лишь ничтожная часть общего числа корзинок, сброшенных самолетами союзников. Голуби непрерывно летали над фронтом. И хотя попасть в летящего голубя может лишь очень меткий стрелок, все же немецким снайперам это удавалось неоднократно. Франция потеряла убитыми 20 тысяч голубей. И во всех случаях немцы утверждали, что голуби несли донесения большой военной ценности.

Эту систему сбора информации, носившую как будто стихийный характер союзники продолжали расширять до самого конца войны. Голубей забрасывали не только с самолетов, но и с помощью небольших воздушных шаров, снабженных оригинальным механизмом для отстегивания корзин с голубями. К шару прикреплялся небольшой деревянный крест, на концах которого висело по корзинке с голубями. В центре креста помещался ящик с элементарным часовым механизмом. Когда механизм срабатывал, парашюты с корзинками отстегивались, а из оболочки шара выпускался газ. На каждом шаре имелась надпись: «Это немецкий шар. Его можно уничтожить». Потом стали использовать фитиль — он поджигал шар после того, как корзины с голубями отделялись от креста.

На головы жителей местностей, расположенных за германской линией фронта, листовки сыпались непрерывно. Призывавшие к сотрудничеству с разведкой, они часто начинались словами: «Внимание! Добрый ли ты патриот? Хочешь ли ты помочь союзникам побить врага? Да!»… Далее шла инструкция, и заканчивалось воззвание словами: «Терпение и мужество! Да здравствует Франция! Да здравствует Бельгия! Да здравствуют союзники! За нашу Родину!»

Зимой 1918 года клетки с голубями сбрасывались даже в самых отдаленных пунктах Эльзаса и Лотарингии.

В одном из воззваний говорилось: «К каждому патриоту Лотарингии! Доставив просимые нами сведения, ты окажешь неоценимую услугу и приблизишь конец войны. Когда наступит мир, мы сумеем наградить тебя, и ты сможешь гордиться тем, что действовал как добрый патриот!»

Видимо, упоминание о награде в обращении к жителям Лотарингии делалось с учетом их меркантильности и прагматизма, известных во всей Франции.

Немецкая контрразведка постоянно сурово карала тех, кто незаконно владел голубями. Свидетельством этому служит объявление, вывешенное еще 1 сентября 1915 года на севере Франции:

"Важное предупреждение

Шахтер Поль Бюзьен из Льевена расстрелян 23 августа, на основании приговора военного совета, за хранение почтовых голубей.

В этой связи командующий армией обращается к гражданскому населению со следующим заявлением:

1. Тот, кто будет держать почтовых голубей, будет расстрелян.

2. Такое же наказание ожидает того, кто, обнаружив почтовых голубей или что иное, а также листовки неважно какого содержания, сброшенные с воздуха, будет их прятать или хранить, вместо того чтобы немедленно передать в руки ближайшего немецкого командования.

3. В случае, если будут иметь место смягчающие вину обстоятельства, наказанием может стать пожизненная каторга или лишение свободы сроком от 10 до 15 лет.

4. Всякие попытки провокации и пособничества тоже повлекут наказание".

Несмотря на все эти угрозы, бельгийские и французские патриоты не отказывались от широкого использования голубей.

После Первой мировой войны французские спецслужбы продолжали применять для связи голубиную почту. Они делали это в 1920—1930-х годах и даже во время Второй мировой войны. Долгие годы надзор за голубеводством осуществлялся во Франции министерствами обороны и внутренних дел. Он был отменен лишь в 1992 году.

ДРАМЫ СКАПА-ФЛОУ

Бухта Скапа-Флоу на Оркнейских островах у берегов Шотландии на протяжении первой половины XX века была ареной особо ожесточенного противостояния разведок и флотов Великобритании и Германии.

За несколько лет до начала Первой мировой войны в Англию было направлено несколько десятков немецких агентов. Накануне начала военных действий, в последнюю неделю июля 1914 года, их было 26. Среди них — резидент Штейнхауэр. Бывший частный детектив, служивший в американском агентстве Пинкертона и приобретший там некоторый опыт, Штейнхауэр обнаруживал тягу к сорению деньгами и к переодеваниям. Он ничего не смыслил ни в военной, ни в морской разведке, но был прирожденным шпиком, стяжавшим себе репутацию сносного сыщика. Человек он был настойчивый, подвижный, беззастенчивый. Перед войной он только что вернулся из Бельгии, где отдыхал на приморском курорте, выдавая это за «выполнение особо секретных заданий». Но он предчувствовал приближение войны и сразу же стал навещать своих агентов, которые не принимали всерьез его предсказаний о неизбежности войны. Прибыв на встречу с неким Кронауэром, Штейнхауэр, всегда искусный в контршпионаже, легко обнаружил полицейскую засаду. Ему удалось скрыться, вывернув наизнанку свое «двойное» пальто и применив другие средства маскировки. Он облегчил свою совесть тем, что послал Кронауэру и некоторым другим агентам шифрованное распоряжение готовиться к военным действиям.

Буквально за несколько дней до начала войны Штейнхауэр получил приказ съездить на север и обследовать возможные военные базы британского Большого флота. Переодевшись рыбаком и обманув приятеля, шотландского удильщика, Штейнхауэр отправился в Скапа-Флоу. Ловя здесь рыбу при помощи лески, имевшей узелки, он сделал промеры глубины и смог утвердительно ответить на вопрос германского морского министерства: могут ли крупные броненосцы британского флота базироваться на Скапа-Флоу.

Самым странным в этой миссии Штейнхауэра представляется то, что германское морское министерство так недопустимо долго медлило с обследованием бухты Скапа-Флоу. Еще в 1909 году германский и английский флоты начали готовиться к смертельной схватке. Но германская разведка почему-то ждала наступления «настоящего дня», иначе говоря, того дня, когда война в Северном море станет почти свершившимся фактом. Только теперь Штейнхауэр был отправлен обследовать естественную и почти неприступную базу Большого флота, который как раз тогда был мобилизован в ответ на сухопутные и морские приготовления Германии.

Выполнив задание, Штейнхауэр благополучно вернулся в Германию.

Прошли четыре года Первой мировой войны. Британский флот базировался в бухте Скапа-Флоу и ни разу не подвергся нападению немцев. В ноябре 1918 года капитуляцией Германии закончилась война, после чего, по приказу Союзного командования, весь германский военно-морской флот был разоружен и заперт в бухте Скапа-Флоу. Его ожидала печальная участь: быть разделенным между странами-победительницами.

Немецкие моряки с тоской наблюдали за тем, как будущие «покупатели», словно барышники на лошадиной ярмарке, осматривают и «ощупывают» их боевые корабли. Итальянцы, французы, японцы, даже греки и бразильцы собирались наложить лапу на спустивший свой флаг германский флот. У какого моряка не заноет сердце при виде такой картины?! И тогда немецкие офицеры решили: не бывать этому! В один прекрасный день, по приказу командующего эскадры, согласованному с экипажами всех кораблей, флаги были подняты, кингстоны открыты и в течение двух часов германский военно-морской флот оказался на дне бухты Скапа-Флоу, не доставшись никому!

Впоследствии часть кораблей была поднята, а несколько из них остались лежать в проливе Керкезунд на восточных подступах к бухте Скапа-Флоу. Специалисты Британского адмиралтейства решили, что эти суда являются надежной защитой от нападения на бухту с востока. Но они ошиблись. Корабли еще сослужили службу своим бывшим хозяевам.

За 15 лет до начала Второй мировой войны началась подготовка операции, которая в нужный момент длилась всего 15 минут.

Альфред Веринг был капитаном германского военно-морского флота, свидетелем и участником драмы 1919 года в Скапа-Флоу, и его, как и многих немецких офицеров, никогда не покидала мысль о реванше. После Первой мировой войны он работал в военном управлении секретной службы. По ее заданию стал коммивояжером немецкого часового завода, основательно изучив профессию часовщика в Швейцарии. В 1927 году под именем Альберта Эртеля он со шведским паспортом осел в Англии. По другим данным, его настоящее имя было Курт фон Мюллер, а ложное Иоахим ван Шулерман, и он выдавал себя за голландца. Добропорядочный, скромный и законопослушный мастеровой в 1932 году получил английское подданство. Вскоре после этого открыл небольшую ювелирную лавочку в Керкуолле, на Оркнейских островах, около Скапа-Флоу. Время от времени Эртель посылал в Берлин сообщения о передвижениях английского флота в метрополии. Занимаясь рыбной ловлей, проверил данные Штейнхауэра о глубинах и подтвердил их. Завел связи среди английских моряков, которые заходили к нему полакомиться его уловом, распить бутылочку шотландского виски и поболтать о службе. В ювелирной лавочке часто можно было услышать разговоры жен морских офицеров, делящихся новостями, тоже небезынтересными для разведчика.

Когда началась Вторая мировая война, Альберта Эртеля, верноподданного его величества, никто не тронул, и он продолжал работать.

В начале октября 1939 года он переслал сообщение о том, что восточные подступы к Скапа-Флоу через Керкезунд не прикрывались противолодочными сетями, а защищались лишь корпусами потопленных немецких судов, лежавших друг от друга на довольно значительном расстоянии. По получении этого сообщения капитан цур зее Дениц приказал командиру подводной лодки U-47 лейтенанту Гюнтеру Прину атаковать английские военные корабли в Скапа-Флоу.

Прин немедленно взял курс на Оркнейские острова. Ночью 14 октября он осторожно пробрался через заграждения, подробно описанные Эртелем, во внутренний бассейн. Между затонувшими кораблями оставалось так мало свободного пространства, что от командира подводной лодки требовалось исключительное искусство кораблевождения и отличный глазомер, чтобы суметь проскользнуть в эту щель.

Среди других военных кораблей в бухте находился и линкор «Ройял Оук». Прин провел две торпедные атаки по двум английским кораблям, стоявшим на якоре. На линкоре «Ройял Оук» произошел сильный взрыв, и он затонул вместе с 186 членами команды (по другим данным — погибло 834 человека). Уничтоженный корабль имел водоизмещение почти 31000 тонн и был вооружен восемью 380-миллиметровыми и двенадцатью 150-миллиметровыми орудиями.

Достигнув такого выдающегося успеха в самой «пасти льва», Прин благополучно ушел в открытое море тем же путем, по которому проник в гавань. (По другой версии, Эртель на небольшой шлюпке, ускользнув от береговой охраны, пробрался к той самой подводной лодке, находившейся в 6 милях от Скапа-Флоу, и лично возглавил торпедную атаку.) Вальтер Шелленберг по этому поводу писал: «Потопление этого линкора заняло менее 15 минут, но потребовалось 15 лет терпеливой и усердной работы Альфреда Веринга для того, чтобы заложить необходимое основание для этой в высшей степени успешной операции».

МЕЖДУ ПЕРВОЙ И ВТОРОЙ МИРОВЫМИ ВОЙНАМИ

ВЧК ПРОТИВ ИНОСТРАННЫХ ЗАГОВОРЩИКОВ

20 декабря 1917 года была создана Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Ее возглавил опытный революционер и конспиратор, один из непосредственных руководителей Октябрьского вооруженного восстания, Ф.Э. Дзержинский. Сам не раз подвергавшийся репрессиям и прошедший школу тюрем, он возглавил орган, который, по определению В.И. Ленина, знал бы каждый шаг заговорщиков и мог бы «репрессией беспощадной, быстрой, немедленной, опирающейся на сочувствие рабочих и крестьян» пресечь все происки контрреволюции.

В годы иностранной военной интервенции и Гражданской войны органы ВЧК раскрыли и ликвидировали около пятисот малых и крупных контрреволюционных организаций и заговоров, в том числе заговор Локкарта — Дью Клинтон Пула и Дюкса. Первый из них носил еще одно название: «Заговор послов», так как в нем приняли участие послы: США — восьмидесятилетний банкир Френсис; Франции — Нуланс; руководители американской, французской и итальянской военных миссий; французский, английский и американский генеральные консулы в Москве; руководитель миссии Красного Креста США и другие лица.

Роберт Брюс Локкарт с 1912 до сентября 1917 года был генеральным консулом в Москве, совмещая эту должность с занятием разведкой, затем его отозвали в Лондон, а в январе 1918 года он снова в России, уже без определенной «крыши», но с дипломатическими привилегиями. Перед ним была поставлена задачу установить неофициальные отношения с Советским правительством и, обещая широкую военную и материальную помощь, попытаться убедить его продолжать войну с Германией. Вторая задача, поставленная перед Локкартом, заключалась в том, чтобы он возглавил подготовлявшийся антисоветский заговор.

Опытный американский разведчик Дью Клинтон Пул был направлен из Вашингтона в Новочеркасск для установления непосредственной связи с генералом Калединым. После подавления мятежа его назначили генеральным консулом в Москве. Поскольку послы США и Франции находились в Вологде, куда был эвакуирован дипкорпус, все заботы по организации заговора приняли на себя Локкарт и Дью Клинтон Пул, а также прибывший вскоре и активно взявшийся за дело знаменитый международный шпион Сидней Рейли, в ту пору агент английской разведки.

Через Локкарта и Рейли английская разведка оказывала широкую финансовую помощь всем подпольным организациям, ориентировавшимся на союзников и очень нуждавшимся в деньгах. Шпионская сеть в свою очередь снабжала заговорщиков данными о московском гарнизоне, о новых формированиях Красной армии и т.д.

Первый удар по планам заговорщиков чекисты нанесли в ночь на 31 мая 1918 года, когда в Москве были арестованы некоторые участники савинковского «Союза защиты родины и свободы» — военной силы, на которую рассчитывали Локкарт и Пул. Правда, главарям — самому Савинкову и начальнику штаба полковнику Перхурову — удалось укрыться в Казани, куда был перенесен центр этого «Союза». Но Казань от Москвы далеко, к тому же и последние надежды на «Союз» рухнули, когда были подавлены мятежи, поднятые им в Муроме (8 июля) и в Ярославле (22 июля). Теперь надо было искать пособников в Москве.

Летом 1918 года Ф.Э. Дзержинский лично поручил небольшой группе чекистов проникнуть в одну из контрреволюционных организаций в Петрограде и выйти на тех, кто держал в своих руках нити заговора. Участники группы действовали под вымышленными именами, в частности молодой чекист Ян Буйкис, бывший подпоручик 8-го Вольмарского латышского полка, — под фамилией Шмидхен. С ним в паре работал другой латышский стрелок, Спрогис.

Две недели ходили разведчики по Петрограду, знакомились с бывшими офицерами и чиновниками, водили многих в ресторан, вызывая на откровенность, а организацию все же не нащупали. Вернувшись в Москву, доложили о неудаче Дзержинскому, но тот приказал им вернуться в Петроград и продолжать поиски. И однажды им повезло.

В морском клубе они познакомились, а затем близко сошлись с офицерами, руководителями контрреволюционной организации. Постепенно вошли к ним в доверие. И через два месяца чекистам заявили, что для пользы дела они должны познакомиться с морским атташе английского посольства Кроми. Он был ближайшим помощником Локкарта, но любил подчеркивать, что остался в Петрограде с благородной целью: спасти русский флот от захвата немцами.

На первой же встрече Кроми познакомил чекистов с Сиднеем Рейли; англичане настойчиво рекомендовали Шмидхену выехать в Москву и представиться Локкарту. Кроми вручил ему закрытый пакет с рекомендательным письмом. На следующий день Шмидхен и Спрогис были в Москве, а письмо лежало на столе у Дзержинского. Утром следующего дня чекисты явились к Локкарту. Письмо у него не вызвало сомнений, в нем упоминались детали, известные только ему и Кроми.

Шмидхен представился как бывший офицер, имеющий связь с латышскими стрелками и знающий их настроения: часть из них разочаровалась в советской власти и при первой же возможности готова перейти на сторону союзников.

После нескольких встреч, в ходе которых Локкарт проверял Шмидхена, он попросил Яна познакомить его с надежным человеком, занимающим командную должность в одной из латышских частей. Таким «надежным» человеком, по рекомендации Ф.Э. Дзержинского, стал Эдуард Петрович Берзинь, командир Латышского особого дивизиона, которому в то время была поручена охрана Кремля. Шмидхен свел Локкарта с Берзинем, и они стали встречаться самостоятельно. Теперь все зависело от мастерства Берзиня, его умения представить себя сторонником заговорщиков.

Одновременно с этим Шмидхен высказался за то, чтобы Локкарт вошел в прямой контакт с генералом Пулем, командовавшим войсками союзников в Архангельске (не путать с Дью Пулом), и обсудил с ним условия перехода на сторону союзников группы латышских стрелков на Архангельском фронте. Чекисты при этом исходили из того, что Локкарт, не имевший возможности лично встретиться с Пулем, поручит это Шмидхену и даст ему рекомендательное письмо. Так и случилось. На очередной встрече Локкарт вручил Шмидхену такое письмо, предварительно узнав его подлинное имя и вписав в текст. И Локкарт, и Кроми знали, что Шмидхен известен контрреволюционному подполью, и высоко ценили его в качестве конспиратора.

23 августа в помещении американского генерального консульства в Москве состоялось очередное совещание участников «заговора Локкарта». Председательствовал французский консул Гренар. Англичан представляли Рейли и Хилл. Американцев — генеральный консул Пул и представитель американских фирм в России Каламатиано. Присутствовал и французский разведчик, капитан 2-го ранга, Вертамон. Это был активный участник заговора, имевший больше всего надежных людей в Москве. В апреле 1918 года он уже проявил себя — уничтожил хлебные запасы, предназначенные для Германии, на элеваторах Украины.

Сидней Рейли (по поручению Локкарта) сообщил собравшимся, что подкупил за два миллиона рублей Берзиня — начальника кремлевской охраны. План Рейли заключался в следующем: 28 августа в Большом театре должно состояться чрезвычайное заседание ЦК партии большевиков (заседание потом было перенесено на 6 сентября). Охрану здания, как обычно, должны были нести латышские стрелки. Предполагалось, что с помощью Берзиня Рейли и его подручные арестуют членов ЦК, затем расстреляют Ленина, а других руководителей Советского государства отправят в тюрьму. Представителям союзников, присутствующим на совещании, было предложено, используя свои возможности, оказать содействие заговору путем шпионажа, распространения слухов, организации взрывов важных железнодорожных мостов вокруг Москвы и Петрограда, чтобы отрезать Советское правительство от всякой помощи из других районов.

30 августа 1918 года эсеры совершили покушение на В.И. Ленина. В тот же день в Петрограде был убит М.С. Урицкий. Следы преступления вели в здание английского посольства. Вечером 31 августа сотрудники ВЧК оцепили здание и попытались проникнуть в него. Кроми открыл огонь, убил одного из чекистов, а сам в завязавшейся перестрелке был убит.

В ночь на 1 сентября 1918 года в Москве большинство заговорщиков было арестовано. На конспиративной квартире задержали самого Локкарта. Но он предъявил дипломатический паспорт и был освобожден. В момент ареста ему удалось уничтожить записную книжку, где в закодированном виде имелся список сумм, затраченных на финансирование заговора.

Узнав о провале, некоторые главари заговора — Дью Пул и французский генконсул Гренар — укрылись в норвежской миссии. У ее ворот был задержан Каламатиано. Когда отвинтили набалдашник его массивной трости, то внутри обнаружили полость, в которой хранился шпионский шифр, расписки агентов, список агентурной сети из 32 человек. При обыске на его квартире была найдена добытая его агентами секретная информация.

В ноябре—декабре 1918 года заговорщики предстали перед судом Верховного революционного трибунала ВЦИК. В своем приговоре Трибунал признал установленной судебным следствием преступную деятельность дипломатических агентов Англии, Франции и США. Главных обвиняемых Локкарта, Гренара и Рейли, не явившихся на суд Трибунала, объявили вне закона. Шпионы Фриде и Каламатиано были приговорены к расстрелу, другие обвиняемые — к различным срокам тюремного заключения.

В кассационной жалобе защитники Каламатиано и Фриде обратились в Президиум ВЦИКа с просьбой смягчить меру наказания, причем высказали удивление, почему, мол, Шмидхен не привлечен к уголовной ответственности и избежал наказания.

Шмидхен, конечно, так и не оказался на скамье подсудимых. Ян Буйкис прожил долгую жизнь и покинул мир в 1970-х годах. Тогда же скончались Локкарт и Хилл. Каламатиано не расстреляли, только попугали, выпустив пули в воздух, и отправили через 3 года в Америку, где он и умер. Джордж Хилл в годы Второй мировой войны будет представлять в Москве службу МИ-6. Дью Пул станет экспертом госдепартамента по СССР, а во время «холодной войны» будет председателем Комитета свободной! Европы, финансируемого ЦРУ. Анри Вертамон доживет до 1963 года и погибнет под колесами грузовика. Судьба Фриде неизвестна.

Вскоре, после того как было закончено дело о заговоре Локкарта, возникло новое дело — о заговоре Поля Дюкса. Он был одним из активнейших сотрудников английской разведки, работал в России до 1917 года, ненадолго был отозван в Лондон. В ноябре 1918 года переброшен на советскую территорию, переодетый в крестьянскую одежду. Затем, снабженный поддельным удостоверением, превратился в сотрудника Петроградской ЧК Иосифа Аференко. С помощью своих связей легализовался и стал выдавать себя за английского социалиста, приехавшего в Советскую Россию якобы для сбора материалов с целью пропаганды в Англии необходимости признания Советской республики.

Дюкс поддерживал постоянную связь с резидентурой английской разведки, обосновавшейся в Териоках, на границе Финляндии и СССР. Он снабжал ее шпионской информацией, добываемой через свою прежнюю и вновь приобретенную агентуру в Петрограде.

За девятимесячное пребывание в Советской России Дюкс сумел сколотить разветвленную разведывательную и заговорщическую организацию. Руководимые Дюксом агенты из числа бывших офицеров проникали на ответственные должности в Красную армию и Военно-морской флот.

Самая активная деятельность Дюкса приходится на период похода Юденича на Петроград летом 1919 года. В числе агентов Дюкса к этому времени оказались люди, занимавшие высокие посты: начальник противовоздушной обороны Петрограда Лишин, инспектор артиллерии военного округа Лебедев, начальник оперативного отдела штаба Балтийского флота Эриксон и другие. Большинство из них были непосредственно завербованы ближайшим помощником Дюкса Бергом, начальником воздушных сил флота. В штабе Кронштадтской крепости и в порту на Дюкса работали начальник штаба Будкевич и помощник главного инженера порта Гринцай. Прямая связь с Юденичем поддерживалась через мичмана Рейтера, начальника радиостанции на острове Голодай.

При приближении войск Юденича агенты Дюкса устроили ряд вредительских и диверсионных актов: взрыв на Охтинском пороховом заводе, поджог склада взрывчатых веществ на станции Псков, неоднократно взрывали железнодорожные пути на линии Петроград — Псков. В автомобильном управлении 7-й армии действовала целая группа агентов во главе с Блером. Они провели в жизнь редкий по своей наглости план: объявили начальству, что вся автомобильная и мотоциклетная техника нуждается в срочном ремонте и замене частей и под этим предлогом разобрали на запчасти все автомашины и мотоциклы. Впоследствии Блер, старый английский агент, вспоминал: «…В течение 8 или 9 недель разрушительная работа была закончена, и к концу этого срока не осталось ни одной исправной машины, ни одного исправного мотоцикла. Все было обращено в горы частей, и никто не был способен вновь собрать разрушенные машины…»

Дюкс вошел в тесный контакт с подпольной антисоветской организацией «Национальный центр». Но летом 1919 года эта организация была раскрыта и разгромлена органами ВЧК. Во время обысков было обнаружено около 7 тысяч винтовок, до 150 тысяч патронов, револьверы, пулеметы; в одном из посольств обнаружили даже артиллерийское орудие. Был разоблачен и арестован ряд участников шпионской организации Дюкса, но сам он не был обнаружен. Он объединил не только притаившихся в Петрограде контрреволюционеров, но и шпионские группы других разведок. Для пересылки разведывательной информации командующему английской эскадрой, стоявшей в Финском заливе, адмиралу Коуэну, была организована секретная курьерская почта.

В тесном взаимодействии с Дюксом действовал ряд других шпионских групп и шпионов-одиночек. В конце августа ВЧК разоблачило несколько таких групп, в том числе и группу Блера, и вышла на Дюкса. Но опытный разведчик, раздобыв документы убитого красноармейца, сумел бежать в Латвию, перед этим возложив руководство организацией заговорщиков на ближайших помощников.

20 октября 1919 года заговорщики на своем совещании решили поднять в Петрограде мятеж по условному сигналу: 12 ударов в большой колокол Исаакиевского собора. Тогда же поступило указание Юденича о формировании нового «правительства».

Но план провалился: 2 и 4 ноября были задержаны курьеры, следовавшие со шпионскими донесениями к Юденичу. Один из них выдал Берга. Тот был немедленно арестован. В ходе допросов он рассказал о заговоре и его участниках. В конце ноября 1919 года организация «Национального центра» в Петрограде была полностью ликвидирована.

ЛИКВИДАЦИЯ «ТАЕЖНОГО ШТАБА»

Довольно широко известны операции советской разведки, проведенные на Западе. О них писали и ветераны разведки, и иностранные историки, и журналисты, и перебежчики.

Между тем еще в ходе Гражданской войны, а также после ее окончания советская разведка провела немало интересных и важных по своему значению операций на Дальнем Востоке. Среди них такие яркие, как приобретение знаменитого секретного документа — «Меморандума Танаки» (его полное название «Меморандум об основах позитивной политики в Маньчжурии и Монголии»). В меморандуме впервые заявлялись истинные поэтапные планы Японии по завоеванию мира: сначала Маньчжурия и Монголия, затем Китай, Индия, страны бассейна Тихого океана, Малой и Центральной Азии и, наконец, Европы. В качестве «программы национального развития Японии» выдвигалась необходимость «вновь скрестить мечи с Россией». Меморандум был опубликован во многих странах и вызвал большой международный резонанс. И хотя японцы открещивались от него, дальнейшие события 1930—1940-х годов подтвердили подлинность документа. В конце 1920-х годов были добыты и другие ценные материалы о планах японской военщины под названием «Оцу», «Хэй». Но мы расскажем еще об одной операции, проводившейся вскоре после Гражданской войны, когда обстановка на Дальнем Востоке была еще неустойчивой. В октябре 1922 года Красная Армия под командованием И.П. Уборевича освободила Спасск, Волочаевск и Хабаровск, а также Владивосток. Разрозненные остатки Белой армии отступили в Корею, Шанхай и Маньчжурию. Однако на территории Приморья и Дальнего Востока осела американская и японская агентура, продолжали активно действовать подпольные диверсионно-террористические формирования.

Больше года прошло со дня освобождения Дальнего Востока от интервентов, но обстановка в крае продолжала оставаться неспокойной. Активно действовали крупные, хорошо вооруженные отряды террористов, которые прятались в лесах и нападали на села, кооперативы, небольшие милицейские участки, транспорт, перевозивший деньги, почту и продовольствие, перерезали линии связи, взрывали мосты. В некоторых районах они чувствовали себя почти полновластными хозяевами. В этих выступлениях просматривались незримая руководящая рука и определенный «почерк». Однако от террористов, попадавших в плен, никак не удавалось добиться, кто их возглавлял. Лишь немногие из арестованных невнятно бормотали о каком-то «Таежном штабе». Но никто не знал, где этот штаб, кто им командует, как поддерживается связь между ним и подпольными формированиями.

Наконец захваченный в плен бывший белый офицер рассказал, что «Таежный штаб» действительно существует, хотя его точное расположение ему неизвестно. Удалось установить и одну важную деталь: штаб — не последняя инстанция. Все указания, деньги, оружие присылались из Харбина. Там и следовало искать руководящий центр подполья.

Харбин считался главным городом зоны КВЖД — Китайско-восточной железной дороги, находившейся под юрисдикцией России. Харбин называли столицей «Желтой России». Теперь здесь сосредоточились остатки колчаковской армии, войск атамана Семенова, барона Унгерна, Дитерихса, множество беженцев.

Эмиграция жила своей жизнью: богатые, успевшие вывезти свое добро или прихватить чужое, благоденствовали, бедные — бедствовали. Нищета, даже среди бывшего офицерства, была ужасающей. Не случайно харбинские тюрьмы заполнились русскими, а многие офицеры подались в наемники к китайским генералам, беспрерывно воевавшим между собой. В этой обстановке японцы искали среди русского офицерства людей, готовых служить им. В их числе оказались и профессиональные высокообразованные военные — генералы, полковники и боевая, готовая на любые рискованные действия, молодежь. Одни шли за деньги, других влекла идея «Белой России». Но о том, что все они работают на японцев, знала лишь небольшая группа людей, связанных с японской резидентурой, остальные считали, что служат монархическим силам.

В задачи создаваемых японцами формирований входили дестабилизация положения на Дальнем Востоке, его отрыв от России и, конечно же, сбор военной и политической информации.

Военный отдел Харбинского монархического центра возглавляли генерал Кузьмин и профессиональный контрразведчик, бывший представитель Императорской ставки в международном разведбюро в Париже, а затем начальник Особого отдела армии Верховного правителя России А.В. Колчака, полковник Жадвоин, «спонсором» которого являлся японский резидент Такаяма.

Только что созданная резидентура советской разведки в Харбине получила задание осуществить «агентурное проникновение» в этот отдел с целью получения секретной информации о его деятельности.

Вскоре разведчики убедились, что со стороны к Военному отделу не подступиться. Пришлось искать человека, уже работающего там. С большим трудом чекистам удалось приобрести надежного помощника — Сомова, однако он не имел доступа к оперативным планам отдела. Приобрести же агента в руководящем звене казалось делом неосуществимым, так как там все люди были проверенные, закаленные в боях с большевистской властью, Красной армией.

И все же поиски подходящей кандидатуры продолжались. От Сомова узнали, что есть в отделе некий подполковник Сергей Михайлович Филиппов. Во время Гражданской войны служил у Колчака, считался опытным, знающим офицером, пользовался авторитетом как военный специалист, был в курсе всех операций. И еще одна деталь, за которую так и хотелось ухватиться, — Филиппов отрицательно относился к зверствам таежных банд, иногда сдерживал их активность, за что кое-кто из офицеров считал его чуть ли не «пособником» красных. Решили глубже изучить его и привлечь к сотрудничеству. Методы вербовки в те годы были не очень хитроумными, но нередко давали нужный эффект. Прежде всего привлекали тех, кто подавал заявления о возвращении на родину и своим трудом хотел заработать это право. А так как времена были суровые, то иной раз приемы применялись, как говорят, «жесткие». Например, намекали, что в случае отказа от сотрудничества могут пострадать родные, живущие в России.

Нуждавшихся в деньгах и не собиравшихся возвращаться вербовали, как правило, «втемную» от имени американской или японской разведок. Метод этот был хорош тем, что информация от таких агентов всегда поступала правдивая: никто не решался обманывать японцев и американцев, знали, что те скоры на расправу.

Филиппов возвращаться на родину не собирался, жил скромно, нужды в деньгах не испытывал. Единственная зацепка — его «либерализм» — пока была слишком эфемерна. Но вскоре от Сомова узнали, что жена и дочь Филиппова живут во Владивостоке, и туда ушла депеша с просьбой разыскать их.

Тем временем и противник не дремал. Однажды взволнованный Сомов, придя на встречу, протянул оперработнику местную эмигрантскую газету. Ткнув пальцем в одну заметку, сказал:

— Читайте!..

В заметке сообщалось о том, что беженец из Владивостока, бывший красноармеец Мухортов, рассказал о расправе над семьями офицеров. Перечислялись женщины и дети, которых чекисты казнили, отрубив им головы. Среди них были жена и дочь Филиппова.

— Вы понимаете, в каком он сейчас состоянии? Он поклялся люто мстить советской власти.

Заметка сразу же вызвала у разведчиков сомнения. Во-первых, сам факт казни детей был сомнителен, а во-вторых, чекисты расстреливали своих противников, а не рубили им головы — это был чисто китайско-японский метод казни. Одному из работников резидентуры удалось разыскать Мухортова, познакомиться с ним. В умело построенной беседе (от имени шайки контрабандистов, якобы собиравшихся привлечь Филиппова к сотрудничеству) чекист выяснил, что Мухортов никакой не красноармеец, а беглый уголовник, и заметку подписал за деньги, полученные от человека, который по описанию был очень похож на полковника Жадвоина. Стало ясно, что, ценя Филиппова как специалиста и опасаясь за его лояльность, японцы и белая контрразведка решили удержать его таким способом.

Разведчик сумел было убедить Мухортова встретиться с Филипповым и рассказать о лживости заметки, как вдруг Мухортов выхватил пистолет и с криком: «Ах ты, гад, чекист! Я тебя видел в ЧК, когда на допрос водили!» — набросился на него. В завязавшейся схватке Мухортов был убит, резидентура потеряла важного свидетеля, К тому же из Владивостока поступила обескураживающая новость, что жена и дочь Филиппова «проживающими в городе не значатся».

Несколько дней спустя Сомов явился на встречу с двумя важными сообщениями. Во-первых, Филиппов поделился с ним тем, что, желая лично отомстить большевикам за гибель семьи, он сам идет в рейд через границу в составе отряда полковника Ширяева. Более того, Сомову удалось узнать время и место перехода отрядом границы. Кроме того, Филиппов в разговоре с Сомовым упомянул, что фамилия его жены вовсе не Филиппова, а Барятинская, из чего следовало, что предыдущие поиски шли в ложном направлении. В ту же ночь во Владивосток ушла срочная информация. Отряд Ширяева беспрепятственно пропустили через границу, «вели» несколько километров, а затем в короткой схватке полностью разгромили, Ширяев бежал. Филиппова удалось взять в плен.

Несколько дней местные чекисты, используя материалы, поступившие из резидентуры, упорно и настойчиво работали с ним, добиваясь добровольного перехода его на свою сторону, но безрезультатно. Во время одного из допросов он заявил:

— Вы со мной ничего не сделаете. Самое страшное, что может испытать человек, я уже испытал — насильственную смерть самых близких мне людей.

— Вы ошибаетесь, Сергей Михайлович, — поправил его оперработник, — мы не мстим невинным людям.

— Но моя жена и дочь зверски убиты! — воскликнул Филиппов.

Вместо ответа чекист встал, подошел к двери и открыл ее:

— Елена Петровна, Ирочка! Идите сюда!

Жена и дочь бросились на грудь ошеломленному Филиппову.

Когда ему стала известна подоплека затеянной японцами и белой контрразведкой против него провокации, он без колебаний дал согласие на сотрудничество с советской разведкой и поклялся честью офицера до конца служить ей. Воспользовавшись легендой об удачном побеге из окружения и обратном переходе границы, Филиппов вскоре вернулся в Харбин. Теперь у него была еще и слава «боевого партизана».

Вскоре, выполняя задание чекистов, С.М. Филиппов подготовил хорошо продуманную и обоснованную докладную записку на имя руководства Военного отдела. В ней, ссылаясь на многочисленные провалы и поражения белогвардейских отрядов, вызванные отсутствием своевременной информации, единого плана действий и должной координации работы, он предлагал создать информационный центр и выделить сравнительно небольшую сумму для его успешной работы. План одобрили и дали деньги.

Военный отдел выделил в распоряжение Филиппова несколько связных, которые систематически пробирались через границу, встречались с руководителями отрядов в Приморье, получали от них информацию и доставляли ее в Харбин. Филиппов ее обрабатывал и препровождал в штаб, но и резидентура во Владивостоке также стала получать и сообщать в Центр важные и своевременные данные о бандах, готовящихся к переброске, о времени и маршрутах, о лазутчиках и эмиссарах противника.

Однажды от Филиппова поступила серьезная информация о том, что, по указанию японской разведки, готовится восстание в Спасском, Никольск-Уссурийском, Яковлевском и Анучинском уездах Приморья… Расчет был на то, что оно послужит детонатором повстанческого движения в других районах.

Через Филиппова стало также известно, что для координации повстанческой деятельности в «Таежный штаб» направляется жестокий и беспощадный поручик Ковалев. Это сообщение было одним из последних. В резидентуру поступили данные, что обеспокоенная многочисленными провалами контрразведка белых и японской миссии заподозрила Филиппова в предательстве. Кольцо вокруг него сжималось. Было решено вывести агента из Военного отдела и использовать ситуацию дли его проникновения в «Таежный штаб» с целью разгрома.

Операция прошла успешно. Удалось инсценировать похищение Филиппова и его «убийство чекистами». По «невинно убиенному рабу Божию Сергею» в штабе отслужили панихиду. Подозрения с него были сняты, и все операции, задуманные и спланированные с его участием, продолжались без каких-либо изменений.

Поручика Ковалева чекисты захватили после перехода границы, и по его удостоверению (на вымышленное лицо) в «Таежный штаб» направился Филиппов. Это было рискованно — весть о его «гибели» могли дойти до «таежников». Но игра стоила свеч.

В помощь Филиппову выделили группу пограничников и бывших партизан в составе двенадцати человек, комиссаром которой стал владивостокский чекист И.М. Афанасьев. Подготовку группы осуществлял будущий известный советский разведчик Д.Г. Федичкин. Этот человек заслуживает того, чтобы о нем сказать особо.

В его биографии — партизанская и подпольная работа в тылу у белых и японцев, разведывательная работа в предвоенные годы в Латвии и Польше, арест и заключение в польскую тюрьму. Затем, в годы Второй мировой войны, — работа на территории Болгарии, после войны — руководство резидентурой в Риме и долгие годы, посвященные воспитанию новых поколений разведчиков…

Но вернемся к событиям вокруг «Таежного штаба». Отряд Филиппова — Афанасьева успешно добрался до него. Вскоре разведчики были в курсе всех вопросов подготовки восстания. Под предлогом «сохранения сил» удалось уговорить руководство «штаба» сократить текущие операции, проще говоря — бандитские налеты. Однако это вызвало подозрение у некоторых руководителей. Существовало также опасение, что в «штабе» появится кто-либо из белогвардейцев, знавших о миссии Ковалева и об «убийстве» Филиппова. Расправа над агентом и его товарищами могла произойти в любой момент. Эти обстоятельства заставили ускорить ликвидацию «штаба». Операция, которую провели с этой целью Филиппов и Афанасьев, вряд ли имеет аналоги в истории разведки.

Филиппов, страстный фотограф-любитель, всегда носил с собой фотоаппарат. По его предложению руководители «Таежного штаба» расположились для группового фотографирования. Рядовые, в том числе члены его отряда, стояли в стороне; их очередь была следующей. Отряд Филиппова замер в ожидании условного сигнала командира. И вот вспыхнул магний. В тот же момент раздались выстрелы, и главари «штаба» были уничтожены. Остальные, растерявшись, сдались без сопротивления. Лишь одному бандиту удалось скрыться и добраться до Харбина, где он и доложил о происшедшем.

Оказавшись единственным «представителем» «Таежного штаба», Филиппов принял срочные меры для предотвращения восстания и для ликвидации оставшихся отрядов. Положение в Приморье стабилизировалось.

В 1925 году во Владивостоке состоялся судебный процесс по делу эмиссара Ковалева и выявленных с помощью группы Афанасьева — Филиппова руководителей белогвардейского подполья, которые должны были возглавить намечавшееся восстание. На нем была полностью разоблачена подрывная деятельность белогвардейских организаций и «центров» в Приморье.

САМАЯ ВЕЛИКАЯ ОПЕРАЦИЯ

Пожалуй, таковой можно назвать ту, которую осуществила руководимая Ф.Э. Дзержинским служба в начале 1920-х годов.

Семь лет Первой мировой и Гражданской войн вызвали разруху в стране. Народное хозяйство пришло в упадок, миллионы людей остались без крова и без работы, семьи — разлученными, дети — выброшенными на улицу.

Как только стихли бои на фронтах Гражданской войны, одним из первых вопросов, вставших перед советской властью, был вопрос о детях. Проблема детской беспризорности обострилась с особой силой в 1921 году, когда на Россию обрушилась губительная засуха. Посевы погибли, хлебные резервы оказались исчерпанными, надежд на урожай не было. Положение страны стало катастрофическим. Пришел небывалый для России голод, охвативший 37 губерний с населением свыше 40 миллионов человек.

В районах бедствия сложилась ужасающая картина детского горя, сиротства, бездомности, проституции, преступности, буквального вымирания. Газета «Красная звезда» Петроградского военного округа 29 марта 1922 года сообщала, что «к началу 1922 года от голода умерло более 11,2 миллионов детей». В 1922 году в стране скиталось около 7 миллионов детей.

По инициативе Ф.Э. Дзержинского Президиум ВЦИК на заседании 27 января 1921 года постановил организовать при ВЦИК комиссию по улучшению жизни детей. В тот же день Дзержинский издал приказ ВЧК № 23, в котором, в частности, говорилось: «…Положение детей, особенно беспризорных, тяжелое… Три года напряженной борьбы на фронтах не дали возможности, однако, сделать всего необходимого для обеспечения и снабжения детей и окружения их исчерпывающей заботой… И Чрезвычайные комиссии не могут оставаться в стороне от этой заботы. Они должны помочь всем, чем могут, советской власти и в работе по охране и снабжению детей».

Далее в приказе указывались конкретные задачи. В них входили: обследования фактического положения дел на местах; проверка выполнения декретов о детском питании и снабжении и изыскании мер и способов к их выполнению; помощь в отыскании лучших зданий, их ремонте, снабжении топливом; особое внимание предлагалось уделить защите беспризорных детей на вокзалах и в поездах. В случае невозможности принять детей органами народного образования надлежало «изыскать иные способы снабжения их помещением и продовольствием». Предписывалось: «обо всех случаях хищений, злоупотреблений или преступного отношения к детям — и разгильдяйства — Чрезвычайные комиссии должны доводить до сведения своего Исполкома… и все дела, требующие наказания, передавать в Ревтрибунал или Народный Суд по важности дела — для гласного разбирательства». В заключение приказа говорилось: «Забота о детях есть лучшее средство в истреблении контрреволюции. Поставив на должную высоту дело обеспечения и снабжения детей, Советская власть приобретает в каждой рабочей и крестьянской семье своих сторонников и защитников, а вместе с тем широкую опору в борьбе с контрреволюцией». В двухнедельный срок предлагалось сообщить, «что по этому вопросу сделано, а также план предстоящей работы в этом направлении».

Официально Комиссия по улучшению жизни детей была образована 10 февраля 1921 года. Председателем Комиссии стал Ф.Э. Дзержинский. Его заместителем ВЦИК утвердил командующего войсками ВЧК начальника милиции республики В.С. Корнева. В состав Комиссии вошли пять членов — по одному представителю от наркомпрода, наркомздрава, наркомпроса, Рабоче-крестьянской инспекции и ВЦСПС.

В письме Дзержинского, направленном всем местным органам ВЧК говорилось, что работа сотрудников ЧК должна состоять не в том, чтобы вмешиваться в деятельность учреждений, которым поручена охрана детей, а в том, чтобы оказывать им практическую помощь.

Сотрудники ЧК и милиции раскрывали и пресекали преступления, связанные со взяточничеством, хищениями и бесхозяйственностью в работе учреждений по охране жизни детей, взяли под свою защиту беспризорных детей на вокзалах и в поездах.

В приказе по войскам ВЧК республики № 177 от 16 марта 1921 года говорилось, в частности: «…Блуждающих по водным и ж.-д. путям сообщения беспризорных детей быть не должно… Обнаруженных на путях сообщения беспризорных детей отводить в: а) приемные пункты, б) распределители, в) комиссии по делам несовершеннолетних и г) отдел Народного образования… При задержании чинами Желдормилиции беспризорных детей проявлять максимум внимания и бережливо-осмотрительного отношения к ним и ни в коем случае не допускать грубости и насилия».

Чем только не занималась Деткомиссия за время своего существования! Но, конечно, больше всего внимания она уделяла вопросам снабжения детских учреждений всем необходимым, распределением продовольствия, мануфактуры (по губерниям, с точностью до аршина). Было распределено 175 тысяч пар обуви и 750 тысяч пар лаптей (например, Петроградской губернии выделялось 17780 пар обуви и 76200 пар лаптей), а также 110 тысяч пар американской обуви; досок, брусков и других лесоматериалов. Особо выделялись деньги (12 миллиардов 700 миллионов рублей) на организацию детских домов в голодающих губерниях. Отдельные решения были приняты даже по распределению 4 вагонов посуды и 2400 ящиков оконного стекла!

Нищая, почти умирающая страна все, что могла, отдавала детям!

Самых несчастных детей из голодавших губерний эвакуировали в более благополучные регионы, а также за границу (600 человек отправили в Чехословакию; рассматривался вопрос о направлении в Германию и Англию).

По инициативе ВЧК Народный комиссариат продовольствия направил 21 марта 1921 года указание всем Губпродкомам: «В целях обеспечения диетическим питанием детей и больных… изъять нижеперечисленные продукты из общего распределения, предоставив их исключительно для детского и больничного питания». В числе этих продуктов были запасы сушеных фруктов, молочной муки «Нестле», овсяной крупы «Геркулес», фруктовых консервов, шоколада и т.д. В телеграмме Корнева, направленной вслед за этим указанием, говорилось: «Виновные в неисполнении циркуляра подлежат строжайшей ответственности».

В другой телеграмме Корнева предлагалось «немедленно принять меры отвода в ведение Наркомпроса не требующих большого ремонта хорошо сохранившихся пригородных дач для летних детколоний».

Сотрудники органов и войск ГПУ ежемесячно отчисляли часть пайка и жалования в помощь голодающим детям и строго контролировали использование этих денег. Ко всем частям и органам ГПУ были прикреплены беспризорные дети. Действовал принцип: «Десять голодных кормят одного умирающего». Некоторые органы ГПУ организовывали и содержали за свой счет детские дома, где детям прививались трудовые навыки.

Одних бюджетных средств для борьбы с беспризорностью было недостаточно, и Деткомиссия искала новые источники. Одним из них стал специальный выпуск тиражей двух почтовых марок, все средства от продажи которых шли на помощь беспризорным. По инициативе Деткомиссии Президиум ВЦИК ввел специальное 10%-ное обложение билетов на различные увеселительные зрелища в форме особых марок. В 1923 году была проведена всероссийская «Неделя беспризорного и больного ребенка», давшая большие сборы (ГПУ пожертвовало 100 миллиардов рублей). Прошел также «Тарелочный сбор» в театрах. 10%-ное отчисление от выручки буфетов только за первый день «Недели» составило 25 миллиардов рублей. Была выпущена кинокартина «Беспризорные», освещавшая жизнь среды, в которой вращались беспризорные — «дно улицы», ночлежки, воровские притоны. На средства, собранные в рамках «Недели», были основаны новые детские учреждения.

Созданные в большом количестве детские дома, «дома ребенка», детские коммуны, колонии, интернаты и другие детские учреждения, эвакуация детей в благополучные районы, кампания по усыновлению беспризорных и другие меры дали свои результаты.

Кстати, колонии не носили нынешнего характера «исправительно-трудовых», как многие полагают сейчас. Достаточно обратиться к трудам А.С. Макаренко, чтобы убедиться в этом.

Количество беспризорных и безнадзорных детей в стране резко сокращалось. Может быть, это простое совпадение, но памятник Ф.Э. Дзержинскому был воздвигнут там, где высятся здания не только спецслужб, но и универмага «Детский Мир».

По просьбе Ф.Э. Дзержинского, перегруженного работой в ОГПУ и Наркомате путей сообщения, а также в ЦК РКП(б), осенью 1923 года он был освобожден от руководства комиссией, работа которой была уже налажена, но до конца дней не переставал заботиться о детях. Ф.Э. Дзержинский ушел из жизни в 1926 году, не успев полностью завершить начатое дело. Несмотря на все принятые меры, в 1926 году в СССР оставалось еще около 290 тысяч беспризорных детей.

Накануне Великой Отечественной войны позорное явление беспризорности в стране было практически ликвидировано.

Детские колонии и коммуны НКВД существовали до самой войны. Двумя из них (имени Ф.Э. Дзержинского и А.М. Горького, которые при объединении получили имя Ф.Э. Дзержинского) руководил великий педагог А.С. Макаренко. Как-то на вопрос о своих наградах он ответил: «Золотые часы от имени НКВД».

Из числа бывших воспитанников детских учреждений для беспризорных выросли сотни тысяч тех, кто встал грудью на защиту Родины в годы Великой Отечественной войны. Война принесла народу новые страдания, в том числе и всплеск детской беспризорности. Но уже несколько лет спустя с ней было покончено. Сейчас, в 2003 году, в мирное и неголодное время, в России, по разным данным, насчитывается от 2 до 3 миллионов беспризорных детей.

ОПЕРАЦИЯ «СИНДИКАТ-2»

Хрестоматийная операция «Синдикат-2» известна многим. Тем не менее книга о великих операциях разведки была бы неполной без хотя бы краткого рассказа о ней. Эта операция интересна не только сама по себе, но и тем, что стала образцом для многих других, проведенных российскими разведчиками в последующие годы.

После окончания Гражданской войны белогвардейские силы, разобщенные и изолированные друг от друга, уже не представляли серьезной опасности для советского строя. Однако в союзе с империалистическими разведками и внутренней контрреволюцией они еще могли причинить немало бед. Белая эмиграция, насчитывавшая от полутора до двух миллионов человек, имела остатки армии, издавала свыше полусотни газет и поддерживала многочисленные связи с международным капиталом. Из ее рядов разведки вербовали агентуру, создавали многочисленные антисоветские эмигрантские организации, строившие планы интервенции и свержения советской власти.

В эти годы основные акции, проводимые ВЧК — ОГПУ, были направлены не столько против иностранных разведок, сколько против различных зарубежных антисоветских центров и их филиалов в России. Сейчас многие относятся к ним как к некоему подобию «Меча и Орала», высмеянного Ильфом и Петровым в «Двенадцати стульях», но в те времена это были боевые, действенные организации, состоящие из молодых людей, рвавшихся в бой и представлявших серьезную опасность.

Одним из таких центров был «Народный союз защиты родины и свободы» (НСЗРиС), который возглавлял Борис Савинков, эсер, террорист, приговоренный к смертной казни царским судом; министр Временного правительства; организатор антисоветских мятежей в Ярославле, Рыбинске и Муроме; участник Первой мировой войны в рядах французской армии и Гражданской войны в России на стороне белых — Краснова, Колчака, мятежных чехословаков; создатель так называемой Русской народной армии, воевавшей на стороне польского правителя Пилсудского; лютый враг советской власти; незаурядный писатель. В общем, яркая и колоритная фигура.

В начале 1921 года, находясь в Польше, Савинков создал новую военную организацию — НСЗРиС. Ее вооруженными формированиями руководил полковник С.Э. Павловский. На создание НСЗРиС болезненно реагировало советское правительство, и после его ноты поляки предложили Савинкову покинуть страну. Он перебрался в Париж.

К этому времени на территории России уже было арестовано около 50 активных членов этой организации. Состоялся открытый судебный процесс, на котором были выявлены связи Савинкова с польской и французской разведками, подготовка мятежей и иностранного вторжения. Были получены сведения, что еще в январе 1921 года Савинков в своем обращении к военным министрам Франции, Польши и Великобритании указывал, что после падения Врангеля он представляет единственную «реальную антибольшевистскую силу, не сложившую оружия».

То, что савинковцы «не сложили оружия», доказали кровавые рейды отрядов полковника Павловского по территории Советской Белоруссии, когда десятки мирных граждан были убиты, растерзаны, изнасилованы бандитами.

Имея агентуру в России, Савинков снабжал шпионской информацией генеральные штабы Польши, Англии и Франции, за что получал немалые деньги: от французской миссии в Варшаве 1,5 миллиона польских марок, от польского генштаба 500—600 тысяч, а от МИДа Польши 15 миллионов ежемесячно. Поступления шли и из других источников, в том числе от русских капиталистов, вовремя пристроивших свои деньги за рубежом.

Агенты Савинкова занимались не только шпионажем, но и диверсиями, террором и организационной работой по созданию многочисленных ячеек и резидентур на советской территории, подготовкой к открытому вооруженному выступлению, первоначально намеченному на август 1921 года. Савинков рассчитывал, что успеху восстания будут способствовать трудности, связанные с хозяйственной разрухой и голодом в губерниях.

Однако, приняв в 1921 году нэп и заменив продразверстку продналогом, Советское правительство изменило внутриполитическую обстановку в стране, лишило Савинкова опоры на массы, тем самым нарушило его планы. Тем не менее он не унимался. Он произвел реорганизацию «Союза» и продолжал подрывную деятельность, стремясь восстановить связи с резидентурой и действовавшими в России агентами.

По указанию Ф.Э. Дзержинского, органы ОГПУ (Объединенное Государственное Политическое управление, сменившее ВЧК), воспользовавшись намерениями Савинкова, разработали операцию под условным названием «Синдикат-2» для установления контакта с Савинковскими центрами в Париже, Варшаве и Вильно через якобы существующую антисоветскую организацию и для вывода Савинкова на советскую территорию.

Летом 1922 года при нелегальном переходе польско-советской границы был задержан видный деятель «Союза» и доверенный сотрудник Савинкова Леонид Шешеня, направлявшийся в Смоленск и Москву для установления связи с ранее заброшенными агентами Герасимовым и Зекуновым, которые были на основании его показаний арестованы. Герасимов был осужден, его подполье — свыше 300 человек — разгромлено, а Шешеня и Зекунов завербованы для работы против Савинкова.

К этому времени был разработан план, включавший легендирование на территории России контрреволюционной организации «Либеральные демократы» (ЛД), которая якобы была готова к решительным действиям по свержению большевиков, но нуждалась в опытном политической руководителе, каковым она считала Б.В. Савинкова.

В Польшу был направлен Зекунов с рекомендательным письмом Шешени к его родственнику, видному деятелю «Союза» Фомичеву. В письме Шешеня сообщал о благополучном прибытии в Москву и о том, что ему удалось познакомиться с лицами, состоящими в некоей «эсеровской организации», членом которой является и Зекунов. При этом упоминался ответственный армейский чин — полковник Новицкий, давний знакомый Савинкова, который прислал для передачи полякам секретные документы генштаба Красной армии. Эти документы, переданные французам и полякам, заслужили высокую оценку их штабов, а Савинков удостоился благодарности и дополнительного вознаграждения для своих агентов.

Поездка Зекунова в Варшаву прошла настолько успешно, что вскоре он был вновь направлен за рубеж, на этот раз вместе с чекистом А.П. Федоровым, выступавшим под видом одного из активных деятелей ЛД, Визит Федорова еще больше убедил польскую разведку и «Союз» в существовании этой солидной контрреволюционной организации. Для установления более тесного контакта с ней в Москву вместе с Федоровым и Зекуновым был направлен Фомичев. В Москве Фомичеву представили руководителей организации (в этой роли выступили сотрудники ОГПУ), причем была создана видимость, что на сближение с НСЗРиС ЛД идет только в силу общепризнанного авторитета Савинкова. Фомичев в ответ предложил организовать встречу представителей ЛД с Савинковым в Париже.

Руководители операции — а ими помимо Ф.Э. Дзержинского, были В.Р. Менжинский и А.Х. Артузов — приняли решение: для закрепления легенды дать возможность Фомичеву вернуться в Варшаву. В мае 1923 года он вместе с Зекуновым по «зеленому коридору» перебрался в Польшу и доложил обстановку руководителям местного отделения «Союза». Они одобрили его предложение и согласились отправить представителя ЛД в Париж на встречу с Б.В. Савинковым.

11 июля 1923 года Федоров в сопровождении Фомичева выехал в Париж, где 14 июля произошла его первая встреча с Борисом Савинковым. Таких встреч состоялось несколько, и каждый раз Федоров все больше убеждал Савинкова в том, что ЛД представляет собой реальную силу, однако нуждается в таком авторитетном руководителе, как Борис Викторович.

Савинков рассказал Федорову об источниках финансирования «Союза» (помимо разведки он назвал Форда, Муссолини и бельгийских капиталистов, заинтересованных в получении будущих концессий в России); о положении дел в эмигрантских кругах; представил ему своих ближайших помощников и друзей: полковника Павловского, супругов Деренталь и английского разведчика Сиднея Рейли. Учитывая, что Савинков намеревался направить Павловского на советскую территорию с бандой для ограбления банков, Федоров предложил связать его с московской организацией ЛД, для чего дал ему адрес Шешени. Это совпадало с желанием опытного конспиратора Савинкова, который и сам хотел направить Павловского в Москву как особо доверенного эмиссара. Тот должен был осветить положение с ЛД и высказать мнение о возможности поездки Савинкова в Москву.

17 августа 1923 года Павловский с бандой, совершив ряд нападений, пересек польско-советскую границу, а 16 сентября явился на квартиру Шешени. На следующий день он был арестован. Сначала он отказывался давать показания, но затем, спасая свою шкуру, согласился сотрудничать с ОГПУ.

Чтобы не вызывать беспокойства Савинкова задержкой Павловского в Москве, в Польшу был направлен сотрудник разведки Григорий Сыроежкин. Он передал сотруднику польской разведки капитану Секунде подготовленные в Москве «разведданные» и для посылки Савинкову докладную Шешени о работе с ЛД и о том, что в Москве все в порядке.

После возвращения Сыроежкина в Париж отправился сам Шешеня, который вез с собой письмо на имя Савинкова, написанное Павловским под диктовку сотрудников ОГПУ. Павловский сообщал о том, что по требованию ЛД в Москве создан двусторонний руководящий центр, заочно избравший Савинкова своим председателем. В другом письме сам лидер ЛД Твердов (псевдоним Артузова) извещал Савинкова, что является его заместителем в СССР.

Павловский отправил Савинкову еще несколько писем об успешной работе в Москве и о намерении съездить на юг, где он «нашел своих родственников, где можно погостить и кое-что подзаработать» (имелся в виду акт экспроприации).

Письма Павловского сыграли большую роль в создании у Савинкова впечатления о жизнеспособности московской организации и ее активной деятельности. Тем не менее он ответил, что готов выехать в Россию только при одном условии: если за ним приедет сам Павловский. Опытный конспиратор терзался сомнениями. В письме, переданном Павловскому через Шешеню одним из заместителей Савинкова, говорилось: «До Вашего приезда отец посетить ярмарку не сможет». В апреле 1924 года в Варшаве, а затем и в Париже вновь побывал Федоров. Встретившись с Савинковым, он подробно рассказал о разногласиях в организации, которые могут привести к ее расколу и требуют его личного вмешательства. Но сомнения у Савинкова оставались. Чтобы их рассеять, 21 мая 1924 года на заседании правления ЛД (состоявшего из чекистов) была организована встреча Павловского с прибывшим из Варшавы Фомичевым. Павловский вел себя на встрече безукоризненно; хорошо сыграл роль и высказал «просьбу», чтобы его оставили для работы в России. 31 мая на «квартире Павловского» состоялась его новая встреча с Фомичевым, на которой присутствовал и Федоров. Павловский снова вел себя правильно. Но проведенные мероприятия только оттягивали необходимость выезда его за границу.

Пришлось сообщить Савинкову, что Павловский во время попытки экспроприации поезда недалеко от Ростова тяжело ранен, однако сумел ускользнуть от чекистов и укрыться в Москве на квартире надежного человека, хирурга, который его лечит. В письмах Савинкову Павловский звал его в Россию и выражал надежду на свое скорое выздоровление. Фомичеву снова организовали встречу с «раненым» Павловским. Убедившись в невозможности выезда последнего за границу, Фомичев через Варшаву возвратился в Париж. Вместе с ним отправился Федоров. Это была последняя командировка по линии ОГПУ. После прочтения писем Павловского, бесед с Фомичевым и Федоровым и долгих размышлений Савинков, наконец, решился ехать в Россию.

Одному из видных деятелей эмиграции, В.Л. Бурцеву, Савинков сказал: «Моя поездка в Россию решена. Оставаться за границей я не могу. Я должен ехать… Я еду в Россию, чтобы в борьбе с большевиками умереть. Знаю, что в случае ареста меня ждет расстрел. Я покажу сидящим здесь, за границей, Чернову, Лебедеву, Зензинову и прочим, как надо умирать за Россию… Своим судом и своей смертью я буду протестовать против большевиков… Мой протест услышат все!»

Приняв решение, Савинков пригласил из Нью-Йорка Сиднея Рейли, с которым обсудил план поездки. 12 августа 1924 года Савинков прибыл в Варшаву, где с помощью грима несколько изменил свою внешность. 15 августа вместе с Фомичевым и супругами Деренталь, с фальшивым паспортом на имя В.И. Степанова, он перешел польско-советскую границу. На границе их встретили Федоров, выехавший из Варшавы на день раньше, а также сотрудники разведки Пиляр (в роли командира пограничной заставы, «сочувствующего» ЛД), Пузицкий и Крикман («члены московской организации»).

16 августа Савинков и его сообщники были арестованы. Арест вызвал надлом и внутреннюю капитуляцию знаменитого террориста, не боящегося смерти.

25—29 августа 1924 года в Москве состоялся судебный процесс по делу Савинкова. Его показания вызвали замешательство в среде белой эмиграции.

На суде Савинков сделал заявление, которое тогда вряд ли кому-нибудь показалось искренним: «Я безусловно признаю Советскую власть и никакую другую. Каждому русскому, кто любит свою страну, я, который прошел весь путь этой кровавой тяжелой борьбы против вас, я, кто доказывал вашу несостоятельность, как никто другой, я говорю ему — если ты русский, если ты любишь свой народ, ты низко поклонишься рабоче-крестьянской власти и признаешь ее безоговорочно».

29 августа 1924 года Военная коллегия Верховного суда СССР вынесла Савинкову смертный приговор. Но, принимая во внимание признание Савинковым своей вины и «полное отречение от целей и методов контрреволюционного и антисоветского движения», суд постановил ходатайствовать перед Президиумом ЦИК СССР о смягчении приговора. В тот же день смертная казнь была заменена лишением свободы на 10 лет.

Савинков из тюрьмы направил своим единомышленникам за рубежом несколько писем с призывом прекратить борьбу против собственного народа, последовать его примеру и вернуться в Россию.

Содержался бывший террорист во внутренней тюрьме на Лубянке. В его распоряжение была предоставлена библиотека; его возили на прогулки в Сокольники и даже водили в рестораны. Более того, к нему на интимные свидания допускали его возлюбленную, мадам Деренталь. Но Савинков все чаще впадал в депрессию, неволя тяготила его. Он ходатайствовал о полном помиловании. Когда следователь сообщил ему, что его просьба отклонена, он выбросился из окна пятого этажа и разбился насмерть, чуть было не утащив за собой пытавшегося удержать его Сыроежкина. Все разговоры о том, что Савинкова сбросили в пролет лестницы, являются домыслами: чекистам он нужен был живой.

ОПЕРАЦИЯ «ТРЕСТ»

Эта операция хорошо известна всем, кто интересуется историей разведки, о ней написано немало книг, очерков, статей, поставлен фильм. Тем не менее, как и «Синдикат-2», ее нельзя не упомянуть в книге о великих операциях разведки.

Она отличается от большинства других операций тем, что ее авторы — Дзержинский, Менжинский и Артузов — не «придумали» ее, а воспользовались сложившейся обстановкой.

Дело в том, что в 1921 году монархические эмигрантские организации в Европе активизировали свою работу, провели съезд и усиленно искали единомышленников в Советской России. В ноябре 1921 года внешняя разведка перехватила письмо некоего Артамонова, направленное из Ревеля (Эстония) в Берлин члену Высшего монархического совета (ВМС) князю Ширинскому-Шихматову. В нем говорилось о встрече с А.А. Якушевым, ответственным работником Наркомпути, бывшим статским советником. По словам Артамонова, Якушев сообщил ему о наличии в Москве и других районах России подпольных монархических групп, которые ищут контакт с Высшим монархическим советом.

Ознакомившись с копией этого письма, Дзержинский решил воспользоваться обстоятельствами. По примеру проводившейся в то же время операции «Синдикат-2», направленной против Савинкова и иностранных разведок, с которыми он был связан, было решено создать «подпольную антисоветскую организацию» и начать оперативную «игру» с монархистами. Якушев был задержан, допрошен, завербован и стал главой легендированной «Монархической организации Центральной России» (МОЦР). По его предложению, в ее руководящий состав были включены некоторые действительно монархически настроенные лица из «бывших», а номинальным главой стал профессор военной академии, генерал-лейтенант царской армии Зайончковский. Позже в руководство организации вошел генерал-лейтенант Потапов, который стал надежным помощником Якушева в агентурной работе. Бывший царский офицер Опперпут-Стауниц-Касаткин был назначен заместителем Якушева по финансовым вопросам. Авантюрный и неуравновешенный Опперпут стал в конечном счете виновником расшифровки и прекращения операции. Но это будет позднее. Пока же события развивались по намеченному плану. По заданию Артузова, непосредственно руководившего операцией «Трест», Якушев неоднократно выезжал за границу для встреч с ответственными деятелями ВМС и врангелевской «Организации русской армии» (ОРА). К нему отнеслись очень серьезно как к представителю сильной, активно действующей организации, не вызывающей никаких сомнений. Основной задачей Якушева на этих встречах было убедить своих собеседников в том, что все контакты с подпольем в России следует осуществлять только через МОЦР и что террористические акты не только бесполезны, но и вредят делу. Ему это удалось.

Вскоре в письмах МОЦР, направляемых в ВМС, стала появляться информация, заинтересовавшая эстонскую и польскую разведки. Так МОЦР вышла на связи и с этими спецслужбами. Позже были установлены контакты с финской и английской разведками.

Не сомневаясь в том, что МОЦР существует, ОРА для проверки ее деятельности все же решила направить в Россию «ревизоров». В Петроград поехал полковник Жуковский, в Москву — супружеская пара Мария Захарченко-Шульц и ее муж, бывший офицер Радкович, получившие кличку «племянники», так как Мария действительно была племянницей одного из руководителей «Российского общевоинского союза» (РОВС) генерала Кутепова. Полковник Жуковский сразу вышел на двух офицеров, являвшихся агентами ОГПУ. Жуковскому дали возможность выполнить его миссию и благополучно вернуться в Париж, где он доложил о дееспособности МОЦР и о возможности создания ее ячеек в Красной армии.

Что касается «племянников», то их хорошо встретили, устроили и поручили им важную работу по линии связи МОЦР с польской и эстонской разведками. Посланный же без согласования с МОЦР Врангелем его представитель Бурхановский был арестован, чтобы показать Врангелю, что так делать нельзя.

Вскоре обострились разногласия между Врангелем и Кутеповым. Они зашли так далеко, что Врангель был отстранен от руководства РОВС, и Кутепов стал его единоличным предводителем. Якушеву была организована встреча с Кутеповым, после которой они вместе посетили претендента на царский престол великого князя Николая Николаевича. Якушев воспользовался этой возможностью, чтобы внести охлаждение в отношения между великим князем и ВМС. Отчасти ему это удалось.

Поездки Якушева не были напрасными. Он узнал о планах и замыслах монархистов, об их руководителях, раздорах и склоках в рядах антисоветской эмиграции. Но самой ценной была информация о намерениях совершения террористических актов и о конкретных лицах, засылаемых с этой целью в СССР. Сведения о внутренних делах белогвардейских организаций позволяли ссорить и сталкивать их между собой, лишать их даже подобия единства, открывать перед рядовыми эмигрантами неприглядное лицо тех, кто пытается стать их идейными вождями.

Установление контактов с разведками позволило передавать за рубеж военно-политическую дезинформацию об СССР и его вооруженных силах. Для этой цели, по предложению ОГПУ с согласия Реввоенсовета было создано специальное бюро для фабрикации дезинформации, передаваемой военным разведкам Запада. Это имело немалое значение, так как в ИНО ОГПУ поступали данные о подготовке интервенции. Передаваемые же за границу сведения значительно преувеличивали действительную боевую мощь и боеготовность Красной армии, что в какой-то мере помогло остудить горячие головы потенциальных интервентов.

Одной из акций, проведенных в ходе операции «Трест», стал вывод из-за рубежа в СССР известного международного разведчика Сиднея Рейли. Необходимость в этом появилась потому, что Рейли, ранее проявлявший умеренный интерес к деятельности МОЦР, вдруг усилил свое внимание к этой организации, а главное — стал высказывать террористические намерения, которые собирался осуществить с ее помощью. По предложению Якушева, Мария Захарченко-Шульц пригласила Рейли в Финляндию, чтобы обсудить возможность его участия в работе МОЦР. Представитель великого князя Николая Николаевича в Финляндии, Н.Н. Бунаков, и английский резидент в прибалтийских странах Бойс, с которым Рейли был знаком по совместной работе в России в 1918 году, поддержали эту идею. Одобрил ее и руководитель РОВС генерал Кутепов.

24 августа 1925 года Якушев встретился в Гельсингфорсе с Сиднеем Рейли, который изложил свои взгляды на положение в России, Европе и Америке, а также предложил, два пути финансирования МОЦР: покупка или кража художественных ценностей и продажа английской разведке сфабрикованной информации о деятельности Коминтерна. Якушев заявил, что он один эти вопросы решить не может, и пригласил Рейли приехать в Москву для обсуждения на Политсовете МОЦР. Это предложение поддержала и Захарченко-Шульц, прибывшая в Финляндию через «зеленое окно» на границе и высмеявшая страхи Рейли. Он повел себя как истинный мужчина, заявив, что не уронит свою честь и не окажется трусливее женщины.

25 сентября 1925 года Рейли пересек финскую границу в районе Сестрорецка. До границы его сопровождали Радкович и финский офицер. На советской стороне Сиднея Рейли встретил начальник заставы Тойво Вяхя (выступавший как сторонник МОЦР), который на двуколке отвез его на станцию Парголово. Там его встретили Якушев, легально пересекший границу, и чекист, действовавший под фамилией Щукин. Все вместе они отправились в Ленинград.

27 сентября Рейли уже был на даче в подмосковной Малаховке, где специально для него была разыграна комедия заседания Политсовета МОЦР, на котором присутствовали только чекисты. Рейли повторил свои предложения… По пути с заседания на вокзал он был арестован и содержался во внутренней тюрьме на Лубянке.

3 ноября 1925 года в соответствии с приговором Революционного трибунала, вынесенным в 1918 году, он был расстрелян.

Чтобы скрыть факт ареста Рейли, 28 сентября 1925 года на границе с Финляндией была произведена инсценировка: шум, крики, выстрелы, «убийство» трех человек, «арест Вяхи» (впоследствии он был награжден орденом Красного Знамени и долгие годы под фамилией Петров служил на другом участке границы). Было опубликовано сообщение о том, что при попытке нелегального перехода границы убито трое неизвестных. Все это делалось для того, чтобы у сторонников Рейли создать впечатление о его случайной гибели. Несмотря на принятые меры, провал Рейли вызвал у руководителей эмиграции и разведок определенные сомнения в отношении МОЦР. Поэтому было принято решение не только не арестовывать следующего «визитера», но, напротив, оказать ему всяческое содействие. Таковым оказался бывший член Государственной думы, видный монархист и политический деятель, В.В. Шульгин, направившийся в СССР в надежде найти своего сына, пропавшего в годы Гражданской войны.

Шульгин воспользовался «окном» на советско-польской границе в ночь с 22 на 23 декабря 1925 года. Он посетил Киев, Ленинград и Москву. На всем пути следования его сопровождали и уберегали от возможных случайностей «члены МОЦР», сотрудники ОГПУ. Несколько дней он прожил на даче у Захарченко-Шульц. В Москве встретился с руководителями МОЦР. Поездкой остался доволен и подготовил рукопись книги «Три столицы», которая вышла в 1926 году. Но предварительно, по совету принимавших его руководителей МОЦР, он направил ее Москву на рецензию, чтобы не допустить раскрытия секретов организации. «Эту книгу мы редактировали на Лубянке», — вспоминал впоследствии Артузов. Поэтому, хотя в ней и были оставлены антисоветские выпады, в целом она носила объективный характер и утверждала, что народ бывшей Российской империи в своем большинстве поддерживал советскую власть.

После «исчезновения» Рейли авторитет МОЦР несколько пошатнулся, и руководители белогвардейской эмиграции стали требовать от организации более решительных действий, в том числе террористических актов. Особую активность в этом проявляла Мария Захарченко-Шульц, которую из Парижа поощрял генерал Кутепов. Создалась опасность того, что Мария начнет действовать самостоятельно, избегая контроля агентов ОГПУ.

Чтобы держать ее под контролем, легендировали создание «выступающей за террор» оппозиции в МОЦР, которую возглавили Захарченко-Шульц и Опперпут, имеющий возможность направлять ее действия. Марии была организована командировка в Париж, где она с Кутеповым обсуждала возможность массового террора. В качестве одного из средств было предложено отравление ядовитым газом делегатов съезда Советов в Большом театре с одновременным захватом Кремля группой из 200 подготовленных за границей и постепенно переправленных в Москву офицеров.

Так как после возвращения Захарченко-Шульц в Москву Якушев и Потапов не одобрили ее плана, у Марии возникли подозрения в отношении их. Она попыталась выдвинуть на первый план Опперпута, организовав его встречу с Кутеповым. Но Якушев оказался в Париже раньше. Он встретился с генералом, убедил его в невозможности предложенной Марией операции, более того, обвинил ее в интриганстве. Аналогичную тактику Якушев применил и в беседе с Николаем Николаевичем. Однако это не помогло. Претендент на престол требовал активных действий, которые следовало начать немедленно.

МОЦР уже не могла сдерживать террористические намерения белогвардейцев и стала вызывать их подозрения. Руководство ОГПУ в феврале 1927 года приняло решение о завершении операции «Трест». Однако была проведена еще одна встреча с Кутеповым в Финляндии, которую провели Потапов и сотрудник Разведывательного управления Красной армии Зиновьев, изображавший военно-морского представителя МОЦР. Кутепов категорически требовал назвать дату начала подрывных действий и предложил направить в СССР группу террористов из 28—30 человек, которые, находясь под контролем МОЦР, будут совершать теракты. Потапов обещал доложить это предложение Политсовету МОЦР, но было ясно, что «игру» надо кончать.

Появилось и привходящее обстоятельство. Пьяный Радкович угодил в милицию, а оттуда в ОГПУ. Его, конечно, освободили, но напуганная Захарченко-Шульц потребовала его немедленной отправки в Финляндию. Вслед за ним выехали и Мария с Опперпутом. Им удалось пересечь советско-финскую границу. На конспиративной квартире Опперпут оставил письмо, в котором сообщал, что навсегда покинул СССР, а за неразглашение тайны «Треста» требовал 125 тысяч рублей.

Однако он не стал дожидаться вознаграждения, а сразу же сообщил финской и английской разведкам о том, что МОЦР — это специально созданная ОГПУ организация. Его заявления, носившие истерический характер, не вызвали доверия, более того, его и Захарченко заподозрили в том, что они — советские агенты, специально заброшенные за границу для компрометации действительно существующей МОЦР.

Чтобы доказать свою искренность, Опперпут и Захарченко-Шульц в сопровождении некоего Петерса вернулись в Советский Союз для совершения террористических актов — убийства ответственных работников госбезопасности, руководителей операции «Трест» и взрыва здания ОГПУ. Но выполнить задания они не смогли, им пришлось бежать и скрываться. При задержании все они застрелились.

Так, собственно говоря, завершилась операция «Трест». Она успешно выполняла свою задачу удерживания зарубежных террористических организаций от активных подрывных действий. Они возобновились лишь тогда, когда руководство ими перешло в руки генерала Кутепова, главы РОВС.

СЕТЬ КРЕМЕ, «РАБКОРЫ» И «ФАНТОМАС»

В 20—30-е годы XX века советская разведка широко использовала международное коммунистическое движение. Из Коминтерна и национальных компартий черпались лучшие агентурные кадры — яркие примеры тому Рихард Зорге и «кембриджская пятерка». Иногда компартии напрямую выполняли разведывательные задания через своих членов. Политбюро ЦК ВКП(б) и высшие разведывательные структуры неоднократно издавали директивы о запрещении такого рода контактов и привлечении агентов из среды членов компартий. При этом исходили главным образом из следующих соображений: во-первых, нельзя допускать компрометации компартий их связями с советской разведкой, во-вторых, компартии и их члены находятся под особенно пристальным вниманием местных спецслужб, что чревато провалами.

Тем не менее и резидентуры, а нередко и сам Центр неоднократно шли «ради пользы дела» на нарушение этих директив, используя наиболее легкий путь в поисках людей, сочувствующих идеям коммунизма и Советской России, что давало возможность их вербовки на «идеологической основе».

Примером такой операции и использования возможностей французской компартии стала «сеть рабкоров» и «сеть Жана Креме» в середине 20-х — начале 30-х годов прошлого века.

Жан Креме родился 1892 году в окрестностях Нанта, был активным профсоюзным работником; по некоторым данным, познакомился с Лениным в Лондоне еще будучи юношей. Он был руководителем организации коммунистической молодежи района Луары-Атлантики, затем муниципальным советником Парижа и одним из руководящих деятелей французской компартии, членом ее ЦК. С Креме установил связь резидент советской военной разведки во Франции Иван Иванович Масленников, он же Дик. Впоследствии с ним работал другой резидент — Ужданский-Еленский, он же Бернштейн. Через литовского «студента» Стефана Гродницкого Бернштейн передал Креме и руководимому им подпольному аппарату план по сбору информации, разработанный в Москве инженерами и экспертами военной промышленности.

Креме быстро сформировал свою сеть. Она действовала в военных портах, в авиационных исследовательских центрах, на пороховых, танко— и авиастроительных заводах, фабриках по изготовлению противогазов, военно-морских верфях. Люди Креме сумели внедриться в профсоюз гражданского персонала военных учреждений, а также в профсоюз работников промышленности, торговли и сельского хозяйства. Агенты-вербовщики действовали умело и напористо. Выступая в качестве профсоюзного деятеля, такой агент обращался к коммунистам или сочувствующим с требованием предоставить конфиденциальную информацию, необходимую для «защиты интересов рабочего класса».

Согласившимся на сотрудничество предлагался «вопросник». Вот выдержки одного из вопросников:

"1. Материалы, использующиеся в конструкции вооружения, и тактические данные о новых танках, как находящихся в разработке, так и строящихся. В частности, новые тяжелые танки Ц2, легкие Ц и средние танки Виккерса. Конструкция танков, использовавшихся во время войны, нам известна.

а) Нас интересуют следующие данные: 1) проходимость и вес; 2) двигатель; 3) его система и мощность; 4) вооружение; 5) броня; 6) толщина лобовой и боковой брони; 7) скорость и способность преодолевать препятствия на подъеме; 8) запас горючего (запас хода).

2. Выяснить, все ли 22 полка легких танков полностью укомплектованы танками (300 единиц), есть ли недостатки и в чем они заключаются? Установить, взяты ли на вооружение средние танки, и какие танки на вооружении батальонов тяжелых танков?

3. Получить разведданные, касающиеся танков и боевых уставов танковых частей.

4. Имеются ли специальные транспортные средства по обеспечению топливом и боеприпасами, и какими данными вы располагаете на эту тему?

Какие транспортные средства применяются в артиллерийских войсках? Выяснить в первую очередь:

1. Какие артиллерийские соединения обеспечены механическими транспортными средствами?

2. Установить технико-тактические данные тягачей, применяемых в артиллерии: а) тип гусениц; б) тип и мощность двигателя; в) заводы, на которых производят тягачи; г) скорость тягача по дорогам и бездорожью.

Дать определение в особенности конструкции и результатов испытания тягача Шнейдера с лентой Кегресса и трактора Сен-Шамона на гусеничном ходу.

Выяснить в дальнейшем:

1. Какие заводы производят танки и бронемашины?

2. Другие дополнительные данные о танках и приборах наблюдения, средствах связи, способах управления, средствах химической защиты и т.д.

3. Существуют ли средства, помогающие танкам преодолевать препятствия; укрываться дымовой завесой; снижать шумы и т.д.?

4. Как осуществляется пополнение танковых частей обученным персоналом и как ведется подготовка этого персонала? Личный состав бронетанковых частей".

Такие явно шпионские задания, выходящие за рамки «защиты интересов рабочего класса», не могли не вызвать подозрения у их исполнителей. К тому же для оценки поступавших данных приходилось привлекать экспертов. Слишком много людей втягивалось в сеть. В октябре 1925 года началась утечка сведений.

Механик, служивший в арсенале Версаля, доложил о «вопроснике» руководству арсенала, а оно — полиции. Некоторое время французской контрразведке удавалось передавать в Москву ложные сведения, а в феврале 1927 года дело было реализовано. Полиция арестовала около ста человек, в том числе Бернштейна и его помощника Гродницкого, осужденных к трем и пяти годам тюрьмы. Жану Креме удалось укрыться в Москве. О его дальнейшей судьбе ходили разные слухи. Все сводились к тому, что он убит. На самом же деле он прожил удивительную жизнь: из Москвы был направлен в Китай, где работал с Зорге, Хо Ши Мином, Чжоу Эньлаем и Мао Цзедуном. В 1936 году под именем Габриэла Перо участвовал в войне в Испании, а в годы Второй мировой войны был активным участником французского Сопротивления. В частности, именно он сообщал союзникам сведения, касающиеся германской станции радиоперехвата на севере Франции. 4 сентября 1943 года английские самолеты по его наводке полностью разрушили ее. Габриэль Перо умер в Брюсселе в 1973 году.

После разгрома сети Жана Креме и его бегства ему на смену пришел Поль Мюрай, выдававший себя за генерала, почему и вошел в историю разведки как «генерал Мюрай». Он был большевиком старой ленинской гвардии, до революции был сослан в Сибирь, несколько лет жил в Швейцарии. Хотя из Москвы и поступили категорические указания больше не впутывать КПФ в нелегальные операции, Мюрай создал новую организацию, в которой использовал для сбора информации коммунистических и профсоюзных деятелей. Они собирали сведения об авиационной промышленности, французских ВВС, о последних моделях пулеметов и автоматического оружия, о военно-морском флоте, в частности, о подводных лодках и торпедах.

В 1929 году Мюрай выступил с оригинальной идеей использовать КПФ для нужд разведки в обход запрещения Москвы. Он развернул сеть «рабочих корреспондентов» — рабкоров.

Рубрику «Рабкоры» в газете «Юманите» учредил Андре Ремон, выдающийся энтомолог и блестящий пропагандист коммунистических идей, выступавший под псевдонимом «Пьер Рабкор». При редакции была создана специальная комиссия, занимавшаяся скорее разведкой, чем журналистикой. Комиссия сортировала тысячи писем рабочих корреспондентов. Выжимки из этого моря информации передавали человеку, сменившему арестованного и осужденного в 1931 году на три года «генерала» Мюрая. Этим человеком был Исайя Вир, не то литовский, не то польский еврей, который под кличкой «Фантомас» осуществлял связь между ФКП и советским военным атташе.

Но опять-таки тайна оказалась известной слишком большому числу людей (было около 2000 рабкоров). Французская полиция начала охоту на «Фантомаса», но он постоянно ускользал от нее, как его кинематографический тезка. В июне 1932 года полиция произвела массовые аресты членов сети «рабкоров». Вира — «Фантомаса» тоже схватили и осудили на три года. Выйдя из тюрьмы, Вир отправился в СССР. По имеющимся данным, в отличие от многих его коллег, судьба Вира сложилась благополучно. Он стал преподавателем Военного института иностранных языков.

Так завершилась многолетняя попытка проведения операции с массовым использованием втемную людей, не подозревающих, что они работают на иностранную разведку.

В 1935 году французские коммунисты на основании решений VII Конгресса Коминтерна стали сторонниками союза левых сил и выступили за объединение с социалистами. Приход к власти в 1936 году Народного фронта заставил КПФ отказаться от дальнейшего сотрудничества с советской разведкой, чтобы не утратить достигнутого политического влияния.

ПОХИЩЕНИЯ ГЕНЕРАЛОВ

По существу, это были две различные операции, но, поскольку они преследовали одну и ту же цель, проводились в одной и той же стране и были направлены против одной и той же организации, мы объединим их в одну.

После смерти П.Н. Врангеля в 1928 году и через год великого князя Николая Николаевича единоличным руководителем белого движения за рубежом стал генерал Александр Павлович Кутепов. Он ничем не прославил себя в годы Первой мировой войны. Во время Гражданской войны в Добровольческой армии командовал ротой, Корниловским полком, бригадой, затем Первым армейским корпусом, а в 1919 году — 1-й армией. В 1920 году стал генералом от инфантерии. В период эмиграции вначале находился в Белграде, затем перебрался в Париж, где возглавил Российский общевоинской союз (РОВС).

После провала планов, связанных с организацией «Трест», Кутепов не только не оставил своих антисоветских замыслов, но, напротив, активизировал деятельность. Под его руководством велась подготовка офицеров-диверсантов для заброски в СССР, он искал пути для создания в СССР антисоветского подполья. ОГПУ, воспользовавшись намерениями Кутепова, подготовило из числа бывших офицеров с участием своих агентов Внутреннюю русскую национальную организацию (ВРНО), от имени которой завязало «игру» с РОВС. Но, обжегшись на «Тресте», Кутепов не особенно доверял представителям ВРНО, и «игра» не имела достаточного эффекта. Вместе с тем, во исполнение принятого еще в 1927 году в предместье Парижа Шуаньи плана, Кутепов предпринимал усилия по заброске в СССР боевиков-террористов, намеревавшихся убить Сталина, Бухарина, Крыленко, Менжинского, руководящих работников ОГПУ.

Полагая, что время для проведения «игр» с Кутеповым прошло, руководство ОГПУ приняло решение о «нейтрализации» Кутепова. Планировалось тайно захватить его и вывезти в Советский Союз для предания суду. Однако один из участников ВРНО, де Роберти, раскрыл перед Кутеповым замысел ОГПУ по использованию ВРНО и, более того, сообщил о готовящемся покушении на генерала. (Впоследствии де Роберти был разоблачен и расстрелян.)

Кутепов сообщил об этом предупреждении своему другу, С.И. Трубецкому, и секретарю, поручику М.А. Критскому, но не принял никаких должных мер для самозащиты, даже на назначенные им свидания предпочитал выходить один, без сопровождения.

Этим и воспользовалась Особая группа при председателе ОГПУ, которой руководил Яков Серебрянский. Помимо сотрудников ОГПУ и агентов-нелегалов, в операции участвовали и французы, среди них рамочный мастер Морис Онель и его брат, владелец гаража в Леваллуа-Перре.

26 января 1930 года в 11.30 в Галлиполийской православной церкви в Париже, на улице Мадемуазель, должна была состояться панихида по случаю смерти барона Каульбарса, на которой, по агентурным данным, собирался присутствовать и генерал Кутепов. Поскольку церковь находилась всего в 20 минутах ходьбы от его дома, генерал намеревался проследовать туда пешком.

Вечером 25 января один из сотрудников опергруппы передал Кутепову записку, в которой ему назначалась кратковременная встреча на трамвайной остановке на улице Севр для вручения какого-то документа. Ничего не подозревавший генерал 26 января утром в 11.00 вышел из дома и направился в церковь. Некоторое время простоял на трамвайной остановке, но, никого не дождавшись, отправился дальше. На улице Удино его остановил Морис Онель, переодевшийся полицейским. Подошло еще двое «полицейских». Для выяснения личности Кутепову предложили сесть в машину и проехать в полицейский участок. Он не сопротивлялся и даже не возражал, полагая, что в полицейском участке быстро разберутся.

Дальнейшая судьба Кутепова точно не известна. Доставить его в Москву не удалось, но по одним данным он умер от сердечного приступа по дороге в порт, где его ожидало советское судно, по другим — уже во время плавания.

Французская полиция терялась в догадках. Несмотря на усилия комиссара Фо-Па-Биде, сыскная полиция так и не обнаружила его труп. Ничего не установил и начальник контрразведки РОВС, генерал Зайцев. Имеется предположение, выдвинутое французскими историками Р. Фалиго и Р. Коффером, что, возможно, принадлежавшие к агентурной сети ОГПУ дивизионный комиссар Прето и комиссар Синьяс делали все для того, чтобы запутать следствие.

В среде русских белогвардейцев в Париже исчезновение Кутепова вызвало панику. Они терялись в догадках: где он? Жив ли? Мертв? Доставлен в Россию? Будет ли хранить молчание или заговорит под пытками? Взаимные подозрения и обвинения, депрессия — стали характерными для времени, последовавшего за исчезновением Кутепова.

Но «свято место пусто не бывает». Преемником Кутепова стал 63-летний генерал Евгений-Людвиг Карлович Миллер, карьера которого была более впечатляюща, чем у Кутепова. До Первой мировой войны он успел побывать и на строевой, и на военно-дипломатической (в Брюсселе, Гааге и Риме), и на штабной работе. В должности второго обер-квартирмейстера Генштаба был одним из руководителей военной разведки. Во время войны был произведен в генерал-лейтенанты, служил начальником штабов двух армий и командиром армейского корпуса. 7 апреля 1917 года был арестован солдатами за то, что приказал чинам корпуса снять красные банты. После Октябрьской революции он был заочно приговорен к смертной казни, скрывался в итальянском посольстве. В ноябре 1917 года вместе с дипкорпусом выехал в Архангельск, где стал генерал-губернатором Северной области. В мае 1919 года Колчак назначил его главнокомандующим войсками Северной области, а в сентябре — начальником края, фактически диктатором. После ухода английских войск, 19 февраля 1920 года, Миллер выехал на ледоколе «Минин» в Норвегию. В эмиграции сразу же стал принимать активное участие в деятельности РОВС. С апреля 1922 года — начальник штаба генерала Врангеля, с 1923 года заведовал денежными средствами великого князя. С 1925 года старший помощник, а с 1929 года — заместитель председателя РОВС. После похищения Кутепова 27 января 1930 года принял на себя обязанности председателя РОВС.

Свой штаб он разместил в доме № 29 на улице Колизей, где также находилась квартира бывшего министра Временного правительства С.Н. Третьякова, агента советской разведки. Она оснастила штаб РОВС подслушивающим устройством, которое назовут «Петька», передающим информацию в квартиру Третьякова. Микрофоны стояли в кабинетах Миллера, начальника Первого отдела Шатилова и в канцеляриях РОВС. Так была достигнута «прозрачность» работы штаба РОВС.

При Кутепове Миллер не был допущен к боевой работе РОВС. Теперь он начал знакомиться с деятельностью региональных отделений РОВС, руководители которых считали его кабинетным работником, не способным к острым акциям.

Чтобы опровергнуть это мнение, он назвал мелкими булавочными уколами различного рода «бессистемные покушения, нападения на советские учреждения и поджог складов» и поставил перед РОВС стратегическую задачу: организацию и подготовку крупных выступлений против СССР. Признавая важность террористических актов, особое внимание он уделил подготовке кадров для развязывания партизанской войны в случае начала иностранной интервенции против СССР. В Париже и Берлине он создал руководимые генералом Н.Н. Головиным курсы по переподготовке офицеров РОВС и обучению военно-диверсионному делу молодежи из числа новых членов союза.

Агентурная работа советской разведки в РОВС давала свои плоды. В 1931—1934 годах были захвачены и обезврежены 17 террористов РОВС и НТСНП (Народно-трудовой союз нового поколения) и вскрыты 11 явочных пунктов.

Успехам советской разведки способствовали не только подслушивающие устройства в штабе РОВС. Среди членов этой организации имелось немало советских агентов. Самой яркой фигурой из них был генерал Н.В. Скоблин, который вместе со своей женой знаменитой певицей Надеждой Плевицкой сотрудничал с советской разведкой с 1930 года. По оценке ИНО ОГПУ Скоблин, занимая пост ближайшего помощника Миллера, отвечавшего за разведывательную работу, «стал одним лучших источников… довольно четко информировал нас о взаимоотношениях в руководящей верхушке РОВС, сообщал подробности о поездках Миллера в другие страны». Контроль донесений Скоблина осуществлялся через «Петьку» и подтверждал его добросовестность. С его помощью были ликвидированы боевые кутеповские дружины, отвергнуты планы генералов Шатилова и Туркуля о создании в РОВС террористического ядра для использования на территории СССР.

Когда встал вопрос о нейтрализации Миллера, было решено привлечь к этой операции и генерала Скоблина. Для похищения Миллера была сформирована оперативная группа, которую возглавил заместитель начальника ИНО С. Шпигельглас. В нее вошли Георгий Косенко, Вениамин Гражуль и Михаил Григорьев. Шпигельглас был опытным разведчиком, неоднократно выполнявшим за рубежом ответственные задания ИНО ОГПУ. Он сумел организовать мероприятие, которое должно было пройти «без сучка и задоринки». Но помешала «излишняя» предусмотрительность и болезненная мнительность Миллера.

Обстоятельства сложились так, что Миллер через своего представителя в Берлине установил тесные контакты с фашистским режимом Германии. Генерал Скоблин был одним из звеньев, через которые они осуществлялись.

20 сентября 1937 года Скоблин пригласил Миллера на встречу с сотрудниками германской разведслужбы, ранее назначенную на 22 сентября. Миллер явился в штаб РОВС в 10.30 и занимался делами у себя кабинете. В начале первого сказал начальнику канцелярии РОВС, генералу Кусонскому, что у него назначено на 12.30 свидание, после чего он намерен вернуться на службу. Оставил Кусонскому запечатанный конверт и попросил вскрыть его, если с ним что-нибудь случится. Как только стало ясно, что Миллер пропал, Кусонский вскрыл конверт, где находилась записка:

«У меня сегодня в 12.30 дня встреча с генералом Скоблиным на углу улиц Жасмен и Раффе, и он должен везти меня на свидание с немецким офицером, военным агентом в Прибалтийских странах — полковником Штроманом и с г-ном Вернером, состоящим здесь при посольстве. Оба хорошо говорят по-русски. Свидание устроено по инициативе Скоблина. Может быть, это ловушка, на всякий случай оставляю эту записку. Генерал Е. Миллер. 22 сентября 1937 года».

Надо заметить, что Миллер постоянно оставлял такие записки, уходя на свидания, но Скоблин этого не знал. Кусонский послал за Скоблиным. Тот, не подозревая о записке Миллера, спокойно явился в штаб. Он отрицал, что назначил встречу с Миллером. Когда же его ознакомили с запиской, Скоблин «на минутку» вышел из комнаты, и больше его не видели. Он поднялся в квартиру Третьякова, откуда позже, когда паника прошла, выбрался. Советская разведка нелегально переправила его на специально зафрахтованном самолете в Испанию, и дальнейшая его судьба неизвестна. По некоторым данным, он погиб при бомбежке Барселоны.

С Миллером же произошло следующее. Встретившись со Скоблиным, он вместе с ним направился на виллу в Сен-Клу под Парижем, где было «назначено свидание» с немцами. На самом деле его поджидала оперативная группа. Он был захвачен, усыплен и в большом ящике доставлен в Гавр, где стоял советский пароход «Мария Ульянова», выгружавший груз кож, доставленных из Ленинграда. В тот же день судно вышло из Гавра и 29 сентября прибыло в Ленинград. На следующий день Миллера привезли в Москву. На суде ему предъявили обвинения в преступлениях против народа: его признали ответственным за массовые убийства, зверства, грабежи белогвардейских войск на севере России, а также в организации диверсионных и террористических актов в 20—30-е годы. Приговор — расстрел.

Исчезновение Миллера потрясло эмиграцию, во французской и мировой прессе поднялся невероятный шум.

Жена Скоблина Плевицкая была арестована в своем доме как соучастница похищения Миллера. Ее осудили на 20 лет каторжных работ. Скончалась она 5 октября 1940 года в Центральной тюрьме города Ренн.

Как сложилась судьба остальных лиц, причастных к операции?

С.Н. Третьяков продолжал сотрудничать с советской разведкой. В 1940 году был арестован немцами и в 1944 году казнен как резидент советской разведки в Париже.

Шпигельглас, Косенко и Григорьев в 1938—1939 годах были арестованы, в 1940 году расстреляны, а в 1956 году реабилитированы.

Гражуль продолжал службу, стал автором интереснейшего труда по истории российской разведки. Умер в 1956 году.

После похищения Миллера на его пост временно заступил адмирал Кедров, но, узнав, что в кассе РОВС почти нет денег, отказался от должности. Его сменил генерал Абрамов, а через год генерал Шатилов. Им не удалось сохранить РОВС как боеспособную и активную организацию. Она прекратила свое существование с началом Второй мировой войны. Таким образом, операции советской разведки против РОВС позволили не допустить использования фашистской Германией 20 тысяч ее членов в качестве организованной силы против СССР.

По данным на 2002 год, РОВС под названием «Русский общевоинский союз» снова возродился. Как патриотическая организация и на этот раз на территории России, в Санкт-Петербурге.

КОНФЕТЫ ИЗ ЛОЗАННЫ

В сталинские времена советская разведка служила партии, точнее, ее Центральному комитету, а еще точнее — Сталину, волю которого, приказы, а иногда и прихоти безоговорочно выполняла. Одной из таких прихотей была патологическая ненависть к Троцкому и такое же стремление уничтожить его и его сторонников. На это были брошены лучшие силы разведки и, как говорится, «с усердием, достойным лучшего применения» они выполняли полученное задание.

4 сентября 1937 года вблизи Лозанны было обнаружено изрешеченное пулями тело. У убитого был найден паспорт на имя чехословацкого гражданина Германа Эберхарда. Некоторое время спустя полиция получила письмо, в котором говорилось, что убитый является торговцем контрабандным оружием и убит своими конкурентами. Еще через некоторое время в «Бюллетене оппозиции», который редактировал и издавал в Париже Лев Седов, сын Л.Д. Троцкого, был опубликован некролог, в котором в траурной рамке было помещено имя «Игнас Рейсс».

Кем же на самом деле был убитый? В чем причина убийства и как оно произошло?

Игнас Порецки, он же Игнас Рейсс, он же Людвиг, он же Людвик родился 1 января 1899 года в маленьком восточногалицийском городке Подволочиске, в самом заброшенном углу Австро-Венгерской империи, на границе с Россией. Еще на гимназической скамье он примкнул революционному движению, нелегально работал в Польше и Галиции. В 1921 году, вместе со своим земляком В. Кривицким, он становится сначала агентом, а затем сотрудником советской военной разведки, а с 1931 года — ИНО ОГПУ, то есть внешней разведки. В 1921—1933 годах был нелегалом в разных странах Центральной и Восточной Европы, а в 1933 году обосновался во Франции.

По своим убеждениям Рейсс был стойким коммунистом-большевиком, исполнительным оперативным сотрудником, и у него не возникало каких-либо сомнений в правомерности действий, совершаемых по приказу начальства и во имя торжества социализма. Ко всякого рода изменникам и лицам, опасным для разведки, он относился без всякого сожаления. Он был замешан в убийстве в августе 1925 года бывшего резидента военной разведки Владимира Нестеровича, отравленного в одном из ресторанов города Майнца работниками аппарата КПГ, братьями Голке, после того как Нестерович покинул свой пост в Вене и перебрался в Германию, где вступил в контакт с представителями английских спецслужб. А в 1924 году, чтобы притушить скандал, вызванный действиями резидента «Людвига» (его «тезки»), Игнас вывез из Берлина в Вену его любовницу-проститутку, следы которой «затерялись», и полиция так и не смогла отыскать ее.

Нет прямых доказательств, но вполне возможно, что Рейсс принимал прямое или косвенное участие в убийстве изменников и «невозвращенцев»: резидента в Прибалтике Игнатия Дзевалтовского в конце 1925 года; бывшего сотрудника советской резидентуры в Германии Георга Земмельмана в июне 1931 года в Вене; курьера Ганса Виссангера в мае 1932 года в Гамбурге; одного из ведущих нелегалов Витольда Штурм де Штрема в декабре 1933 года в Вене. Известны ему были и обстоятельства убийства бывшего резидента ИНО Г. Агабекова. Короче говоря, он знал, чем грозит ему измена родине и «службе». Ведь в середине 20-х годов со всех разведчиков бралась специальная подписка, нарушение которой предусматривало наказание во внесудебном порядке.

После убийства Кирова в СССР развернулся массовый террор, который, естественно, затронул и сотрудников советских спецслужб, находившихся как в СССР, так и за границей. Десятки разведчиков были отозваны, и большинство из них (хотя и не все) подверглись репрессиям. Чувство страха за себя, за свою семью витало над каждым, кто получал вызов в Москву, и иногда оно становилось непреодолимым. В этих условиях многие из советских резидентов стали невозвращенцами. Некоторые из них — А. Орлов в Испании, Л. Гельфанд в Италии, М. Штейнберг в Швейцарии — сделали это тихо, не афишируя свои поступки, а, прихватив деньги резидентур, просто скрылись. Другие, например В. Кривицкий и А. Бармин, рассчитывая, что ажиотаж вокруг их имен защитит от «внесудебного преследования», наоборот, обставили свое бегство с большим шумом.

Одним из тех немногих советских разведчиков, которые не только отказались вернуться в СССР, но и выступили с резкими публичными заявлениями, оправдывающими такое решение, оказался и И. Рейсс (Порецкий). При этом его решение и его действия были не спонтанными, сиюминутными. Они были обдуманы им заранее, и практически тогда же он вступил на путь предательства.

Вот что пишут в своем некрологе сами троцкисты: "Связавшись весной этого года (курсив мой. — И.Д.) со сторонниками IV Интернационала, И. Рейсс прежде всего предупредил их о том, что в Москве принято решение любыми средствами «ликвидировать» заграничных троцкистов и антисталинских коммунистов".

То есть он вступил в прямой сговор с теми, против кого, в силу своих служебных обязанностей и данной им присяги, он должен был бороться. (Мы не будем входить в обсуждение вопроса о том, насколько были правы троцкисты в своей критике политики Советского Союза и лично Сталина, а говорим лишь о конкретных действиях И. Порецкого.)

Далее Порецкий уже не мог остановиться. Приготовившись к бегству, он написал под псевдонимом «Людвига» письмо в ЦК ВКП(б) о разрыве со Сталиным. Письмо сильное, умное, энергичное, в духе писем князя Курбского Ивану Грозному. Нельзя не согласиться с его обвинениями в уничтожении «невинно убиенных и оклеветанных» деятелей революции ставших жертвами процессов 1936—1937 годов, которые Порецкий бросает в адрес Сталина.

В своем письме Рейсс-Порецкий призывает рабочее движение избавиться от Сталина и сталинизма и отказаться от сталинского лозунга «Социализм в отдельно взятой стране». Он завершает его словами: «Вперед, к новым битвам за социализм и пролетарскую революцию! За создание IV (троцкистского. — И.Д.) Интернационала!»

Письмо датировано 17 июля 1937 года. К нему приложен орден Красного Знамени, который автор возвращает со словами: «Было бы противно моему достоинству носить его в то время, как его носят палачи лучших представителей русского рабочего класса».

Итак, Рейсс-Порецкий решил уйти хлопнув дверью. Свое письмо он передал сотруднице советского торгпредства во Франции Грозовской для отправки в Москву. Но письмо оказалось в руках у ответственного сотрудника ИНО Шпигельгласа. Тот прибыл в Париж именно для охоты за предателем-нелегалом, весной 1937 года установившим тайный контакт с лидером голландских троцкистов Сневлиетом (Марингом). О том, что этим предателем является Игнатий Рейсс (Людвиг), данные получили агентурным путем. А теперь в руках Шпигельгласа оказалась и самая прямая улика — письмо Людвига. К тому же стало известно, что копии своего письма Людвиг направил еще по нескольким адресам, то есть стремился довести его до сведения широкого круга людей.

Теперь участь Рейсса-Порецкого была решена. Зная об этом, он (по данным П.А. Судоплатова) взял из кассы деньги, предназначенные на оперативные расходы, и вместе с женой и сыном уехал в Швейцарию. Но к этому времени агентура Шпигельгласа активно занималась поисками. Гертруда Шильдбах, старая знакомая семьи Порецких, бывшая содержательница явочной квартиры, агент ИНО, проживавшая в Риме, сумела установить адрес Порецких в Швейцарии. В своем письме к Порецкому она просила о свидании с ним для получения какого-то совета. Порецкий согласился на встречу. 4 сентября 1937 года он пошел на эту встречу вместе с женой. Шильдбах имела при себе коробку с отравленными конфетами, которую должна была передать Порецкому. Но в последнюю минуту поняла, что конфеты могут попробовать и жена Порецкого, Елизавета, и их сын, Роман. На это она не могла пойти. Она буквально выхватила коробку из рук Елизаветы и покинула кафе, где они встречались, извинившись, что спешит на свидание и договорившись о встрече вечером.

Шпигельглас предусмотрел такую возможность и имел запасной вариант. Вечером, когда Шильдбах встретилась с Порецким, в том же кафе оказались два болгарина — Борис Афанасьев и его зять Виктор Правдин (он же Франсуа Росси, он же Ролан Аббиат). Они заранее арендовали автомашину. Точнее, ее арендовала Рената Штайнер, возлюбленная Росси, которая была завербована в Париже агентом ИНО Сергеем Эфроном, мужем Марины Цветаевой. Поскольку точных и подробных сведений о том, что происходило после знакомства Рейсса с болгарами нет, изложим две версии. По одной из них, ссора произошла в кафе, после чего они вытащили Рейсса на улицу, запихнули в машину и увезли. По другой, все они вчетвером (Рейсс, болгары и Шильдбах) спокойно сели в машину, а драка и убийство произошли уже в ней. Это скорее походит на правду, так как в сжатой руке мертвого Рейсса были обнаружены седые волосы, идентифицированные полицией как волосы Шильдбах.

Так или иначе, труп Рейсса с пятью пулевыми отверстиями был обнаружен швейцарской полицией на тихой дороге недалеко от Лозанны.

Имена убийц стали известны полиции после того, как она обнаружила следы крови в машине, арендованной Ренатой Штайнер, и арестовала девушку. Та и назвала имя Аббиата (Росси, Правдин) и Шильдбах. Но их уже и след простыл.

Афанасьеву, Росси и Шильдбах удалось бежать из Швейцарии. Все они оказались в Советском Союзе. Афанасьев и Правдив были награждены орденами. Мать Правдина, проживавшая в Париже, получила пожизненную пенсию. Афанасьев стал офицером разведки и прослужил до 1953 года. Правдин поступил на работу в издательство иностранной литературы, где и работал до своей смерти в 1970 году. Шильдбах была арестована в 1938 году, в 1939 году приговорена к пяти годам ссылки. Далее ее следы затерялись. Шпигельглас ненадолго пережил свою жертву. В 1939 году он был арестован и расстрелян.

Жена Порецкого, Елизавета, уехала в Америку, где вскоре вышла замуж, а впоследствии написала книгу «Тайный агент Дзержинского» о жизни и смерти своего первого мужа.

Существует еще одна, правда сомнительная, версия того, почему Рейсс был так поспешно убит. Ее автор — историк-архивист Н. Петров полагает, что Рейсс был в курсе каких-то тайных переговоров Сталина с Гитлером. «Как-то на заседании Политбюро Сталин спросил у Литвинова, знают ли иностранцы об этих переговорах. Он настаивал, что необходимо предотвратить любую утечку информации. Узнав, что материалы о переговорах были у Рейсса, Сталин кричал на Ежова: „Уберите его, или я уберу того, кто не выполнит мои приказы!“ Выжить после этого Рейсс не мог».

Так ли это? Сказать трудно.

ИСПАНСКИЙ ДЕБЮТ АБВЕРА

В первой трети XX столетия Испания была, пожалуй, одной из самых беспокойных европейских стран. Правда, ее миновал крупнейший катаклизм тех времен — Первая мировая война. Испания тогда сумела остаться не только нейтральной, но сохранить дружеские отношения и с Францией, и с Германией и укрепить свое благосостояние. К тому же Мадрид стал международным центром враждующих между собой разведок. Но об этом позже. Пока же о самой Испании.

После того как в результате поражения в испано-американской войне 1898 года Испания потеряла Кубу, Филиппины, Пуэрто-Рико, остров Гуам, она продолжала терять свои колонии. В 1899 году она продала Каролинские и Марианские острова и остров Пасхи Германии. В 1904 году ей пришлось разделить с Францией сферы влияния, в Марокко, а потом, в 1911 году, в том же Марокко потерпеть сокрушительное поражение на реке Керт и еще раз в 1921 году — при Анвале. Это, сказать, внешние потрясения.

Но не менее драматическими были события и в самой Испании: крупнейшие забастовки 1902, 1903, 1906, 1909, 1913, 1914 годов и последующих лет, в том числе всеобщие забастовки 1916, 1917, 1919 годов; государственный переворот 1923 года и установление фашистской диктатуры Примо де Ривера в 1923 году; восстание гарнизонов в Сьюдад-Реал в 1929 и в Хака в 1930 годах; всеобщая забастовка 1930 года и начало буржуазно-демократической революции 1931 года; свержение короля Альфонса XIII и провозглашение Испании республикой. Тогда впервые в стране было создано коалиционное республиканско-социалистическое правительство. Началась эпоха преобразований: приняты декреты об отделении церкви от государства, закон об аграрной реформе; принята республиканская конституция; предоставлена автономия Каталонии; установлены дипломатические отношения с СССР.

Перешедшей в контрнаступление реакции на выборах 1933 года удалось получить большинство мест в кортесах. По стране прокатилась волна стачек, в ряде мест они переросли в вооруженные восстания. Город Овьедо заняли восставшие горняки. Новое правительство бросило против них Иностранный легион, марокканские части, танки и авиацию. Восстание было подавлено, но в ответ создается единый фронт социалистов и коммунистов. Правительство Хиля Роблеса в конце 1935 года подает в отставку.

Новое правительство назначает на 16 февраля 1936 года выборы в кортесы. В этих условиях коммунисты, социалисты и буржуазные республиканцы 16 января 1936 года подписывают пакт о создании Народного фронта. Он одерживает серьезную победу на выборах, получив большинство голосов. Образовано правительство республиканца Мануэля Асанья, который позже, в мае 1936 года, был избран президентом Испанской республики.

В этих условиях испанская и международная реакция организовывают заговор против республиканской Испании. В центре заговора — фашистская Германия и Италия. Опорой фашистских заговорщиков в Испании стал так называемый Испанский воинский союз во главе с генералами Санхурхо, Мола и Франко. Вскоре последний из этого списка стал первым.

В официальном справочнике о нем говорится:

"Франко Франсиско Баамонде (4.12.1892—20.11.1975), генерал. Пришел к власти в результате фашистского мятежа и итало-германской интервенции 1936—1939 годов. Франко — глава государства, председатель совета министров, главнокомандующий вооруженными силами, глава партии фалангистов.

Окончил пехотную академию в Африке. В 1936 году возглавил военно-фашистский мятеж против Испанской республики, опираясь на помощь, а затем и открытую интервенцию Германии и Италии. В 1939 году после падения республики был провозглашен военной хунтой пожизненным главой («каудильо») Испанского государства. Одновременно занял пост главы испанской фаланги. В 1947 году провел закон о престолонаследии, согласно которому Испания «в соответствии с традицией» была объявлена королевством, однако установление королевской власти отложено до ухода Франко из политической жизни (декретом от 22.7.1969 года будущим королем был объявлен Хуан Карлос Бурбон)".

Но как же Франсиско Франко пришел к власти?

Чтобы ответить на этот вопрос, надо вернуться на 20 лет назад, в годы Первой мировой войны, когда нейтральный Мадрид был центром международного шпионажа.

В 1916 году в Мадрид прибыл из Америки офицер германского военно-морского флота капитан-лейтенант Фридрих Вильгельм Канарис. Он служил на крейсере «Дрезден», но после того как тот был перехвачен англичанами и вся команда интернирована в Чили, ему удалось каким-то образом улизнуть и оказаться сначала в Соединенных Штатах, а затем и в Испании. Там в это время царил разгул шпионажа всех стран и мастей. Действовала там и знаменитая Мата Хари, и Канарису даже приписывают ее вербовку. Но когда его спрашивали об этом, он лишь загадочно улыбался. Однако речь идет не о Мата Хари, а о фигуре куда более значимой.

Вскоре по прибытии Канариса в Мадрид его направили в Испанское Марокко, где он стал советником вождей марокканских племен, восставших против Англии и Франции. Там же оказался после окончания академии и капитан Франко, командир одного из батальонов «терсио» — испанского легиона.

Канарис и Франко быстро нашли общий язык, в том числе и в буквальном смысле: капитан Франко хорошо знал немецкий.

Один из высокопоставленных руководителей абвера генерал Р. Бамлер утверждал в своих воспоминаниях, что Канарис, по его словам, завербовал Франко без всякого труда через его адъютанта. Можно ли верить Канарису, а тем более Бамлеру? Скорее всего между Франко и Канарисом сложились не агентурные, а дружеские отношения, которые привели их к деловому сотрудничеству. Аналогичные отношения сложились у Канариса и с будущим генералом Санхурхо. В частных беседах Канарис говорил, что именно Санхурхо мог бы стать лучшим кандидатом на пост диктатора. Но Санхурхо, вылетевший в Мадрид в самом начале мятежа, не долетел до места назначения. Немецкий «юнкерс» с немецким экипажем взорвался в воздухе. Причина не была установлена. Видимо, это был один из методов устранения соперников.

Накануне мятежа состоялось несколько встреч Франко с крупным немецким виноторговцем Шпеером, проживавшим в Париже. Что, Франко задумал заняться торговлей вином? Нет. Шпеер был одним из представителей отдела внешней политики нацистской партии, который возглавлял Альфред Розенберг. О чем велись беседы в уединенном особняке на Канарских островах? Но после этих бесед на имя Франко был открыт текущий счет в одном из гамбургских банков. После этого Франко в сопровождении сотрудника абвера Зауэрмана прилетел с Канарских островов в Тетуан, где возглавил марокканские части и испанский Иностранный легион, первым поднявший мятеж.

Фашистский мятеж, по сигналу диктора мадридского радио, три раза повторившего фразу: «Над всей Испанией безоблачное небо», был поднят в ночь на 16 июля 1936 года в испанском Марокко и на Канарских островах. 17 и 18 июля к нему примкнули фашистские генералы, командовавшие воинскими частями в различных пунктах Испании.

Но в Мадриде, Барселоне и других городах очаги мятежа были мгновенно разгромлены. Матросы военного флота сохранили верность республике. Изолированным очагам мятежников грозил неминуемый разгром. Тогда германские и итальянские самолеты перебросили главные силы мятежников из Марокко в Испанию. В августе 1936 года, непрерывно получая вооружение из Германии и Италии, армии Франко и Мола четырьмя колоннами повели наступление на Мадрид. Именно тогда генерал Мола произнес свою знаменитую фразу, ставшую крылатой: «А в Мадриде нас ждет еще и пятая колонна!», имея в виду фашистских заговорщиков.

Генерал Бамлер в своих воспоминаниях превозносит значение адмирала Канариса, приписывая ему роль чуть ли не инициатора вмешательства Германии и Италии в гражданскую войну в Испании. «Канарису, — пишет Бамлер, — удалось после соответствующей обработки этих лиц (Гиммлера и других руководящих деятелей Германии. — И.Д.) получить согласие на военную и политическую поддержку Франко у самого Гитлера, которому он лично доложил об этом деле». Конечно, как руководитель абвера он играл роль и немалую, но в данном случае скорее исполнял роль «офицера связи» между Гитлером и Франко, Франко и Муссолини, а сотрудники абвера, прикомандированные к франкистам, добросовестно играли роль советников и проводников идей фюрера.

А Гитлер и Муссолини и без того знали, что им надо в Испании, в частности: приобретение нового союзника, исповедующего фашистскую идеологию; возможность с помощью Франко «запереть Гибралтарский пролив, с тем чтобы превратить Средиземное море во внутреннее итальянское»; зайти в тыл своему будущему противнику — Франции; использовать Испанию как плацдарм для будущего прыжка в Латинскую Америку; наконец, главная цель — поставить преграду исповедуемой Москвой идее мировой революции, развитию коммунистического и антифашистского движения. Не случайно мятеж начался тогда, когда возник и укрепился Народный фронт. Были и местные, частные цели: обкатка нового оружия, тренировка летчиков, артиллеристов и танкистов и т.д.

Поэтому ни Гитлера, ни Муссолини не надо было уговаривать. Наоборот, партийные, политические и военные разведки активно действовали по их указаниям.

Еще в 1934 году в Риме представителями испанской реакции было достигнуто согласие с Муссолини, который обещал предоставить вооружение и денежные средства крайне правым испанским силам.

В марте 1936 года, после победы Народного фронта, генерал Санхурхо (он должен был возглавить мятеж, но, как сказано выше, погиб в авиакатастрофе) и вождь Испанской фаланги (фашистская партия) Хиль Роблес отправились в Берлин, где в беседах с руководителями Германии и ее спецслужб окончательно уточнили детали участия фашистской Германии в будущем мятеже.

Чего по-настоящему добились Канарис и его абвер в период подготовки и хода мятежа? Тесного контакта между германской, итальянской и франкистской разведками; организации снабжения мятежников оружием: еще 6 февраля 1936 года нацисты начали переправлять в Испанию оружие для готовящегося переворота. Действовавший под псевдонимом «А.Э.» агент абвера занимался снабжением пистолетами германского производства будущих участников «пятой колонны». По данным испанской полиции, следившей за ним, 9 июля 1936 года он продал 220 пистолетов, 12 июля — 60, а 14-го — 200 пистолетов.

Абвером была создана «Центральная контора ветряных двигателей» (ЦКВД) в качестве переправочной базы контрабанды оружием, которое, в частности, доставлялось из Германии в мешках под видом «молодого картофеля».

Но все это мелочи по сравнению с тем, что произошло после начала мятежа. Немецкая разведка только за период с 18 июля по 15 сентября организовала поставку из Германии 237 военных самолетов, а также военных строительных материалов на сумму 230 миллионов рейхсмарок.

С первых же недель так называемой гражданской войны, где, с одной стороны, вместе с испанскими фашистами сражались Германия и Италия, а с другой, вместе с республиканцами и бойцами Интернациональных бригад, — Советский Союз, Испания стала полигоном испытания новых видов оружия и тактических приемов, воспитания и стажировки в настоящих боевых условиях будущих генералов Второй мировой войны. Муссолини направил в Испанию 150 тысяч солдат, в том числе несколько дивизий, имевших опыт войны в Эфиопии. Гитлер направил Франко несколько сотен самолетов, значительное количество танков, артиллерии, средства связи и тысячи офицеров, которые обучали и организовывали франкистскую армию (в частности, он послал легион «Кондор» под командованием генерала Шперле, а позднее — генералов Рихтгофена и Фолькмана). Тот факт, что 26113 немецких военнослужащих были награждены Гитлером за заслуги в войне в Испании, свидетельствует о размахе германской интервенции.

Многочисленная агентура германской разведки действовала на территории республиканской Испании. Она осталась еще со времен Первой мировой войны и постоянно пополнялась в основном офицерами, эмигрировавшими из Германии, людьми искушенными в специфической подпольной деятельности, конспирации и организации заговоров. Они быстро установили контакты с реакционной частью испанского офицерского корпуса.

Помимо разведывательной работы немецкая агентура совместно со своими испанскими коллегами занялась диверсиями и террором. По приказу из Берлина они начали охоту за популярными деятелями республиканской Испании, главным образом руководителями компартии Долорес Ибаррури, Висенте Урибе, Педро Чека. Об этом стало известно от одного из захваченных агентов, и эти руководители были взяты под особую охрану.

Еще в июле 1936 года, вскоре после начала мятежа, в Мадриде была раскрыта крупная диверсионно-шпионская организация, возглавляемая германским шпионом Клаусом. В нее входило около 300 испанцев. Впоследствии выявлялись и другие группы, руководимые германской разведкой.

Среди операций германской разведки следует отметить одну весьма оригинальную. Они продали большую партию оружия… республиканцам. В одной из европейских столиц представители республиканцев ознакомились с образцами оружия и остались довольны. За оружие было уплачено наличными. С большими трудностями, преодолевая барьеры, воздвигнутые договором о «невмешательстве» в испанские дела, патриоты доставили оружие в Испанию. И только там выяснилось, что, кроме опытных образцов, все оно оказалось никуда не годным.

Немецкие разведчики и гестаповцы, вместе со своими франкистскими друзьями, принимали участие в допросах и вербовочной обработке советских людей, попавших в их руки. Так, в частности, было с членами экипажа парохода «Комсомол», оказавшимися в фашистском плену и проявившими стойкость и мужество.

«АНАРХИ» ПРОТИВ ФРАНКИСТОВ

Разразившаяся в 1936 году гражданская война в Испании вовлекла в свою орбиту самые разные силы. Отъявленные фалангисты и марокканцы из воинственных племен рифов и кабилов, не представляющие за чьи интересы и против кого они сражаются, германские нацисты итальянские фашисты, прибывшие на испанскую землю «поиграть мускулами» с благословения фюрера и дуче, иностранный легион, навербованный из авантюристов и уголовников разных стран — это с франкистской стороны. А со стороны республиканцев — не менее сложный конгломерат временных союзников. Убежденные коммунисты и революционеры-троцкисты (поумовцы), колеблющиеся социалисты, отважные бойцы Интернациональных бригад из десятков стран, советские добровольцы — летчики, артиллеристы, танкисты, разведчики и, наконец, вольные анархисты. Они принимали участие в войне, при этом не входили в правительство, но дали согласие на создание регулярной армии, хотя это и было против их убеждений. Их лозунг был: «Мы воюем вместе с коммунистами, социалистами и другими партиями против Франко, несмотря на наши политические разногласия. Потом, после победы, мы поговорим обо всем».

Для этого многозначительного «потом» анархисты (или, как их называли, «анархи») и берегли свои части и полученное оружие, чтобы в удобный момент, после победы над мятежниками, захватить власть в стране. Помимо воинских частей «анархи» создали и собственную службу разведки и контрразведки, действовавшую независимо от республиканской службы безопасности.

Она была сформирована профсоюзной анархистской конфедерацией в мае 1937 года и получила название Сервисио де Информасьон (и) де Координасьон (СИК). СИК была сверхсекретной организацией. Настоящее имя ее шефа было неизвестно, но он подписывался «Маноло». Полная конспирация касалась и имен агентов — их обозначали только посредством чисел: Икс 1, Икс 2, Икс 3 и т.д.

Никаких отношений с официальными представителями испанского республиканского правительства, которое они считали слишком «буржуазным», СИК не имела. И все же главным противником разведки «анархов» были их «коллеги» из спецслужб генерала Франко.

«Коммандос» из франкистской службы «Действие» к лету 1937 год уже совершили ряд дерзких операций: нападения на суда республиканцев, стоявшие на якоре в Байонне и Марселе; досмотр в территориальных водах Франции танкера «Кампеадор»; на лето 1937 года они имели задание: взорвать помещения правительственных консульств и биржу труда в Марселе, где формировались бригады, и овладеть двумя подводными лодками правительственного флота, Ц-2 и Ц-4, которые укрылись во французских водах, потерпев аварии.

Операцией по захвату лодок руководил военный губернатор города Ирун, один из лучших офицеров франкистской армии, полковник Хулиан Гарсиа Тронкосо. Его главным помощником был капитан Ибаньес, люди которого умело изготавливали двойные кузова грузовиков для перевоза через французскую границу оружия и взрывчатых веществ.

Для операции по захвату лодок Тронкосо сформировал крепкую команду. В нее входили студенты-националисты, не новички в акциях «коммандос», и активный сторонник франкистского движения француз Шарль-Робер Шэ. Тронкосо располагал солидной сетью осведомителей и вспомогательными отрядами сторонников в самой Франции. От своей агентуры незадолго до начала операции он получил достоверные данные о том, что командир Ц-4 Хесус де Эрас сам является сторонником националистов, а следовательно, никаких проблем с захватом этой лодки не будет. Теперь все силы можно было бросить на захват лодки Ц-2 стоявшей в торговом порту Бреста.

Но в организацию Тронкосо уже проникли два республиканских агента, оба принадлежавшие к «анархам». Они информировали свое руководство о замыслах полковника Тронкосо. «Маноло», не поставив в известность республиканские власти и испанское посольство во Франции решил действовать самостоятельно. По его заданию семь агентов СИК тайно пересекли французскую границу в Пиренеях, чтобы помешать националистам. Трое из них были арестованы французской сыскной полицией. Оставшиеся разделились: один, Икс 10, направился в Брест, а трое — в Париж, где у них было немало единомышленников среди французов. Там удалось сколотить отряд из французских анархистов, в который вошел даже один коммунист, готовый защищать лодку Ц-2. Сборный пункт назначили в Бресте, в кафе «Бар де ла Марин».

Агент Икс 10 сумел войти в контакт с механиком подлодки Аугусто Диего, секретарем профсоюзной организации, и предупредить его о планах захвата лодки франкистами. Диего поставил в известность агента Икс 10, что командир Ц-2, лейтенант Феррандо, человек ненадежный и, возможно, сочувствует националистам. Диего и Икс 10 решились тайно доставить оружие на лодку для отражения нападения (экипажу лодки запрещалось иметь оружие).

Но было уже поздно. Люди Тронкосо успели создать тыловую базу на вилле «Андэ», арендовали в Бресте гараж и наметили пути захвата брестского порта. А в ночь с 17 на 18 сентября 1937 года на угнанном катере группа из 12 франкистов во главе с полковником Тронкосо и командиром лодки Ц-4 Хесусом де Эрасом причалила к борту лодки Ц-2. Ничего не подозревавший лейтенант Фернандес, знавший и уважавший своего коллегу де Эраса, пригласил всех на борт — и даже в тесную кают-компанию. Там «гости» внезапно изменили свое поведение. Де Эрас вытащил револьвер и направил его на Фернандеса. Франкисты направили оружие на матросов и надели на них наручники.

Лишь один Аугусто Диего, предупрежденный агентом Икс 10, не растерялся и укрылся в бронированной рубке. Франкисты, окружив рубку, стали требовать, чтобы он сдался, а потом взломали ее люк. Диего, проявив мужество, открыл огонь из доставленного на борт оружия. Первым же выстрелом он сразил студента из Сан-Себастьяна Хосе Мария Гарабайн Гонила. Пуля попала точно в лоб.

Основным условием захвата лодки была конспиративность операции. Но теперь она была нарушена. На соседних судах послышались крики, стали зажигаться огни, где-то завыла сирена. Торговый порт Бреста стал просыпаться. План операции, состоявший в том, что подлодку надо было на буксире тайно вывести в нейтральные воды, провалился. Франкисты беспорядочной толпой, захватив двух заложников, лейтенанта Феррандо и офицера-механика Луиса Дабуоса, бросились на катер и скрылись в ночной тьме.

В эту же ночь агенты СИК в Париже после долгого обсуждения решились поступиться анархистскими принципами и сообщить в полицию о намерениях франкистов захватить лодку. В полицию явился агент Икс 12, который передал не только данные о планах франкистов, но и их имена, номера и марки машин, которые они используют.

Уже на следующий день, 19 сентября, командир лодки Ц-4 де Эрас и три агента службы «Действие» были схвачены в Белене, в окрестностях Бордо, а заложники освобождены. 20 сентября на вилле «Андэ» был арестован и сам полковник Хулиан Гарсиа Тронкосо.

Попытка захвата республиканской лодки франкистами в нейтральной Франции вызвала большой шум. Вся печать, и не только левая, выступила с осуждением этой акции и с обвинениями в адрес испанских мятежников. Требования высказывались самые жесткие, вплоть до выхода Франции из «пакта о невмешательстве» в испанские дела и оказания помощи испанскому республиканскому правительству.

Франкистское правительство вынуждено было направить своим агентам во Франции секретный циркуляр, в котором запрещалось проводить на территории Франции насильственные акции против республиканцев.

Тронкосо и его соратники оказались под судом, но отделались весьма мягким приговором: шесть месяцев тюрьмы. Отбыв срок, они вышли на волю, а еще через год Испанская республика рухнула. Обе подводные лодки, так и не приняв участия в войне, вошли в состав флота нового режима.

Вместе с Испанской республикой канула в лету и анархистская СИК. Что касается операции по спасению от захвата лодки Ц-2, то она была, пожалуй, единственной, успешно проведенной анархистами.

СОВЕТСКАЯ РАЗВЕДКА В ИСПАНИИ

На одном из мадридских кладбищ есть удивительный памятник, высеченный из скалы. Если смотреть на него сверху — это огромная карта Испании, если сбоку — то знамя, склоненное до земли над павшими. А если стать рядом, то увидишь череду людей, в скорбном молчании навсегда уходящих в испанскую землю.

Это памятник воинам-интернационалистам, сложившим головы в ходе гражданской войны 1936—1939 годов, среди которых были и советские люди — летчики, артиллеристы, танкисты, разведчики.

Дипломатические учреждения СССР в Испании практически начали действовать только в августе 1936 года, уже после начала войны. Тогда советское правительство обязалось оказывать военную и военно-техническую помощь и направлять своих специалистов для работы «в качестве советников в высших штабах республиканской армии и в других учреждениях» (под последними имелись в виду органы госбезопасности).

Главным военным советником и резидентом стал Я.К. Берзин, бывший начальник РУ Красной армии, а резидентурой НКВД руководил А.М. Орлов. Они же возглавляли представительства своих ведомств в Военном министерстве и МВД Испании. Оба были людьми талантливыми, смелыми, великолепно знали свое дело и обладали достаточным тактом для того, чтобы наладить дружественные деловые отношения с испанскими коллегами, среди которых были люди самых разных политических убеждений.

В Испании не существовало военной разведки, и ее приходилось создавать заново на базе МИДа. На первых порах зарубежная информация (в первую очередь о планах Германии, Италии и других государств) для испанского правительства поступала из источников советской разведки, но затем и испанские разведчики стали получать собственную информацию, особенно из Франции и Чехословакии, и делиться ею со своими советскими друзьями.

Перед советским представительством в Испании стояли обширные и многосторонние задачи. Организация работы внешней разведки была лишь одной из них.

Совместно с испанскими коллегами и резидентурами во Франции, Чехословакии, Болгарии и Югославии были организованы подбор и переброска в Испанию нескольких сотен добровольцев-интернационалистов из числа русских эмигрантов, в том числе и бывших белогвардейцев. Многие из них были опытными воинами, прошедшими Гражданскую войну в России; они стали руководителями и инструкторами военного дела в учебных центрах, возглавили разведывательно-диверсионные группы, выступали в качестве военных переводчиков. Среди них был сын Бориса Савинкова.

Мадридская резидентура часть своей работы осуществляла через Францию. Ее сотрудники выезжали туда для встреч с агентурой, работающей на территории, захваченной франкистами. В частности, А.М. Орлов встречался во Франции с Кимом Филби, который во время войны был аккредитован при штабе генерала Франко в качестве корреспондента газеты «Таймс». Там же, во Франции, оказывалась помощь испанцам в организации встреч с подобной агентурой.

Во Франции была организована нелегальная закупка и переброска в Испанию 20 французских военных самолетов для испанской республиканской армии, в том числе машин новейшей конструкции.

Организация разведывательно-диверсионной работы стала одной из основных заслуг советской разведки. В ней участвовали: С.А. Ваупшасов, Н.А. Прокопюк, К.П. Орловский, ставшие в годы Великой Отечественной войны Героями Советского Союза, прославленными партизанскими командирами; Г.С. Сыроежкин — Григорий Гранде, знаменитый участник операций «Синдикат-2» и «Трест»; десятки других советских разведчиков, в том числе выдающийся мастер «минной войны» И.Г. Старинов; старший советник Особого отдела Мадридского фронта Л.П. Василевский. Они не только преподавали в школе по подготовке командного состава разведывательно-диверсионных групп и отрядов для действий в тылу противника, но и лично участвовали в ряде операций.

Разведывательно-диверсионные подразделения успешно действовали на всех фронтах, неоднократно проникая в глубокий тыл противника. Вызываемая их действиями паника, постоянное напряжение и страх, нагнетаемые «проделками красных динамитчиков», сковывали активные действия франкистских войск, отвлекали их силы с переднего края. В августе 1937 года три тыловые провинции даже были объявлены на военном положении.

Осенью 1937 года испанским командованием был создан 14-й специальный корпус, объединявший все партизанские подразделения при сохранении советников НКВД и РУ Генштаба Красной армии. Это позволило централизовать и еще больше активизировать партизанскую войну.

Однако в конце 1938 года, без учета мнения советской стороны, эти подразделения были переформированы в роты и приданы отдельным воинским соединениям. Операции в глубоком тылу врага были сокращены, а затем и прекращены. Их противники мотивировали свое решение тем, что подобный вид борьбы является инородным для Испании, забывая о том, что именно партизанская война — герилья — победила войска Наполеона в этой стране.

Республиканская Испания, по существу, не имела собственной контрразведывательной службы, и советским разведчикам пришлось создавать ее заново. Так были образованы специализированные контрразведывательные подразделения в областных центрах, крупных городах, штабах и соединениях республиканской армии и в интернациональных бригадах. Результаты не заставили себя ждать. Уже вскоре были раскрыты и ликвидированы подпольные франкистские организации «Единая Испания» и «Испанская фаланга»; обезврежена сеть франкистских, германских и итальянских агентов в армии и в полиции. Были разоблачены заговорщики, участники «пятой колонны» в государственных и военных учреждениях, политических партиях, профсоюзах. Но, хотя по «пятой колонне» были нанесены чувствительные удары, до конца разгромить ее не удалось. Она сохранила свои структуры в столице, причем настолько мощные, что еще до вступления франкистских войск в Мадрид они сумели захватить в городе главные стратегические пункты.

Советские разведчики не только оказывали помощь испанским коллегам, но и пользовались их поддержкой. Франкисты потопили советские теплоходы «Комсомол», «Тимирязев», «Благоев». Экипажи двух теплоходов были захвачены, подверглись издевательствам, но, находясь около года в фашистских застенках, проявили стойкость и мужество. Борьбу моряков возглавили капитан Г.А. Мезенцев и помполит А.М. Кульбер. Были также взяты в плен четыре советских летчика. По просьбе резидентуры, испанские друзья обменяли советских заложников на группу агентов «пятой колонны», приговоренных к расстрелу.

Трудности в организации контрразведывательной работы заключались и в том, что каждая партия, входящая в коалицию республиканцев, стремилась иметь свою контрразведку, зачастую действовавшую против своих же союзников. Анархисты доходили до того, что публично разоблачали (с опубликованием портретов в печати) тех сотрудников полиции, которые ловили франкистских агентов, проникших в анархистские ряды, самих агентов брали под защиту.

Особое место в работе советской разведки в Испании заняла борьба с организацией испанских троцкистов — ПОУМ (Объединенной марксистской рабочей партией). Сталин придавал ей особое значение. Дело в том, что гражданская война в Испании совпала по времени с кампанией борьбы с троцкизмом в СССР и в международном рабочем движении. Дошло до того, что в 1937 году борьба Сталина с Троцким и троцкизмом стала заслонять перед ним борьбу с Франко.

В мае 1937 года испанские коммунисты, поддерживаемые НКВД, развернули кампанию по ликвидации ПОУМ. Многие рядовые члены ПОУМ были казнены по приговору дисциплинарного суда, некоторые из руководящих деятелей партии и лиц, сочувствовавших ей, погибли при подозрительных обстоятельствах, как, например, бывший сподвижник Троцкого К. Ландау, сын бывшего меньшевистского лидера Р. Абрамовича, М. Рейн и другие.

Печальная судьба постигла Андрэу Нина, бывшего личного секретаря Троцкого в Москве, основавшего в 1935 году ПОУМ и являвшегося вплоть до декабря 1936 года министром юстиции в правительстве Каталонии. Подстрекаемые Нином поумовцы даже приглашали Троцкого жить в Барселоне, провозглашая необходимость свергнуть «буржуазную демократию» Народного фронта, поддерживаемого коммунистами. Этого вызова Сталин перенести не мог и приказал устранить Нина. Его указание по времени совпало с получением информации о подготовке ПОУМ и испанских анархистов к вооруженному мятежу и свержению законного правительства. Путч действительно произошел в начале мая 1937 года и после кровопролитных боев был подавлен. 16 июня 1937 года Нин и 40 других лидеров ПОУМ были брошены в тюрьму на основании умело сфальсифицированных Орловым документов об их связях с Франко. ПОУМ сразу же была объявлена вне закона, а ее газета «Баталия» закрыта.

21 июня в прессе появились слухи о том, что Нин исчез из тюрьмы. Сообщалось, что его похитителями были говорящие по-немецки члены Интернациональной бригады, которые вывезли его в парк Эль Пардо, к северу от Мадрида, где он был убит. В других испанских газетах появилось сообщение, что Нин бежал.

В официальном коммюнике министерства юстиции было сказано, что Нин исчез из тюрьмы и «до сих пор все, что было сделано, чтобы найти его и его охрану, оказалось безрезультатным». В похищении и убийстве Нина был обвинен советский резидент Орлов, но он это обвинение категорически, «под присягой», отвергал до конца своих дней. Однако различные косвенные доказательства все же указывают на него как на организатора и участника этого дела.

После устранения Нина ПОУМ практически распалась и уже не представляла серьезной угрозы.

Еще одной важной операцией, в которой была задействована советская разведка, стал вывоз в СССР испанского золотого запаса. Осенью 1936 года на Орлова была возложена обязанность организовать отправку на хранение в СССР испанского золота — четвертого по величине золотого запаса в мире.

В банковских сейфах Мадрида хранились золотые слитки на сумму 783 миллиона долларов. В условиях приближения франкистов к столице 13 сентября 1936 года наличный золотой запас (155 миллионов долларов были переправлены во Францию в качестве оплаты за самолеты и танки, но там заморожены в силу «Пакта о невмешательстве») был тайно вывезен в огромную пещеру, вырубленную в горе над портом Картахена.

Руководители Испании Ларго Кабальеро и Негрин предложили отдать Советскому Союзу на хранение испанские золотые запасы. Сталин посчитал возможным и желательным получить их под стоимость оружия и услуг советников.

Операция проводилась в обстановке абсолютной секретности. Орлову даже запретили дать испанцам расписку в получении золота, под предлогом того, что таковая будет выдана в Москве по поступлении туда «груза». В целях зашифровки Орлов был снабжен документами, удостоверявшими, что он является представителем известного американского банка.

Советский военно-морской атташе, будущий адмирал и министр военно-морского флота СССР Н.Г. Кузнецов, договорился с командиром картахенской военно-морской базы о выделении 60 надежных подводников на пять дней для выполнения специального задания. Их отправили на охрану пещеры. По распоряжению Кузнецова, в целях безопасности груз был распределен между четырьмя судами; он также распорядился, чтобы испанский флот рассредоточил военные корабли на следования этих судов.

Из-за постоянных воздушных налетов переброска золота в порт и его погрузка на суда стали рискованным делом. Двадцать советских водителей-танкистов переоделись в испанскую форму и пустились в рискованный путь по коварным горным дорогам. Пришлось сделать несколько рейсов в безлунные ночи, с потушенными фарами, по узким серпантинам. Эта беспримерная эпопея продолжалась три ночи. Угроза исходила не только с неба, но и из-под земли: ведь нельзя было исключать того, что среди испанских моряков, охраняющих пещеру, найдется некто, кто поднимет бунт, и тогда вся затея провалится, вызвав не только огромные финансовые потери, но и международный скандал, а возможно, приведет и к падению республиканского правительства. Но все обошлось благополучно. Предателей не нашлось. Золото под бомбежками было погружено на советские суда, которые 6 ноября благополучно прибыли в Одессу. Там в условиях строгой секретности «груз» был перенесен в специальный поезд и доставлен в Москву.

После бегства Орлова работу резидентуры в июле 1938 года возглавил Н.И. Эйтингон, но эту работу вскоре пришлось свернуть. Началась переброска советских специалистов и деятелей КПИ в СССР. С января 1939 года резидентура работала практически во фронтовых условиях, радиостанция была перенесена в дальний пригород Барселоны, а затем в открытое поле. В феврале 1939 года резидентура внешней разведки Испании прекратила свое существование.

Лев Василевский покидал землю Испании одним из последних. Он вспоминал: "Пала Барселона. Десятки тысяч людей бежали к границе Франции. Бесконечной вереницей двигались машины, повозки, толпы беженцев. Временами появлялась вражеская авиация и безнаказанно расстреливала бегущих. Трупы убитых лежали по краям дороги. Отряды республиканцев прикрывали это бегство, спасая раненых и беженцев от жестокой мести фашистов.

Последнюю ночь на испанской земле мы провели в горном лесу на склоне Пиренеев… На рассвете мы перешли границу с Францией… Как хорошо, подумалось мне, что Грише Грандэ все это не довелось увидеть. Хотя я знал, что он не из сентиментальных людей, но пережить такое было нелегко".

УБИЙСТВО ЕВГЕНИЯ КОНОВАЛЬЦА

В 1918 году после заключения Брестского мира германский кайзер создал «независимую Украину» под германским протекторатом, олицетворением которого стал фельдмаршал Герман фон Эйхгорн. Было образовано правительство, возглавлявшееся дотоле неизвестным русским кавалерийским генералом П.П. Скоропадским. Генерал, не знавший ни слова по-украински, получил титул гетмана Украины.

На Украине развернулась гражданская война. Петлюра, Махно, красные, немцы, белые, зеленые, Винниченко, Котовский, Щорс, «Цупчрезком», анархисты, французы, белогвардейцы, эсеры, «Комитет освобождения», «Директория» — все перемешалось в этом смертельном котле, которым в 1918—1920 годах была Украина.

Территорию страны делили между собой регулярные войска, партизанские отряды, бандитские шайки. Одной из них командовал Евгений Коновалец. В годы Первой мировой войны в качестве офицера корпуса «Сечевых стрельцов», входившего в состав австро-венгерской армии, воевал против России на Юго-Западном фронте. Попал в плен, в котором находился с 1915 по 1918 год, потом «развернулся» на Украине. Еврейские, политические и просто уголовные погромы стали его методом «борьбы» за самостийную Украину. Бывший председатель Директории В.К. Винниченко заявлял, что правительство будто бы даже боролось с ним. «Когда первый раз в Киеве был разгромлен профсоюз отрядом Коновальца, — вспоминал Винниченко, — я немедленно вызвал тех, кто производил погром… Но за первым погромом последовал второй, за ним третий…» Коновалец приобрел на Украине репутацию бандита и насильника. Постепенно Коновалец вырос в политическую фигуру, его имя упоминалось наряду с Петлюрой. После того как его банда потерпела сокрушительное поражение, его отряд в две тысячи сабель был окружен под Житомиром частями Красной армии и сдался — главари националистов приняли амнистию, дарованную правительством Украины. Покидая Украину, Коновалец увез с собой два чемодана с награбленным золотом, серебром и драгоценными камнями.

Гитлер познакомился с Коновальцем в 1922 году, неоднократно встречался с ним и с первого взгляда почувствовал к нему симпатию. Оба вынашивали планы захвата Украины в будущей войне. По предложению Гитлера, сторонники Коновальца проходили обучение в нацистской партийной школе в Лейпциге. Под руководством германской разведки Коновалец создал «Организацию украинских националистов» (ОУН), эмиссары которой появлялись всюду, где имелись значительные группы украинского населения: в СССР, Франции, Румынии, Чехословакии, Польше, Южной Америке, Канаде, США, и создавали ячейки ОУН.

В Германии для членов ОУН были открыты особые школы, где слушатели основательно изучали технику разведки, диверсий и террора. Первая такая школа была создана германским военным министерством в Данциге в 1928 году. Преподавали в ней офицеры германской разведки.

В конце 20 — начале 30-х годов члены ОУН, окончившие данцигскую школу, совершили ряд диверсионных и террористических актов в Польше. Особенно активизировались они в 1934 году, когда в Варшаве был убит польский министр Перацкий, а во Львове советский дипломат Майлов. После убийства Майлова председатель ОГПУ Менжинский издал приказ о разработке плана действий по нейтрализации террористических акций украинских националистов.

К этому времени в ОУН был внедрен проверенный агент ОГПУ Лебедь. Он был старым другом Коновальца и командовал пехотной дивизией. После бегства Коновальца в Польшу Лебедь был направлен им на Украину для организации подпольной работы ОУН. Здесь он был арестован, а затем завербован органами ОГПУ.

С целью подхода к Коновальцу и внедрения в ОУН, за границу под видом племянника Лебедя был выведен молодой сотрудник ОГПУ Павел Судоплатов. Ему удалось встретиться с Коновальцем и установить с ним неплохие отношения. Они систематически встречались, темы их бесед раз за разом становились серьезнее. Судоплатов выяснил планы Коновальца по подготовке административных органов для ряда областей Украины, которые предполагалось «освободить» в ближайшее время с помощью немцев; стало известно, что в распоряжении Коновальца уже имеются две бригады общей численностью около 2 тысяч человек. Удалось узнать о террористических актах ОУНовцев и о том, что они финансируются абвером — разведкой вермахта.

Однажды, когда Судоплатов гулял по Берлину с Коновальцем, их сфотографировал уличный фотограф, тут же передавший пленку Коновальцу. На протест Павла Коновалец отделался заявлением, что в этом нет ничего страшного и беспокоиться незачем. Это был, пожалуй, единственный неприятный эпизод в работе разведчика, так как Коновалец с каждым днем относился к нему все лучше и доверял все больше. Их отношения постепенно перерастали в «дружеские».

Судоплатов, выполнив первую часть задания, вернулся на Родину. О результатах его работы было доложено самому Сталину. Павел был награжден орденом Красного Знамени. В 1937—1938 годах он неоднократно выезжал на Запад в качестве курьера, будучи оформленным радистом на торговом судне, капитан которого якобы «сочувствовал» националистам.

Судоплатов вместе с наркомом внутренних дел Ежовым был приглашен к Сталину. Разведчик доложил о положении в среде украинских националистов и о роли Коновальца, который представлял реальную угрозу, готовясь к войне с СССР вместе с немцами.

После этой беседы по указанию генсека был разработан план оперативных мероприятий против ОУН. Когда его докладывали Сталину, один из руководителей Украины, Г.И. Петровский, доложил, что на Украине Коновалец заочно приговорен к смертной казни за тягчайшие преступления против украинского народа: он отдал приказ и лично руководил казнью рабочих киевского «Арсенала» в январе 1918 года.

После этого Судоплатову было приказано лично ликвидировать Коновальца.

Было разработано несколько вариантов операции. По первому предполагалось убийство в упор из пистолета. Но от него отказались.

По второму предполагалось вручить Коновальцу «подарок» с вмонтированным взрывным устройством и часовым механизмом. Инженер Тимашков изготовил устройство, помещенное в коробку шоколадных конфет, которые очень любил Коновалец. Принцип его действия заключался в том, что устройство включалось после перевода коробки из вертикального положения в горизонтальное. Взрыв должен был произойти через полчаса после этого, что давало возможность уйти до того, как мина сработает.

Руководитель операции Шпигельглас намекнул Судоплатову, что в случае провала операции и угрозы захвата противником он должен повести себя как настоящий мужчина, то есть покончить жизнь самоубийством. Ему вручили сезонный железнодорожный билет, действительный на всей территории Западной Европы, фальшивый чехословацкий паспорт и 3000 американских долларов, посоветовали после «ухода» сменить верхнюю одежду в ближайшем магазине.

Судоплатов отплыл из Ленинграда в качестве радиста на грузовом судне «Шилка». Из Норвегии он позвонил Коновальцу и договорился о встрече в Роттердаме, в ресторане «Атланта». Ресторан был удобен тем, что находился всего в десяти минутах ходьбы от вокзала. Тимашков, сопровождавший Судоплатова в поездке, зарядил устройство перед тем как Павел сошел на берег. Капитан получил указание: в случае, если Судоплатов не вернется до четырех часов дня, отплыть без него.

23 мая 1938 года в 11.50 Судоплатов и Коновалец встретились в ресторане «Атланта». Павел сказал, что свидание должно быть очень коротким, так как он обязан вернуться на судно, однако в 17.00 они смогут побеседовать «по-настоящему». Договорились о следующей встрече. Павел, достав из нагрудного кармана, положил на стол «подарок с Украины» и покинул Коновальца, едва сдерживая инстинктивное желание поскорее убежать.

В первом же магазине он купил шляпу и светлый плащ, а при выходе услышал слабый хлопок, напоминавший звук лопнувшей шины, и увидел, как в сторону ресторана побежали люди. На ближайшем поезде он отправился в Париж.

На следующее утро на станции метро Судоплатов встретился с работником резидентуры Агаянцем и передал ему текст телеграммы, которую следовало отправить в Москву: «Подарок вручен. Посылка сейчас в Париже, а шина автомобиля, в котором я путешествовал, лопнула, пока ЯГ ходил по магазинам». Агаянц ничего не понял из этой абракадабры, да ему это и не требовалось. Кому надо, тот понял!

После этого Судоплатов около двух недель скрывался на явочной квартире, затем перебрался в Испанию, а уже оттуда домой.

Сначала настораживало то, что эмигрантские русские газеты ничего не сообщали о событии в Роттердаме. Затем появились статьи о странном происшествии, при котором украинский националистический лидер Коновалец, путешествовавший по чужому паспорту, погиб при взрыве на улице. Его личность оставалась не выясненной полицией до позднего вечера.

Местная полиция, узнавшая от сотрудников Коновальца о том, что он должен был встретиться со своим другом, радистом на советском судне, провела проверку на всех советских кораблях, стоявших в порту Роттердама. Опознание проводилось по фотографии, сделанной когда-то в Берлине.

В газетных сообщениях выдвигались три версии: либо Коновальца убили большевики, либо соперничающая группировка украинцев, либо поляки — в отместку за убийство Перацкого. Американские писатели Сайерс и Кан выдвинули свою версию в книге «Тайная война против Америки»:

"В том же (1938) году Гитлер и полковник Николаи решили, что главарь ОУН — Коновалец — знает слишком много тайн германского правительства и приобрел такие международные связи, что в дальнейшем может оказаться трудным держать его в руках. По этим соображениям они организовали вручение Коновальцу, находившемуся в то время на съезде украинских националистов в Роттердаме, особого «подарка».

У входа в зал заседаний один из помощников Коновальца, доверенный агент гестапо, подал своему шефу сверток, сказав, что это предназначено лично ему. Когда Коновалец развернул сверток, находившаяся в нем бомба разорвала его на куски. Таким образом Коновалец стал «мучеником» украинского националистического движения. Высокопоставленные нацисты после этого не раз говорили, и по всей вероятности искренно, что после смерти полковник Коновалец оказался им еще полезнее, чем при жизни.

Когда Коновалец был устранен, организация ОУН в международном масштабе пошла ускоренным темпом".

Однако в то время гибель Коновальца вызвала раскол в ОУН. В ходе борьбы за власть внутри ОУН между Бандерой и официальным преемником Коновальца Мельником погибли видные боевики и сторонники Коновальца, которых уничтожили бандеровцы.

«УСТРАНЕНИЕ» ТРОЦКОГО

Троцкий и Сталин были личными врагами не на жизнь, а на смерть. Оба ненавидели друг друга, и примирения между ними быть не могло. Правда, после 1929 года, когда Троцкий был выдворен из СССР и жил то в Турции, то в Норвегии, то во Франции, а с 1937 года — в Мексике, реальных сил у него было немного. На созванный им съезд IV Интернационала явилось только двадцать его сторонников. С другой стороны, троцкисты могли организовать и более серьезные акции. Например, во время гражданской войны в Испании местные троцкисты — ПОУМовцы — вместе с анархистами подняли восстание на республиканской территории, которое могло обернуться трагедией, — они фактически открыли фронт, и республиканцы вынуждены были отозвать дивизию с передовых позиций, чтобы подавить мятеж.

Основная сила Троцкого была в его пропагандистских статьях, главным объектом нападок в которых был Сталин. Вот лишь один пример.

Свою злую статью об услугах Сталина Германии Лев Троцкий так и назвал: «Сталин — интендант Гитлера». В этой статье он писал, что Сталин «больше всего боится войны. Об этом слишком ярко свидетельствует его капитулянтская политика… Сталин не может воевать при всеобщем недовольстве рабочих и крестьян и при обезглавленной им армии».

Но троцкисты не ограничивались только антисталинской пропагандой. Она постепенно переросла в антисоветскую пропаганду, наносящую ущерб не лично Сталину, а Советскому Союзу, лишить который позиции лидера мирового коммунистического движения троцкисты стремились. Сталин полагал, что действия Троцкого серьезно угрожают Коминтерну.

Как свидетельствует один из руководителей советской разведки П.А. Судоплатов, на узком совещании в сентябре 1938 года Сталин сказал:

— В троцкистском движении нет важных политических фигур, кроме самого Троцкого. Если с Троцким будет покончено, угроза Коминтерну будет устранена… Троцкий должен быть устранен в течение года, прежде, чем разразится мировая война…

Сталин явно предпочитал обтекаемые слова, вроде «акция» (вместо «ликвидация») и «устранение» (вместо «убийство»), и сказал, что в случае успеха акции «партия никогда не забудет тех, кто в ней участвовал, и позаботится не только о них самих, но обо всех членах их семей».

Руководителем «акции», которая получила название «Утка», был назначен опытный разведчик Н. Эйтингон. Никто лучше его не знал агентуру, осевшую в Мексике после окончания гражданской войны в Испании. Он также хорошо знал агентуру в Западной Европе и в США и сумел самостоятельно сколотить две группы из числа этих агентов. Одна из групп получила кодовое название «Конь», другая — «Мать».

Первой группой руководил знаменитый мексиканский художник Давид Альфаро Сикейрос, ветеран гражданской войны в Испании, где он командовал бригадой, второй — Каридад Меркадер, испанская революционерка, отважная и самоотверженная женщина. Ее старший сын погиб в бою с франкистами; средний, Рамон, воевал в партизанском отряде; младший, Луис, в 1939 году приехал в Москву в числе других испанских детей, спасенных от войны.

Обе группы действовали совершенно самостоятельно и не знали о существовании друг друга. И задачи перед ними стояли разные. Если группа «Конь» готовилась к штурму виллы Троцкого в Койякане, пригороде Мехико, то группа «Мать» стремилась к глубокому проникновению в окружение Льва Троцкого. Дело в том, что в его окружении не имелось ни одного советского агента. Из-за этого стопорилась и работа первой группы — ведь не было плана виллы, была неизвестна система охраны и допуска на виллу, ничего не знали о распорядке дня Троцкого.

Путь в окружение Троцкого лежал через сердце женщины. Для того чтобы завоевать его, молодой, красивый, энергичный Рамон Меркадер был отозван из рядов испанских партизан и направлен в Париж, где находилась штаб-квартира троцкистских организаций, которую возглавлял сын Троцкого Лев Седов.

Рамон (под кличкой «Раймонд») вошел в троцкистские круги, но держался там независимо, не «встревал» в их дела и не пытался завоевать доверие. Зато познакомился с сестрой сотрудницы секретариата Троцкого Рут Агелов, которая одновременно являлась связником с его сторонниками в США. Эта сестра, Сильвия, жила в Нью-Йорке. Встречу с ней осуществили путем хитроумной комбинации. Доверенная нью-йоркской резидентуры, Руби Вайль познакомилась и подружилась с Сильвией, затем «получила наследство» и пригласила ее в Париж, где 1 июля 1938 года в кафе они «случайно» встретились со «старым приятелем семьи Вайль» Рамоном. Он быстро сблизился с Сильвией, последовали частые встречи, совместные поездки, речь зашла о браке. Но Сильвии пришлось возвращаться в Нью-Йорк. Некоторое время спустя там появился и Рамон, с поддельным канадским паспортом на имя Фрэнка Джексона.

В октябре 1939 года он перебрался в Мексику, а в январе 1940 года туда же вслед за ним приехала Сильвия. Пользуясь рекомендацией своей сестры, она встретилась с Троцким и два месяца работала его секретаршей. Об истинной роли «Раймонда» она ничего не знала.

Во время пребывания Сильвии в Мехико он не делал попытки проникнуть на виллу, но ежедневно заезжал за девушкой; охрана привыкла к нему. В марте 1940 года Рамона впервые пригласили на виллу. С тех пор он побывал там (по записям в журнале охраны) 12 раз, провел в общей сложности более 5 часов, несколько раз в саду встречался с Троцким и беседовал с ним.

Меркадер добыл полезную информацию о системе охраны превращенной в крепость виллы и ее обитателях и передал ее Эйтингону, который в это время находился в Мехико и поддерживал постоянную связь с Сикейросом, непосредственным руководителем террористической группы, в которой не было ни одного советского агента, а только его личные друзья.

24 мая 1940 года около четырех часов утра группа из 20 человек, одетая в униформу мексиканских полицейских и военнослужащих, под командой Сикейроса подошла к воротам виллы-крепости. Вызвали звонком дежурного — это был Роберт Шелдон Харт, американец, который открыл калитку и впустил нападавших. Они схватили и заперли в закрытых помещениях охранников, отключили звуковую сигнализацию. Поднявшись наверх, заняли позиции вокруг спальни Троцкого и открыли огонь из ручного пулемета и стрелкового оружия, выпустив более 200 пуль. Троцкий и его жена, соскользнув с постели, спрятались под ней и остались невредимыми.

Нападавшие, окончив стрельбу и захватив с собой Шелдона Харта, скрылись на двух автомашинах. Своего пленника, посчитав его американским агентом (что соответствовало действительности), они убили, а сами рассеялись по окрестностям.

Полиции удалось выйти на след покушавшихся. Были задержаны второстепенные участники нападения, остальные, кроме Сикейроса, сумели скрыться. Художника задержали только в июле 1940 года, но решением президента, большого поклонника его таланта, Сикейроса отпустили, и он выехал из страны. Перед этим он заявил, что целью нападения было не убить Троцкого, а вызвать психологический шок и использовать его в качестве протеста против проживания Троцкого в Мексике.

Вскоре из Мехико поступило сенсационное сообщение: 20 августа 1940 года совершено покушение на Троцкого, получившего смертельное ранение, от которого он скончался вечером следующего дня.

Что же произошло на вилле Койякане?

Когда Рамон в период работы Сильвии секретарем Троцкого (январь — март 1940 года) ежедневно заезжал за ней, он познакомился и «подружился» с гостившими у Троцкого его старыми друзьями Маргаритой и Альфредом Росмерами. Как свой человек — жених Сильвии, приятель Росмеров — он и был воспринят Троцким и его супругой. Как-то раз, в августе 1940 года, Рамон (он был известен Троцкому и его окружению как бельгийский подданный Жак Морнар) показал Троцкому свою статью о троцкистских организациях в США и попросил его высказать свои замечания. Троцкий взял эту статью и предложил Району зайти к нему 20 августа для обсуждения статьи.

В этот день Рамон пришел на виллу вооруженный пистолетом, ледорубом и ножом, спрятанным в подкладке пиджака. Нож был нужен на тот случай, если охрана обнаружит и предложит сдать пистолет и ледоруб. Но его никто не остановил, и он спокойно вошел в кабинет Троцкого. Тот сел за стол, положив статью перед собой, и стал высказывать свое мнение. Рамон стоял сзади, как бы внимательно прислушиваясь к замечаниям «учителя». Затем достал ледоруб, немного размахнулся и ударил Троцкого по голове. Удар не оказался смертельным — Троцкий обернулся, дико закричал и вцепился зубами в руку Меркадера. Ворвавшаяся охрана схватила Рамона, зверски, до полусмерти, избила его и скрутила.

Троцкий был доставлен в госпиталь, где 21 августа 1940 года умер.

Рамона Меркадера поместили в тюрьму. Началось длительное следствие. От него требовали чистосердечного признания, которого, однако, ни тогда, ни впоследствии не получили. Через бельгийского посланника было установлено, что Рамон не является бельгийским подданным Жаком Морнаром. Однако Рамон стоял на своем, подтверждая версию, изложенную в письме, которое он передал старшему медицинской кареты, когда его везли после задержания. В письме говорилось, что он, Жак Морнар, бельгийский подданный, приехал в Мексику по предложению одного из членов IV Интернационала (фамилия не названа), чтобы войти в контакт с Троцким. От него же получены деньги на поездку и паспорт на имя Фрэнка Джексона. Далее в письме подробно излагались мотивы убийства: разочарование в теории и практике троцкизма в результате знакомства с Троцким, а особенно после того, как Троцкий высказал намерение отправить его в СССР для совершения террористических актов и убийства Сталина. К тому же Троцкий возражал против его женитьбы на Сильвии.

Не получив признания, следствие стало применять меры морально-психологического и физического воздействия. В полицейском участке истязания продолжались несколько недель. В ходе предварительного следствия Рамон семь месяцев содержался в подвале, «являясь, — как говорится в официальном меморандуме, — объектом неслыханных издевательств и унижений… Он был на грани потери зрения».

Только в мае 1944 года суд федерального округа Мехико вынес приговор: 20 лет тюремного заключения (высшая мера наказания в стране). Рамону Меркадеру пришлось пробыть в тюрьме 19 лет, 8 месяцев и 4 дня. За это время он перенес несколько тяжелых заболеваний. Однако ни разу не усомнился в правоте своего дела и не дал никаких признательных показаний.

Его пребывание в тюрьме скрашивала зародившаяся у него любовь к сестре одного из заключенных — Рокелии Мендоса. Она оказывала ему моральную и материальную помощь, надежно, уверенно и смело выполняя роль связника. Рамон и Рокелия поженились и счастливо жили до конца его дней.

6 мая 1960 года Рамон был освобожден. Через Кубу он прибыл в СССР, где 8 июня ему была вручена Золотая Звезда. Он стал первым разведчиком, получившим при жизни звание Героя Советского Союза. Рамон и Рокелия жили в СССР до 1974 года, но северный климат тяжело сказывался на их здоровье, и они переехали на Кубу, где Рамон скончался в 1978 году. Согласно его последней воле, урна с его прахом захоронена в Москве.

Длительное время не было известно, кем же на самом деле был «Жан Морнар». Лишь несколько лет спустя после суда троцкисты установили, что осужденный — испанец Рамон Меркадер. Его опознали по фотокарточке несколько испанцев, бывших участников интернациональных бригад, вспомнили и ранение в правое предплечье (это подтвердилось при его осмотре в тюремной больнице). В испанских полицейских архивах обнаружились отпечатки пальцев Рамона, которого арестовывали в 1935 году в Барселоне за коммунистическую деятельность.

Мать Рамона и Эйтингон в день покушения находились в Мехико и ожидали его в машине неподалеку от виллы Койякане. Они видели, как к дому Троцкого с ревом летели полицейские и санитарные машины. Но Рамон не появился.

Около 10 часов вечера, мексиканское радио сообщило подробности покушения. Немедленно после этого Эйтингон и Каридад Меркадер покинули Мексику. Некоторое время они пробыли на Кубе, затем выехали в США, а оттуда в СССР. После войны Каридад жила в Париже, где с ней встречалась советская разведчица Зинаида Батраева, передававшая весточки от сына. Как рассказывала Батраева автору этих строк, «Мать» постоянно спрашивала ее: «Неужели советская разведка — такая сильная — не может организовать побег моего сына?»

Действительно, вопрос о побеге Рамона неоднократно обсуждался, и даже было дано поручение резидентурам в Нью-Йорке и Мехико организовать его. Однако ничего не получилось. К тому же и сам Рамон высказался против этих попыток, что при его преданности делу вполне можно объяснить нежеланием причинить ущерб советской разведке в случае провала. Не удались и попытки освободить Рамона досрочно по амнистии или помилованию.

Прах Меркадера покоится на Кунцевском кладбище под именем Рамона Ивановича Лопеса, Героя Советского Союза.

Картины коммуниста Давида Сикейроса украшают одно из самых «капиталистических» зданий Нью-Йорка — «Рокфеллер-центр».

А троцкизм как политическое течение практически прекратил свое существование после гибели Льва Троцкого.

ПРИБАЛТИЙСКАЯ СТАВКА НЕМЕЦКОЙ РАЗВЕДКИ

Чтобы понять обстановку в Прибалтике накануне Второй мировой войны и направленность операций немецкой разведки в этом районе, нужно сначала заглянуть в прошлое.

Согласно Ништадтскому мирному договору 1721 года между Россией и Швецией, завершившему Северную войну 1700—1721 годов, Россия получила, в частности, Лифляндию с Ригой, Эстляндию с Ревелем и Нарвой, острова Эзель и Даго и другие районы Прибалтики. Таким образом, Россия вернула себе захваченные ранее Швецией земли и утвердилась на Балтийском море.

После Октябрьской революции 1917 года в Латвии, Литве и Эстонии была установлена советская власть. Но она просуществовала недолго. Уже в 1920 году в странах Прибалтики возникли режимы, которые в течение двух десятилетий вели враждебную политику по отношению к СССР ориентируясь на западные державы. Особенно опасным был курс на сближение этих стран (их именовали «лимитрофы») с гитлеровской Германией, который таил в себе угрозу их превращения в плацдарм для нападения на СССР.

Немцы в отношении лимитрофов имели вполне определенные намерения.

Приведу весьма характерный документ, касавшийся этой проблемы. 2 мая 1939 года сотрудник Риббентропа д-р Клейст излагал немецкие намерения следующим образом:

«В прибалтийских государствах… не будет иметь места применение силы, оказание давления и угрозы (экономические переговоры с Литвой мы ведем, соблюдая в высшей степени лояльность и любезность). Таким способом мы достигнем нейтралитета прибалтийских государств, то есть решительного отхода их от Советского Союза. В случае войны нейтралитет прибалтийских стран для нас так же важен, как и нейтралитет Бельгии или Голландии. Когда-нибудь позже, если это нас устроит, мы нарушим этот нейтралитет, и тогда, в силу заключенных нами ранее пактов о ненападении, не будет иметь места механизм соглашения между прибалтийскими государствами и Советским Союзом, который ведет к автоматическому вмешательству СССР».

Итак, вот какой была цель: сначала обеспечить нейтралитет, то есть «отход» прибалтийских государств от СССР, а затем нарушить этот нейтралитет и захватить Эстонию, Литву и Латвию.

Учитывая все эти обстоятельства, Советский Союз в сентябре 1939 года, после раздела Польши, предложил Эстонии, Латвии и Литве подписать пакты о взаимной помощи, что и было сделано в сентябре-октябре того же года. Правительства этих стран пошли на это, не без основания опасаясь Германии (ведь Гитлер к этому времени уже «оттяпал» у Литвы Клайпеду), из двух зол выбирая меньшее. Советский Союз обязался оказывать этим странам помощь всеми средствами, включая военные, в случае нападения или угрозы нападения на них со стороны любой европейской державы. Для обеспечения выполнения взятых на себя обязательств СССР получил право разместить в прибалтийских странах войска и создать на их территории морские и воздушные базы. (Дальнейшее развитие событий привело к тому, что в 1940 году Эстония, Латвия и Литва вошли в СССР на правах союзных республик. При этом следует подчеркнуть, что в то время большинство населения прибалтийских стран — рабочие, крестьяне, интеллигенция — приветствовали такое развитие событий. Об этом свидетельствуют не только официальные заявления, итоги выборов и пропагандистские статьи в газетах, но и откровенные донесения советских разведывательных органов.)

Более того, эти настроения фиксировали и органы безопасности самих прибалтийских стран. Примером тому может служить Бюллетень департамента государственной безопасности Литвы от 16 октября 1939 года. Оценивая происходившие 11—12 октября 1939 года многочисленные собрания и митинги фабричных, заводских рабочих и других слоев трудящихся в разных местах Литвы, на которых выражалась благодарность Советскому Союзу за освобождение и передачу Литве Вильнюса и Вильнюсского края, в Бюллетене, в частности, отмечалось: «События этих дней показали, что среди наших рабочих коммунистическая агитация находит себе неплохую почву. Влиянию коммунистов поддается немало и тех рабочих, которые раньше с коммунистической деятельностью ничего общего не имели».

Однако командования эстонской, латвийской и литовской армий разрабатывали планы нападений на советские гарнизоны, в том числе планы совместных военных действий.

Одновременно правящие круги этих стран втайне устанавливали новые и расширяли уже имеющиеся связи с германской разведкой, которая в эти годы вовсю развернула свою деятельность в Прибалтике. Одной из главных задач немецкой разведки стало создание в лимитрофах своей «пятой колонны». Этому способствовало, в частности, прибытие в Латвию, Литву и Эстонию так называемых репатриационных комиссий, служивших прикрытием для германских спецслужб.

Эти комиссии поначалу занимались репатриацией в Германию лиц немецкой национальности. Но затем, не прекращая своего существования, прекратили отправку немцев в Германию, а проведенную при репатриации работу по регистрации немцев использовали для вербовки агентуры. Под разными прикрытиями действовали как легальные, так и нелегальные немецкие организации: «Культурфербанд» НСДРП (НСДАП), ФДРД — «Союз немцев рейха», «Гитлерюгенд», «Арбайтсфронт» — «Рабочий фронт», НСФ — Национал-социалистский союз женщин, «Союз германских девушек», спортивные клубы, религиозные союзы и т.п. Они активно вели фашистскую агитацию и шпионскую работу по указаниям германских разведчиков.

Под видом туристов и коммерсантов в Прибалтику зачастили немецкие разведчики. Интересно, что «спортивные» объединения вдруг принялись за строительство стадионов, которые, как сообщала агент планировалось использовать в качестве аэродромов.

Одновременно определенные круги прибалтийских государств проводили скрытый зондаж в Германии, стремясь получить от нее поддержку в осуществлении антисоветских планов. В конце февраля 1940 года президент Литвы А. Сметона направил в Берлин директора Департамента государственной безопасности МВД с секретной миссией, которая заключалась в том, чтобы получить согласие Германии установить над Литвой протекторат или взять ее под свою политическую опеку. Германское правительство обещало сделать это осенью 1940 года, после завершения военных операций на Западе. Рассчитывая на поддержку фашистской Германии, правящие круги Литвы стали прибегать к провокационный действиям против гарнизонов советских войск. Были случаи похищения советских военнослужащих, к ним применяли насилие, пытаясь получить от них секретные сведения.

По признанию генерала Г. Пикенброка, одного из ближайших помощников Канариса, начальника «Абвер-I», фашистская Германия в подрывной деятельности против СССР активно использовала разведки националистов прибалтийских республик. И Канарис и Пикенброк до середины 1940 года неоднократно посещали Прибалтику, особенно Эстонию, где сумели войти в тесный контакт с ее спецслужбами. Вот выдержки из показаний Пикенброка, данных в 1946 году:

"Разведка Эстонии поддерживала с нами очень тесные связи. Мы постоянно оказывали ей финансовую и техническую поддержку. Ее деятельность была направлена исключительно против Советского Союза.

В Эстонии часто бывал сотрудник абвера, корветтен-капитан Целлариус, на которого была возложена задача наблюдения за советским Балтийским флотом, его положением и маневрами. С ним постоянно сотрудничал работник эстонской разведки капитан Пичерт.

Перед вступлением в Эстонию советских войск нами заблаговременно была оставлена там многочисленная агентура, с которой мы поддерживали регулярную связь и получали интересующую нас информацию. Когда там установилась Советская власть, наши агенты активизировали свою деятельность и до самого момента (немецкой) оккупации страны снабжали нас необходимыми сведениями, содействуя тем самым в значительной мере успеху немецких войск. Некоторое время Эстония и Финляндия являлись основными источниками разведывательной информации о советских вооруженных силах". «Мы получали информацию от разведок пограничных с Россией стран, например Финляндии и Эстонии, которые по заданиям германской разведки засылали в Россию своих агентов».

Конечно, сведения о советских войсках собирали не только в Эстонии. Вот краткая выдержка из письма коменданта города Вильнюса начальнику полиции города Вильнюса и Вильнюсского уезда:

«Прошу Вас приказать начальникам полицейских отделений собирать сведения о войсках СССР на территории Литвы по следующей выдержке из указаний 2-го отдела штаба Вильнюсского соединения: о войсках СССР, передвижении войск, составе замеченных единиц и направлении передвижения… вооружении… настроении солдат СССР… отношении военнослужащих СССР к своему внутреннему строю… Сведения посылать ежедневно в 7.00—8.00 и в 17.00—18.00».

Ясно, что и эти сведения уходили к немцам. Это подтверждается выдержкой из сообщения 2-го бюро Генерального штаба французской армии от 8 марта 1940 года (ставшего достоянием советской разведки):

«Немецкая служба разведки в Каунасе, располагающая большим количеством агентов, имеет… связь между немецким военным атташе и частью литовской полиции… Разведка против СССР: основной центр этого рода деятельности находится в Вильно… на улице Мицкевича (адрес)… именно здесь находится центр немецкой разведки, работающей против Советского Союза… сведения передаются литовскому агенту, работающему в пользу Германии (фамилия, адрес)… В январе из Германии в Вильно прибыл один из главных руководителей немецкой разведки… Как стало известно, его деятельность в основном была направлена против Советов».

Безусловно, немецкая разведка, понимая, что немцы будут находиться под постоянным наблюдением советской контрразведки, основной упор делала на приобретение агентуры из числа литовских граждан. Вот отрывок из трофейного документа — докладной записки руководителя реферата III D в Главное управление имперской безопасности Германии от 10 января 1940 года: «…любой разведке, работающей против СССР в этих и с помощью этих (прибалтийских. — И.Д.) стран, будет заранее обеспечен успех в силу того, что имеются значительные слои литовского, латышского и эстонского населения, недовольные развитием событий последнего времени, настроенные против Советского Союза, большевизма, которые с охотой отдадут себя в распоряжение какой-либо разведки, работающей против СССР. По моему мнению, это обстоятельство должно быть серьезным образом учтено при намеченной активизации деятельности немецкой разведки… Используя это обстоятельство, можно добиться значительного успеха, если умело подойти к отдельным лицам из руководящих кругов Литвы, Латвии и Эстонии».

Это очень важный вывод, которым не преминули воспользоваться германские спецслужбы, а впоследствии и другие, видевшие в Советском Союзе своего главного противника.

На основании указания Гитлера об усилении деятельности всех секретных служб Германии против СССР были приняты меры по ее координации и заключению соответствующего соглашения между РСХА и генеральным штабом германских сухопутных войск. В начале июня 1941 года Гейдрих и Канарис на совещании офицеров абвера и командиров частей полиции и СД обсудили вопрос о взаимодействии между частями полиции безопасности, СД и абвером. Результаты совещания были доложены рейхсфюреру СС Гиммлеру. Именно тогда было окончательно утверждено создание «айнзатцгрупп» и «айнзатцкомандо» формирований, создававшихся для совершения массовых убийств десятков тысяч людей на оккупированной территории. В составе этих групп оказались добровольцы из числа эстонских, латвийских и литовских националистов.

Из показаний ответственного сотрудника абвера полковника Эрвина Штольца:

«Абвером II были также подготовлены особые отряды для подрывной деятельности в советских прибалтийских республиках. Германским агентам в Литве было, например, дано задание захватить железнодорожный туннель и мосты близ Вильнюса. В Латвии диверсионные отряды должны были захватить мосты через Западную Двину. Все захваченные стратегически важные объекты должны были охраняться нашими диверсионными отрядами от разрушения и удерживаться до подхода регулярных германских войск».

ИНЦИДЕНТ В ВЕНЛО

Одной из причин неудач английской разведки в Западной Европе в начале Второй мировой войны была катастрофа, которая сокрушила главную резидентуру в Голландии в 1939 году. Континентальный центр операций британской секретной службы, руководимой адмиралом Синклером, располагался в Гааге по адресу: Неве Уитвег, 15, кстати по соседству с домом, где в 1915 году жила Мата Хари. Главой европейского офиса был майор Г.Р. Стивенс, а его заместителем — капитан С. Пайн Бест.

Летом 1939 года эти офицеры познакомились с немцами, выдавшими себя за антифашистов и предложившими поставлять секретную военную и политическую информацию.

После нескольких встреч в отеле «Паркцихт» в Амстердаме было решено провести встречу двух английских офицеров с д-ром Шеммелем и генералом фон Виттерсхаймом и другими немецкими офицерами в Венло. Переговоры были продолжены 3 сентября 1939 года, то есть уже после начала войны. Англичане информировали своих руководителей в Лондоне и получили следующую инструкцию: чтобы избежать какого-либо недовольства со стороны властей нейтральной Голландии, строго секретно информировать о своих действиях шефа голландской секретной службы. Это было сделано, и глава голландской военной разведки генерал-майор ван Ооршот, правда без особой охоты, дал согласие на проведение англо-германских переговоров на голландской территории. Он поставил условие, что британских офицеров будет сопровождать офицер голландской разведки лейтенант Даниэль Клоп.

Переговоры были продолжены 19 и 30 октября и 7 ноября в Венло. В этот день англичанам сообщили, что генерал Виттерсхайм прибудет на встречу в 16 часов 9 ноября. К этому часу они подъехали к самой германской границе, и «д-р Шеммель» сказал, что генерал появится, когда он взмахнет рукой.

Такова английская версия событий, происходивших до этого рокового момента.

Теперь как рассказывают о ней немцы, в частности бывший начальник гитлеровской разведки Вальтер Шелленберг в своих мемуарах.

В течение нескольких лет германский тайный агент Ф-479 работал в Голландии. Он попал туда в качестве политического беженца и, продолжая выступать в этой роли, сумел завязать контакт с английской секретной службой. Он сделал вид, будто имеет связь с сильной оппозиционной группой внутри вермахта, что очень заинтересовало англичан. Его доклады пересылались прямо в Лондон, и через него немецкая разведка наладила непрекращающийся поток дезинформации.

После начала войны заинтересованность англичан в легендированной оппозиционной группе усилилась. Они рассчитывали с помощью офицеров-заговорщиков свергнуть гитлеровский режим.

Чтобы еще глубже втянуть англичан в «игру», было решено устроить их прямые переговоры с «высокопоставленными представителями» оппозиционной группы.

В качестве «представителя» выступал сам Шелленберг. Ему была предоставлена полная свобода действий и поставлена задача: определить отношение английского правительства к возможному новому немецкому правительству, которое контролировалось бы германской армией, и узнать, захотят ли англичане заключить секретное соглашение с оппозиционной группой, которое при перемене власти привело бы к мирному соглашению.

Под именем капитана Шеммеля, в сопровождении одного из агентов, Шелленберг выехал в Голландию, где встретился с майором Стивенсом и капитаном Бестом, которых сопровождал лейтенант Коппенс. Те обещали группе всяческую поддержку и выразили желание встретиться с кем-нибудь из ее руководителей — генералов.

Шелленберг по молодости лет никак не выглядел генералом, поэтому он привлек к делу своего лучшего друга Макса де Криниса, профессора Берлинского университета и заведующего психиатрическим отделением знаменитой клиники Шарите. Элегантный, статный, высокообразованный полковник медицинской службы идеально подходил на роль генерала, заместителя руководителя оппозиции.

Несколько дней спустя, 30 октября, де Кринис, Шелленберг и его агент выехали в Голландию. Там их задержала голландская полиция, подвергнув детальному допросу и обыску, и хотя ничего предосудительного обнаружено не было, их продолжали держать в участке. «Выручили» задержанных англичане, которые очень сожалели о происшедшем недоразумении, но Шелленбергу было ясно, что само задержание, допрос и обыск — их рук дело, способ проверки партнеров по переговорам.

В этот день провели длительные «плодотворные» переговоры о будущем Германии и о формах сотрудничества, причем «генерал» (видимо, он назвался фон Виттерсхаймом, как об этом пишут англичане) держался важно, когда надо было кивал или вставлял дельные замечания, чем произвел на англичан хорошее впечатление. Переговоры завершились обильным ужином, а наутро Шелленберг сотоварищи отправились домой. Предварительно заехали на некую фирму по адресу Неве Уитвег, 15 (Шелленберг знал, что там находится английская резидентура). Гостей снабдили рацией английского производства и специальным шифром, а также вручили бумагу, обязывающую голландские власти предоставлять возможность связываться по секретному номеру телефона в случае повторения неприятных инцидентов. Договорились о дальнейшей работе и способах связи. В течение следующей недели немцы трижды связывались по радио с англичанами и, наконец, договорились организовать новую встречу 7 ноября в одном из кафе близ границы. Встреча вновь прошла вполне успешно, англичане пообещали свозить «капитана Шеммеля» и руководителя оппозиции в Лондон для переговоров на самом высоком уровне. В заключение договорились, что «Шеммель» попытается привезти руководителя оппозиции на следующую встречу на том же месте, в тот же час.

В хорошем настроении Шелленберг явился в Дюссельдорф, но там вдруг обнаружил, что у начальства резко изменилось настроение по отношению к проводимой операции. Ему намекнули, что фюрер еще не принял решения, но что он склоняется к мысли прервать переговоры. Ему казалось, что они и так зашли слишком далеко. По-видимому, всякий, даже фиктивный, разговор о его свержении воспринимался фюрером болезненно.

Но Шелленберг уже настолько втянулся в «игру», что на свой страх и риск связался с Гаагой по радио и подтвердил свою готовность встретиться на следующий день. Он и сам не знал, о чем будет говорить с англичанами, но решил потянуть время, чтобы не прерывать контактов и сообщить им, что руководитель оппозиции заболел, но как только он поправится, они вместе прибудут в Голландию.

Утром Шелленберг переговорил с человеком, которого выбрал на роль генерала, «руководителя оппозиционной группы». Тот был промышленником, но имел высокое почетное звание в армии и являлся одним руководителей СС.

В полдень Шелленберг вновь пересек границу. Ему пришлось долго ждать в кафе и даже показалось, что за ним следят и англичане подозревают неладное. Но Стивенс и Бест наконец прибыли. Извинились за опоздание, и встреча приняла прежний сердечный характер. Вполне удовлетворенный ею, Шелленберг вернулся в Дюссельдорф. Там к нему явился один из командиров СС и сообщил, что ему поручено обеспечивать безопасность Шелленберга и в случае, если того попытаются похитить, воспрепятствовать этому с применением силы, благо встреча происходит у самой границы. Шелленберг объяснил офицеру, что, возможно, он уедет с английскими агентами, так как его целью является поездка в Лондон, и это не будет похищением. В этом случае Шелленберг подает ему знак. Договорились и о том, как действовать в случае попытки похищения. Офицер заверил, что для выполнения задания он отобрал самых лучших людей.

Вечером Шелленберг вновь встретился с промышленником и обсудил с ним все детали предстоящей на следующее утро работы. Удовлетворенный, он отправился спать и впервые за последние дни уснул спокойным, глубоким сном.

Разбудил его резкий телефонный звонок из Берлина. Говорил сам рейхсфюрер СС Гиммлер.

— Сегодня вечером после речи фюрера в пивном погребке, где он встречался со старыми членами партии, на него было произведено покушение. К счастью, за несколько минут до взрыва он успел выйти из здания. Он считает, что это дело рук английских спецслужб. Теперь он говорит — и это приказ, — что, когда вы завтра встретитесь с английскими агентами, вы должны их арестовать и доставить в Германию. Возможно, это будет означать нарушение голландской границы, но фюрер говорит, что это неважно. Отряд СС, посланный для вашей защиты, поможет вам выполнить задание. Вы все поняли?

— Да, рейхсфюрер. Но…

— Никаких «но», — резко ответил Гиммлер. — Существует только приказ фюрера, который вы выполните. Поняли? — Гиммлер повесил трубку.

Шелленберг немедленно разбудил командира отряда и объяснил ему суть дела. Обсудили план и решили, что действовать надо начинать в тот момент, когда подъедет «Бьюик» капитана Беста. Эсэсовцы уже хорошо разглядели эту машину накануне. Эсэсовский водитель хорошо водил свою машину задним ходом, и после захвата англичан ему даже не придется разворачиваться, оставляя широкое поле для обстрела, если до этого дойдет. Шелленберг должен был оставаться в кафе, а затем сесть в свою машину и уехать. На всякий случай все эсэсовские солдаты хорошенько разглядели его, чтобы не спутать с Бестом, походившим на него фигурой и носившим похожее пальто.

В двенадцать часов следующего дня Шелленберг вместе с агентом пересек границу. Они зашли в кафе и заказали аперитив. Обратили внимание, что вокруг было много велосипедистов и каких-то странно выглядевших людей в штатском, сопровождаемых полицейскими собаками.

Стало ясно, что англичане приняли чрезвычайные меры предосторожности. С большим опозданием, заставив Шелленберга и его агента немало поволноваться, на большой скорости подъехал «Бьюик». В этот момент раздались выстрелы и крики, и автомашина эсэсовцев, стоявшая наготове за зданием немецкой таможни, прорвалась через пограничный барьер. Выстрелы, произведенные ими же с целью усиления элемента внезапности, и дикие крики привели голландскую пограничную стражу в такое смятение, что солдаты бестолково бегали туда-сюда, ничего предпринимая.

За рулем «Бьюика» сидел капитан Бест, рядом лейтенант Коппенс, который сразу же выскочил из машины и стал стрелять по машине эсэсовцев, но их командир несколькими выстрелами сразил его. Эсэсовцы подскочили к «Бьюику», вытащили оттуда Стивенса и Беста, затолкнули их в свою машину. В этот момент и Шелленберг пришел в себя и, вместе с агентом вскочив в машину, перемахнул через границу и помчался в Дюссельдорф. Следом за ним прибыли и командиры эсэсовцев. Они доложили, что Стивенс и Бест вместе с шофером доставлены живыми и невредимыми. Из бумаг лейтенанта Коппенса явствует, что в действительности он не англичанин, а офицер голландского генерального штаба Клоп. Он был тяжело ранен (позднее лейтенант Клоп скончался от ран в дюссельдорфском госпитале). Бест, Стивенс и их шофер были доставлены в Берлин. Связать деятельность англичан с покушением на Гитлера («дело Эльзера») не удалось. Однако оба захваченных офицера содержались в плену на протяжении всей войны и были освобождены лишь в 1945 году.

После войны подполковник Герман Гискес, шеф секции III/F германского абвера в Голландии, признал, что немцы постоянно наблюдали за деятельностью английской разведки в Голландии после 1935 года. Он писал: «Я сам видел фильм, снятый германской контрразведкой перед войной, в котором заснят весь личный состав, агентура и посетители учреждений британской разведки, действовавшей против Германии. Пара хладнокровных спортсменов снимала этот фильм с баржи, которая целыми днями, а иногда и неделями стояла на канале, не далее чем в 30 ярдах от здания резиденции британской разведки. К сожалению фильм был немым, но титры на экране аккуратно демонстрировали имена, клички, действия и контакты всех невольных „кинозвезд“. Надо признать, что всех этих агентов в Германии ждал „теплый прием“».

Во Франции, где немецкие агенты проникли в государственные полицейские структуры, положение британской секретной службы было ненамного лучше. «Дело Венло» и другие провалы вынудили английскую разведку вывести из Франции, Нидерландов и Германии почти всю свою агентуру, которая была опознана немецкой контрразведкой и находилась в опасности.

Неприятность, вызванная похищением английских офицеров, была усугублена еще одним обстоятельством. После вторжения немцев в Голландию один из сотрудников английской разведки потерял свой чемодан, когда бежал из Гааги в мае 1940 года. В этом чемодане были секретные документы на все явочные квартиры.

ВТОРАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА 1939—1945 ГОДОВ

АБВЕР ПРОТИВ ПОЛЬШИ

Далеко не правы те, кто искренне или по злому умыслу утверждает, что именно договор о ненападении между СССР и Германией от 23 августа 1939 года послужил решающим толчком к нападению Германии на Польшу 1 сентября 1939 года. Крупную военную кампанию, а война против Польши была именно таковой, нельзя подготовить ни за неделю, ни за месяц.

Нацистская Германия готовила захват Польши с 1936 года. Еще тогда польский разведчик Юрек Сосновски добыл и передал польскому правительству планы германского генерального штаба по захвату Польши, в частности план танковой войны, разработанный Гудерианом.

Абвер и другие секретные службы обеспечили военное командование гитлеровской Германии достаточно полными данными о польских вооруженных силах: количестве дивизий, их вооружении и оснащении боевой техникой, о планах стратегического развертывания на случай войны. Судя по этим сведениям, польская армия не была готова к войне.

Наряду с ведением разведывательной работы немцы широки использовали «пятую колонну», для того чтобы заблаговременно парализовать тыл противника, сломить его волю к сопротивлению. Работа была направлена на то, чтобы психологически разложить, деморализовать польскую армию, привести ее к готовности капитулировать перед Германией. Одновременно в Польше создавался «образ врага» на Востоке; пропаганда убеждала поляков, что воевать придется не с Германией, а с Советским Союзом.

Польский главный штаб в течение многих лет разрабатывал планы военных акций против СССР, не заботясь о своих западных границах. Только в марте 1939 года, перед лицом неумолимо надвигающейся опасности германского вторжения, командование польских вооруженных сил занялось разработкой плана «Захуд». Но польское правительство упорно отказывалось от оборонительного союза с СССР.

С весны 1939 года абвер и СД через свою агентуру активно начали провоцировать «народные восстания» в Галиции и в некоторых других, заселенных в основном украинцами, районах Польши.

Гитлер говорил: «Необходимо, опираясь на агентуру внутри страны вызывать замешательство, внушать неуверенность и сеять панику с помощью беспощадного террора и путем полного отказа от всякой гуманности».

Разработка и принятие стратегического плана нападения на Польшу, названного план «Вайс», были осуществлены в апреле 1939 года. «Вайс» явился первым образцом планируемого «блицкрига»; в его основу были заложены внезапность, быстрота действий и сосредоточение на решающих направлениях подавляюще превосходящих сил для окружения и разгрома главных сил польской армии в ходе одной стратегической операции.

Подготовка к нападению велась с соблюдением строгой секретности. Под предлогом проведения учений войска перебрасывались в Силезию (группа «Юг») и Померанию (группа «Север»), со стороны которой должны были наноситься два основных удара. Выделенные для войны вооруженные силы Германии насчитывали 1,6 миллиона человек, 6 тысяч орудий и минометов, 2,8 тысячи танков и 2 тысячи самолетов.

Латинская пословица гласит: «Не все, что после, то потому». То есть не каждое событие, происшедшее после какого-то события, является его следствием. Нападение Гитлера на Польшу было запланировано на 26 августа независимо от того, будет или нет подписан договор в Москве. Перенесение срока на 1 сентября имело военно-стратегические и дипломатические причины: группа «Север» не успевала занять исходные позиции в назначенный срок; Муссолини не был готов к войне с Францией, а в Лондоне был подписан англо-польский договор, и в этой связи немцам пришлось кое-что пересматривать в своих планах. Была и еще одна причина, но о ней позже. Но лейтенант Херцнер об этом не знал.

Кто такой лейтенант Херцнер? Командир особого отряда, сформированного абвером. 25 августа Гитлер отдал вермахту приказ: 26 августа в 4.15 утра совершить внезапное нападение на Польшу. Приказ по команде дошел до лейтенанта Херцнера, и он отправился выполнять возложенное на него задание. Заключалось оно в следующем: захватить Бланковский перевал, имевший особое стратегическое значение, — это были как бы ворота для вторжения частей войск группы «Юг» с севера Чехословакии в южные районы Польши.

Отряду было предписано снять польскую пограничную охрану, заменить ее немецкими солдатами, переодетыми в польскую форму, сорвать возможную попытку поляков заминировать железнодорожный туннель и очистить от заграждений участок железной дороги.

Действия отряда происходили в условиях сильно пересеченной местности. Поэтому рации, имевшиеся в отряде, не могли принимать сигналы, и Херцнер не смог узнать, что дата нападения на Польшу перенесена с 26 августа на 1 сентября.

Кстати, так произошло и еще в нескольких местах, где офицеры связи не успели догнать войска, уже находящиеся на марше. В этих случаях приказ об отсрочке вторжения не успел дойти вовремя, и на отдельных участках границы германские войска начали «специальные операции», намеченные специальным планом.

Что касается отряда лейтенанта Херцнера, то, перейдя границу утром 26 августа, лейтенант захватил горный переход и поселок возле него, объявил едва успевшим проснуться более чем двум тысячам польских солдат, офицеров и горняков, что они взяты в плен, и запер их в складских помещениях. Сопротивлявшихся для острастки тут же расстреляли, затем взорвали телефонную станцию и установили посты на горном переходе. Однако к вечеру Херцнер получил приказ о том, что война еще не началась и ему надо возвращаться домой, что он и выполнил. На его пути остались лежать жертвы первой (и по сей день еще малоизвестной) боевой операции Второй мировой войны.

Но была и еще одна, наделавшая много шума, операция, подготовка которой явилась одной из причин отсрочки начала войны.

Гитлер очень любил выражение Фридриха Великого: «Пусть мои генералы завоюют какой-нибудь город (или страну), а потом найдутся 30 профессоров международного права, которые докажут, что я был прав». Но кто-то из ближайшего окружения фюрера (скорее всего Геббельс) подсказал ему, что сейчас не те времена и для нападения на другую страну (в данном случае на Польшу) надо найти какой-то серьезный предлог. Гитлер принял этот совет и отдал соответствующие распоряжения. Их исполнение как раз вписалось в те пять дней, на которые было отложено начало вторжения.

В последних числах августа 1939 года шеф имперской службы безопасности Гейдрих вызвал сотрудника СД Мельхорна и передал при Гиммлера: к 1 сентября любой ценой создать конкретный повод для нападения на Польшу, благодаря которому она предстала бы в глазах всего мира агрессором. После обсуждения было решено произвести нападение на германскую пограничную станцию в Гливице (Глейвице).

В качестве нападающих решили использовать немецких уголовников и заключенных концлагерей, одев их в польскую униформу и снабдив оружием польского производства. Нападавших решено было гнать на пулеметы специально размещенной для этого охраны.

Так вспоминал об этом деле бывший работник СД Мельхорн, отказавшийся участвовать в операции.

Но вот что показал на Нюрнбергском процессе непосредственный участник операции в Гливице Науйокс. По его словам, задание он получил лично от Гейдриха примерно 10 августа 1939 года (задолго до подписания пакта о ненападении в Москве). Науйоксу предстояло занять радиостанцию и удерживать ее столько времени, сколько потребуется для прочтения перед микрофоном заготовленного в СД текста. Как планировалось, это должен был сделать владеющий польским языком немец. В тексте содержалось обоснование того, что «пришла пора битвы между поляками и немцами».

Науйокс прибыл в Гливице за две недели до начала операции и должен был ждать условного сигнала. Между 25 и 31 августа он встретился с начальником гестапо Мюллером. Они обсудили детали операции, в которой должны были участвовать более десятка приговоренных к смерти уголовников, которых называли «консервированным товаром». Одетые в польскую форму, они должны были быть убиты в ходе нападения и оставлены на месте происшествия, чтобы можно было доказать, будто они погибли во время атаки. На заключительной стадии предполагало доставить в Гливице представителей центральной прессы. Таков был в общих чертах план операции, утвержденный Гитлером.

31 августа Науйокс получил зашифрованный приказ Гейдриха о том, что нападение на радиостанцию должно состояться в тот же день в 8.00 вечера. По указанию Гейдриха, Мюллер выделил Науйоксу «консервированный товар», то есть одного уголовника, на теле которого Науйокс не заметил огнестрельных ран, но все лицо было в крови, и находился в бессознательном состоянии. Его бросили у входа на станцию.

В установленное время группа нападения, в которую входили эсэсовцы и уголовники в польской форме, заняла радиостанцию. По аварийному радиопередатчику был передан трехминутный текст-обращение. После этого, выкрикнув несколько фраз на польском языке, участники налета — эсэсовцы, расстреляв своих пособников из числа уголовников, ретировались. Был убит и немец, зачитавший обращение по радио.

Немедленно был организован приезд фотокорреспондентов и репортеров центральных германских газет. Им продемонстрировали «трупы польских военнослужащих», якобы напавших на радиостанцию. Осмотрев место происшествия, журналисты поспешили в свои редакции, и в тот же день официальная пресса опубликовала сенсационные сообщения об «успешно отраженном вооруженном нападении» на радиостанцию в Гливице.

В 10 часов утра 1 сентября в рейхстаге выступил Гитлер с обращением к германскому народу. Он начал свою речь со слов: «Многочисленные вторжения поляков на германскую территорию, в том числе нападение регулярных польских войск на пограничную радиостанцию в Гливице, заставляют нас принять ответные меры».

К этому времени немецкая авиация уже нанесла бомбовые удары по аэродромам, узлам коммуникаций, экономическим и административным центрам Польши. Германский линкор «Шлезвиг-Гольштейн», заранее прибывший к польскому побережью, открыл огонь по полуострову Вестерплатте, защитники которого оказали героическое сопротивление. Сухопутные силы вермахта вторглись в Польшу с севера, запада и юга.

Так началась Вторая мировая война.

Министерство иностранных дел рейха в тот же день направило всем своим дипломатическим представителям за границей телеграмму, в которой они извещались о том, что «в целях защиты от польского нападения германские подразделения начали сегодня на рассвете операцию против Польши. Эту операцию в настоящее время не следует характеризовать как войну, но лишь как стычки, спровоцированные польскими атаками».

Но этому уже никто не верил. Англия и Франция предложили Германии прекратить военные действия и отвести войска на свою территорию. Они еще рассчитывали решить «польский вопрос» мирным путем, передав Германии Данциг (Гданьск) и «польский коридор» (выход Польши к морю). Но германский фашизм не думал отступать. 3 сентября 1939 года Англия и Франция объявили Германии войну.

САМАЯ ХИТРАЯ ДЕЗИНФОРМАЦИЯ ГИТЛЕРА

С 1 сентября 1939 года на западном фронте возникла стратегическая пауза, получившая название «странной», или «сидячей», войны. Огромные армии двух воюющих стран стояли друг против друга, но сражений не вели. На фронте царила удивительная тишина. Английские и французские солдаты томились от безделья, не понимая, что происходит: война объявлена, а войны нет. Ни одна бомба в эти дни не упала на территорию Германии. Французские солдаты играли в футбол, а англичане торжественно хоронили германского летчика, сбитого над Англией.

Но если западные союзники бездействовали, то Германия использовала время для подготовки сокрушительного удара по Франции. Весной 1940 года фашистские агрессоры сочли, что наступил благоприятный момент для решающих действий на западе. Их очередными жертвами стали Дания и Норвегия.

9 апреля 1940 года началось немецкое вторжение в эти страны. Если правительство и король Дании решили капитулировать, то немногочисленные сухопутные войска, военно-морской флот и авиация Норвегии, неся большие потери, боролись до 10 июня.

Еще 19 октября 1939 года главнокомандующий сухопутными войсками вермахта подписал директиву о сосредоточении и развертывании сил для проведения операции на западе, которая получила кодовое звание «Гельб». К реализации плана «Гельб» приступили до завершения норвежской операции. Он был рассчитан на ведение быстротечной войны и преследовал цели: разбить северную группировку войск коалиции западных держав; захватить Нидерланды, Бельгию и Северную Францию; использовать оккупированные районы как плацдарм для расширения войны против Англии; создать решающие предпосылки для завершения разгрома французских вооруженных сил, вывода из войны Франции; принуждения Великобритании к выгодному для Германии миру.

Начало операции намечалось на 10 мая 1940 года. Естественно, и эта дата, и план операции в целом, и его разделы, касающиеся действий различных соединений, считались высокой государственной и военной тайной и хранились в глубоком секрете.

Силы союзников были растянуты на восточных границах Франции — от Швейцарии до Дюнкерка — и придерживались пассивно-выжидательной тактики. О планах Гитлера они ничего не знали.

Правда, в начале мая доверенное лицо начальника абвера Канариса проговорилось своему швейцарскому другу, что скоро начнется наступление через Бельгию. Но другой человек Канариса «проговорился» другому «приятелю», что наступление действительно скоро начнется, но… через Швейцарию. Вот такими фактами обладал штаб союзников и метался в поисках истины.

И тут произошло необычайное событие. В первых числах мая, за несколько дней до начала наступления, два офицера германского генерального штаба, назовем их фон Нечкау и Резнер, выехали из Цоссена, где располагался штаб, в городок, где находилась ставка командующего группой армий, которым предстояло наступать через Бельгию. Они везли с собой портфель, в котором находился приказ о наступлении, с указанием точной даты и времени его начала, направления главного удара, количества привлекаемых сил, рубежа на первый и последующие дни наступления, направления ложных ударов и всего остального, что полагается в этом случае.

В одном вагоне с этими офицерами оказался старый товарищ Резнера, Зонненберг, который пошел не по штабной линии, а стал летчиком и теперь командовал авиационным полком. Встречу отметили сначала в вагоне, а затем Зонненберг предложил сойти с поезда и заехать к нему домой, благо следующий поезд отправлялся через два с половиной часа. Фон Нечкау и Резнер приняли это предложение, и через полчаса приятели сидели в строгой солдатской квартире Зонненберга с видом на аэродром. Но то ли шнапс оказался слишком крепким, то ли встреча слишком горячей, то ли часы их подвели, но оказалось, что на поезд они уже не успевают. Следующий поезд уходил только утром, а пакет надо было доставить сегодня.

— Не беда, — воскликнул подвыпивший Зонненберг, — я вас на своем самолете мигом домчу.

Сказано — сделано. Он отдал какие-то команды, самолет выкатили из укрытия, и трое друзей, с трудом уместившись на двухместном самолете, отправились в путь. Зонненберг предложил продемонстрировать «мертвую петлю», но спутники вежливо отказались.

Погода была туманной, никаких ориентиров и радиомаяков в прифронтовой зоне не было, но, по словам пилота, он отлично знает местность и без труда выведет на нужный аэродром.

Вскоре, пробившись через слой облаков, действительно увидели аэродром, и Зонненберг уверенно пошел на посадку. Но уже катясь по дорожке, он с ужасом увидел, что вокруг стоят самолеты с бельгийскими опознавательными знаками. Попытался развернуться, но полосу перекрыла пожарная машина.

— Ну вот, прилетели, — единственное, что нашелся сказать протрезвевший Зонненберг.

— Где мы? — спросил фон Нечкау стоявшего внизу бельгийского офицера.

— Это город Малин, королевство Бельгия, — ответил офицер и добавил: — прошу следовать за мной, в комендатуру.

(Город Малин вошел в русский язык выражением «малиновый звон», ибо именно производством необычайно красиво звучащих колоколов он был когда-то знаменит. — И.Д.)

Еще сидя в кабине самолета, так сказать на немецкой территории, офицеры начали лихорадочно искать спички, чтобы сжечь пакет. Но, как на грех, никто из них не курил, и спичек не оказалось. Офицеров привели в служебное здание и в ожидании прибытия начальства поместили в отдельную комнату, где, на их счастье, по случаю майских холодов, горела печурка, на которую гостеприимные бельгийские хозяева поставили греть кофе для нежданных гостей.

Едва солдат вышел, всем троим в голову пришла одна и та же мысль: «Вот он, огонь!» Резнер выхватил из портфеля пакет с приказом и картами и быстро сунул его в печурку. Тугой пакет не загорался, лишь едва начали тлеть углы. В это время в комнату вернулся солдат.

— Что вы делаете? — спросил он и, бросившись к печурке, закричал: — Анри, Пьер, сюда! Они что-то тут жгут! — Схватил кочергой дымящийся пакет и выбросил его из пламени.

В комнату вбежали несколько бельгийских солдат. Сопротивляться им было бесполезно. Пакет с важнейшим приказом ставки, с указаниями самого фюрера оказался в руках противника. Офицерская честь обязывала застрелиться. Словно почувствовав это, немолодой бельгийский полковник, вошедший в комнату, приказал: «Сдайте оружие!»

После этого последовал формальный и необычайно вежливый допрос и заверение, что немецкое консульство уже извещено о происшедшем и его представитель прибудет с минуты на минуту.

Консул действительно появился очень быстро, на машине отвез офицеров в Брюссель, откуда на первом же самолете их отправили в Берлин. На аэродроме Темпельгоф их уже ожидали офицеры гестапо, которые доставили виновников в тюрьму Плетцензее. Она была известна тем, что именно там приводились в исполнение смертные приговоры, и офицеры теперь уже окончательно не сомневались в своей участи. Следствие длилось всего несколько часов, и на следующий день состоялся военный суд в присутствии высших штабных офицеров. Судья задал каждому лишь один вопрос:

— Вы признаете себя виновными в том, что по вашей вине в руки противника попал документ высшей степени секретности?

И каждый ответил:

— Да, признаю.

Будь здесь дотошный юрист, он мог бы сказать, что к этому моменту Бельгия еще не являлась противником. Но это была бы пустая отговорка. Каждый знал, что бельгийцы наверняка уже передали захваченные документы союзникам, и сейчас целая орава дотошных английских и французских штабных офицеров по косточкам разбирает немецкий план и готовит ответные удары.

Лихорадочно работал и германский генеральный штаб. Требовалось переделать все параметры приказа о наступлении, по существу готовить совершенно новый приказ с другими датами, направлениями ударов и т.п.

Никаких мотивов для оправдания или смягчения приговора не было. Да и сами виновные просили для себя высшей меры наказания.

Лист бумаги с тремя фамилиями лежал перед Гитлером. Фамилиями офицеров, которые своим проступком, нет, преступлением свели на нет огромную подготовительную работу, проделанную десятками тысяч немцев, может быть сорвали всю летнюю кампанию 1940 года, а может быть и весь исход войны. Какими же идиотами надо быть, чтобы вот так, по пьянке, залететь в тыл врага?!

Гитлер потянулся за ручкой. Адъютант услужливо наклонился, чтобы принять из его рук приговор с грозной резолюцией: «Утвердить!» И вдруг ручка на секунду задержалась над бумагой, и твердой рукой (дрожать руки у Гитлера начали после Сталинграда) фюрер начертал: «Отменить». Расписался и поставил жирную точку.

— Пригласите сейчас ко мне начальника генерального штаба и начальника абвера… — Немного помолчав, добавил: — А также Гиммлера, Риббентропа и Геббельса.

Трудно сказать, как проходило это совещание. Но выводы, к которым оно пришло, представить можно: генеральному штабу активно продолжать работу над новым планом наступления, перенеся его примерно на начало июня; подготовку к действительному наступлению, назначенному на 10 мая, вести всеми силами, только еще более скрытно; военной разведке через свою зарубежную агентуру довести до сведения противника, что немцы сумели очень ловко подбросить ложный план; Риббентропу через дипломатов дружественных и нейтральных стран допустить «утечку» примерно такой же информации. Наиболее тонкая работа предстояла министру информации Геббельсу: требовалось, чтобы народ знал, что преступники примерно наказаны, но вместе с тем чтобы где-то просачивались слухи, что они не расстреляны и благоденствуют на даче самого рейхсфюрера СС. Гиммлер должен держать руку на пульсе всех этих мероприятий.

Гитлер шел на большой риск. Если союзники поверят доставшемуся им плану, то наступление закончится провалом, а операция «Гельб» — полным крахом. Если же союзники поверят тому, что было решено на совещании, то впереди ждут победа, Париж, слава!

Союзники не поверили в то, что среди летчиков и офицеров германского генштаба могут быть такие разгильдяи, которые с подлинным приказом могут залететь на территорию будущего противника. Они решили, что это хорошо составленная дезинформация, что подтверждали донесения агентуры, просачивающиеся из Германии слухи и информация дипломатов.

Они не предприняли никаких мер к отражению предстоящего немецкого наступления, план которого лежал на столе их генштаба.

В результате начавшееся 10 мая наступление немцев привело к полному разгрому войск союзников. Остатки их войск бежали через Дюнкерк в Англию.

Французская армия сложила оружие. 22 июня 1940 года в Компьенском лесу близ Парижа было подписано перемирие.

Гитлер начал готовиться к новой войне.

РАЗВЕДКА ОВЛАДЕВАЕТ ОСТРОВОМ

После начала Второй мировой войны Исландия оказалась важнейшим пунктом в Атлантическом океане на путях между американским континентом и Европой. С первых дней войны английская разведка не упускала Исландию из виду. Если бы немцам удалось овладеть на этом острове аэродромами, не говоря уже о портах и якорных стоянках для подводных лодок, которыми они пользовались бы на переходах в Атлантику и обратно, то создалась бы смертельная угроза флоту метрополии и торговым судам.

Весной 1940 года немцы провели блестящую операцию по высадке в Норвегии. Это еще больше взволновало военное руководство Великобритании: оно считало, что следующим объектом явится Исландия. К тому же разведке стало известно, что резервные экипажи немецких подводных лодок жили на острове как добрые гости местного населения.

Было принято решение упредить немцев стремительным рейдом на Рейкьявик силами небольшого отряда, руководимого офицерами военно-морской разведки. Группой поддержки морской пехоты командовал генерал Стэрджес. Крупных сил решено было в Исландию не направлять, чтобы не вызвать дипломатических осложнений. Да в этом и не было особой нужды. Войск Исландия не имела, насчитывалось лишь около сотни полицейских. Английский генеральный консул Френсис Шепперд заверил, что никакого сопротивления оказано не будет.

4 мая 1940 года офицера японского отдела разведывательного управления ВМС Великобритании майора морской пехоты Хэмфри Куилла вызвал к себе заместитель начальника управления капитан 1-го ранга Стефенс.

— Вы, кажется, рыбак, не так ли? — спросил Стефенс. — Любите исландскую сельдь? Хочу поручить вам дело, которое должно прийтись вам по вкусу. Вам надлежит отправиться в Исландию, захватить там немецкого консула и резервные экипажи немецких подводных лодок, а затем организовать охрану побережья. Операция необычна, и поэтому она проводится разведывательным управлением. С вами отправится офицер добровольческого резерва ВМС юрист Пен Слейд, который будет заниматься юридической стороной дела и поможет избежать серьезных нарушений международного права. Позаботьтесь о том, чтобы он был в военной форме.

Три дня ушло у Куилла на подготовку, и 8 мая он вместе с Пеном Слейдом и смешанной группой поддержки морской пехоты на военном судне «Беруина» вышел в море. Среди пассажиров находился человек, назначенный на новый пост посланника в Исландии. Дипломатическая проблема заключалась в том, что Исландия в то время (с 1918 по 1944 год) юридически находилась в унии с Данией, которая в апреле 1940 года была оккупирована фашистской Германией, но формально числилась независимой. Согласно договору об унии, у Дании и Исландии был общий король. Дания осуществляла оборону и ведение иностранных дел. Улаживанием дипломатических вопросов и должны были заняться Пен Слейд и новый посланник.

В 5.00 утра 10 мая 1940 года, по случайному совпадению именно тогда, когда Германия вторглась в Голландию и Бельгию, группа Куилла высадилась в Рейкьявике и была встречена Френсисом Шеппердом. Внезапность едва не была нарушена из-за шума винтов гидросамолета, поднявшегося с «Беруина». Но все обошлось. Действуя скрытно, группа приступила к выполнению задачи.

Сопровождаемый взводом морской пехоты, Куилл подошел к дому немецкого генерального консула Герлаха и постучал в дверь. Герлах, увидев из окна спальни англичан в военной форме и майора морской пехоты перед дверью своего дома, стал что-то кричать по-немецки о дипломатическом иммунитете и международном праве, но в конце концов смирился, заявил, что подчиняется грубой силе, открыл дверь и сдался.

Пока Куилл допрашивал дипломата, солдаты морской пехоты почувствовали запах дыма — на верхнем этаже дома что-то горело. Солдатам удалось потушить пламя. Выяснилось, что не потерявшая самообладания жена консула с помощью детей пыталась сжечь дипломатические шифры и другие документы в ванной комнате. Частично ей это удалось.

Поначалу жители Исландии весьма неохотно сообщали Куиллу сведения о местонахождении резервных экипажей немецких подводных лодок. Немцы хорошо платили исландцам (среди которых было немало лиц немецкого происхождения), установили дружеские отношения с семьями рыбаков, а те в свою очередь строго соблюдали правила гостеприимства. Кроме того, исландцы не верили, что у англичан хватит сил воспрепятствовать захвату острова немцами, если они решатся на это. «Почему вы не помогаете голландцам, вместо того чтобы беспокоить нас?» — спрашивали Куилла местные жители.

Пришлось применить излюбленный колонизаторский метод. Проблему решили деньги, ассигнованные разведывательным управлением ВМС. Подарки в виде шелковых чулок, парфюмерных изделий, шоколадных наборов и других предметов роскоши быстро подействовали на исландцев, и те стали сообщать сведения о местопребывании резервных экипажей. Вскоре все немецкие моряки были выловлены.

Выполнил Куилл и другую задачу. В Исландии была организована служба наблюдения за наиболее опасными участками побережья. Добровольцев из числа местного населения стало больше, когда на остров для смены морских пехотинцев прибыли подразделения английских сухопутных войск. Была создана разветвленная сеть постов наблюдения.

Эпизод с высадкой в Исландии вызвал немалую тревогу в политических кругах Англии. МИД еще раньше выражал недовольство по поводу задуманного плана. Однако тот факт, что одновременно с тайной высадкой Куилла в Рейкьявике немцы открыто вторглись в Голландию, делал любые дипломатические демарши Берлина перед мировым общественным мнением бессмысленными.

Последствия этой, проведенной в любительском стиле, умной, «изящной» и весьма необычной операции, резко отличавшейся от профессиональных безжалостных и кровавых десантных операций, были весьма примечательны.

Когда английский гарнизон на острове сменился американским, Исландия стала топливной базой для кораблей и самолетов, участвовавших в битве за Атлантику, стоянкой для крейсеров и тяжелых крейсеров британского флота и базой, с которой авиация дальнего действия наносила удары по немецким подводным лодкам и рейдерам.

Исландия сыграла значительную роль в обеспечении морских коммуникаций между СССР и его западными союзниками в годы Великой Отечественной войны. Еще в 1943 году СССР установил дипломатические отношения с Исландией, которая в 1944 году расторгла унию с оккупированной Данией и провозгласила себя республикой.

НЕСОСТОЯВШАЯСЯ ОПЕРАЦИЯ

После Дюнкерка, когда кампания во Франции закончилась капитуляцией Франции 22 июня 1940 года, единственным противником Германии осталась Англия. Немецкое верховное командование считало, что Англия в скором времени согласится на мир. И это было ошибкой.

Многие задавали себе вопрос: почему Гитлер не добил англичан в Дюнкерке? По мнению одних исследователей, в тот момент нервы Гитлера сдали, и у него не оказалось мужества сделать смелый шаг: атаковать англо-французские силы с Запада. Другие считают, что у немцев в этот момент просто не хватило сил — войска союзников, как сжатая пружина, могли оказать достаточное сопротивление. Большинство же сходится на том, что Гитлер считал французов вымирающей нацией, а англичан — братским народом, родственным германскому.

По мнению Шелленберга, Гитлер полагал, что Великобритания должна в конце концов одуматься и присоединиться к Германии. И хотя он отдал приказ о подготовке к вторжению в Англию, но действовал все же очень нерешительно.

Среди офицеров генштаба существовали значительные расхождения во мнениях по вопросу о дальнейшем ходе войны с Англией. Рассматривалось несколько возможностей: вторжение, воздушная война, взятие Англии «на измор» при помощи комбинированных действий подводного флота и авиации.

Поскольку и подводная, и воздушная война позволяли немцам достичь своей цели только по истечении длительного времени, то летом 1940 года на передний план выступила первая из указанных возможностей разгрома Англии, а именно вторжение. Операция по вторжению была разработана под условным названием «Зеелеве» («Морской лев»).

Мы не будем рассматривать сейчас военные аспекты операции «Морской лев», это увело бы в сторону от темы. Поэтому коснемся лишь деятельности спецслужб (как немецких, так и английских) в период подготовки этой несостоявшейся операции.

Все службы немецкой разведки были привлечены к планированию операции. Перед специалистами СД и абвера была поставлена огромная задача. С помощью аэрофотосъемки были составлены географические карты. Как дополнения к ним использованы вырезки из толстых британских журналов. Закончен первый альбом фотографий примерно двухсот целей. К ним добавляется все, почерпнутое из словарей, энциклопедий, телефонных справочников, различных источников, сообщающих сведения о нравах и обычаях британцев.

В конце июня 1940 года разведка получила задание составить небольшой карманный справочник для войск вторжения с кратким описанием наиболее важных политических, административных и экономических учреждений Англии и характеристиками ее руководящих и общественных деятелей. Справочник также должен был содержать необходимые инструкции на случай захвата зданий МИДа, МВД, военного министерства и различных департаментов секретной службы. Специально подобранной группе сотрудников разведки и ученых приходилось в спешном порядке собирать и систематизировать материалы, полученные из разных источников. Работали днем и ночью. Когда справочник был составлен, его отпечатали тиражом 20000 экземпляров и положили на хранение рядом с кабинетом Шелленберга. В 1943 году эти справочники сгорели во время воздушного налета.

Существует и еще один справочник. Это «Зондерфандунгслисте ГБ», или «черный список» лиц, подлежащих аресту после вторжения нацистов в Великобританию. Этот уникальный по своему характеру документ составлен между 1937 и 1940 годами майором СС Вальтером Кристианом, шефом британского бюро 6-й секции РСХА.

«Черный список» представляет собой документ на 350 страницах, некоторые из них не заполнены, чтобы можно было добавлять от руки «вновь прибывших». Кроме определенных лиц он включает в себя 389 адресов профсоюзных и общественных организаций, культурных и религиозных учреждений.

Сведения немцев иногда довольно туманны, иногда включают уже умерших людей. Иногда же, когда дело касается сотрудников спецслужб, достаточно точны, так как получены от офицеров английской разведки Беста и Стивенса, захваченных во время «операции Венло», или английских агентов, решившихся на предательство.

В основном «черный список» имел следующие данные: фамилию, имя, дату рождения, профессию, адрес субъекта, а также место, где он находился в последний раз; в некоторых случаях добавлена разведсеть сотрудника спецслужбы и источник информации. Последняя страна, которую посещал субъект, — не обязательно Великобритания, что свидетельствует о том факте, что нацисты, потеряв след субъекта, ожидают отыскать его в Англии, которая является основным пунктом «всемирного заговора „Интеллидженс Сервис“, еврейского лобби и Коминтерна против Третьего рейха…»

Будучи далекими от мысли печатать весь список, приведем, для примера, лишь несколько известных фамилий.

2. 98. Бенеш Эдуард. Доктор философии. 28/5/94. Козленек. Экс-президент Чехословацкой республики.

3. 37. Чемберлен Артур Невил. 18/3/69. Политик, экс-премьер-министр…

3. 49. Черчилль Уинстон. Спенсер, премьер-министр.

6. 114. Фрейд Зигмунд. Доктор, еврей. 6/5/56. Фрайбург.

7. 13. Де Голль, бывший французский генерал. Лондон.

8. 16. Холл, сэр Реджинальд, прежний руководитель разведывательной службы Адмиралтейства.

9. 3. Игнатьефф А., осведомитель британской разведки.

10. 2. Жаботинский Владимир. Лондон, диверсант (Сионистский лидер, организатор еврейской организации движения сопротивления «Иргун». Здесь и далее в скобках примечания автора).

11. 78. Фон Клейст, его настоящее имя Франц Ринтелен. 19/8/78, немецкий капитан 3-го ранга (офицер немецких спецслужб во время войны 1914—1918 годов, организовавший серию диверсий в США. Противник нацизма, эмигрировал в Англию, где британцы к тому же отправили его за решетку).

13. 38. Рейли, Сидней Джордж. 24/3/74. Дублин, британский капитан и член английских секретных служб. В последний раз видели в Англии. (Грубая ошибка нацистов, он расстрелян в Москве еще в 1925 году.)

13. 80. Робсон Поль, негритянский певец.

13. 173. Моравец Франтишек. 23/7/95. Часлав, прежде чешский капитан.

13. 195. Мура, настоящая фамилия Будберг, урожденная баронесса Сакревака, член британской секретной службы. (Была любовницей писателей М. Горького, Г. Уэллса, английского разведчика Р.Б. Локкарта.)

19. Сикорский Владислав, в прошлом генерал польской армии (в то время глава польского эмигрантского правительства).

22. 10. Устинов, журналист, прозвище «Миддлтон-Педдлтон», агент британской разведки (отец актера Питера Устинова).

22. 116. Вулф, Вирджиния, писательница.

Вот такой примерно список. Доктор Франц Альфред Закс из СД поставлен во главе одного из отрядов «коммандос», который специально готовился заняться розыском лиц из этого списка после начала вторжения. Для других отрядов «коммандос» тоже найдется дело.

Завоевание Англии, по описанию капитана СС Отто Бегуса, сделанного им в 1945 году после поражения Германии, должно было начаться следующим образом.

В день "Д" сотня человек, предводительствуемая двадцатью тремя офицерами, бросится на Букингемский дворец. Они разбросают заслоны из гвардейцев в медвежьих шапках и дежурных полицейских перед дворцом и захватят в заложники короля и королеву Англии. Цель этой операции «коммандос» — заставить британцев немедленно прекратить всякое сопротивление.

В это время будут произведены аресты лиц из «черного списка», а в Северной Ирландии, Шотландии и стране кельтов Уэльсе начнется партизанская война, тогда как в остальной части Соединенного Королевства люди «пятой колонны» будут выводить из строя нефтепроводы, аэродромы, газо— и нефтехранилища.

Полная дезорганизация, хаос, конец Англии. После всеразрушающей бомбардировки германской авиации (люфтваффе) в Англию ворвется вермахт, беспрепятственно продвигаясь вперед. Успех будет ждать Гитлера там, где Наполеона ждала неудача. В Лондоне утвердится немецкое военное правительство. Вскоре под сенью свастики откроются концлагеря в Суссексе или Йоркшире.

Такой сценарий катастрофы, ожидавшей Англию, не только существовал в умах нацистов в качестве «светлой мечты», но и реально готовился немецкими спецслужбами. Вопрос о существовании и главенстве монархии всегда был очень важным для англичан. Если король и королева будут захвачены, то их кто-то должен заменить. Не немецкий же гаулейтер! Гитлеровцы продумали и этот вопрос. В течение ряда лет они вели игру с герцогом Виндзорским, бывшим королем Англии Эдуардом VIII. В свое время, еще будучи наследником престола Дэвидом, принцем Уэльским, он имел неосторожность влюбиться в Уоллис Симпсон, дважды разведенную американку. Как Дэвид, так и Уоллис были германофилами, восхищались порядком, установленным Гитлером, встречались с ним, отдыхали в его имении. Есть все основания считать, что германская разведка если и не завербовала Уоллис Симпсон, то поддерживала с этой женщиной, имевшей огромное влияние на принца, тесные контакты.

Гитлер безошибочно определил ту роль, которую Уоллис играла при Дэвиде. Германские службы не выпускали ее из виду, и она оправдывала их надежды. Именно по ее подсказке в июне 1935 года принц Уэльский выступил с обращением к ветеранам организации «Британский легион» с призывом посетить Германию и обменяться рукопожатиями с теми, с кем еще двадцать лет назад обменивались выстрелами. По инициативе Уоллис, Дэвид, уже став королем Эдуардом VIII, приветствовал вторжение немцев в Рейнскую область.

Любовь Дэвида к миссис Симпсон была столь велика, что, став королем, он, вопреки возражениям королевской семьи, парламента, доминионов, английской общественности, англиканской церкви, решил жениться на ней. 11 декабря 1936 года, процарствовав 325 дней 13 часов 57 минут, король Эдуард VIII отрекся от престола. Началась частная жизнь герцога Виндзорского и госпожи Симпсон, с которой он вступил в законный брак.

Вот теперь, жарким летом 1940 года, немцы и рассчитывали на то, что в случае успешного вторжения в Англию они посадят на престол своего «карманного короля».

А в это время герцог Виндзорский с супругой, бежав из оккупированной Франции, где они жили, оказались в Мадриде, а затем обосновались в Лиссабоне.

По заданию Гитлера, переданному Риббентропом, в Лиссабон выехал начальник разведки Вальтер Шелленберг с целью установить связь с герцогом, заставить его принять материальную помощь и переехать на жительство в Швейцарию. Если же он будет сопротивляться, то "применить силу против британской охранной службы, а против герцога только в том случае, если его колебания окажутся вызванными страхом, — сказал Риббентроп. — Применение силы поможет ему преодолеть страх, и как только он выйдет из-под надзора британской разведки, он будет благодарен нам».

Шелленберг выехал в Лиссабон, но и английская разведка не дремала. Она предприняла необходимые меры. 4 июля 1940 года Черчилль прислал герцогу телеграмму, что тот назначается губернатором и главнокомандующим на Багамские острова. Герцог принял это назначение. Ни его прогерманские настроения, ни советы Уоллис не смогли преодолеть британского патриотизма и понятия о чести солдата, коим он себя считал.

Миссия Шелленберга провалилась, и он вернулся в Берлин.

Еще одну ставку немецкие спецслужбы делали на движение националистов в английских колониях и на самих Британских островах. На Ближнем Востоке, в Палестине, они действовали с 1933 года, когда с Еврейским агентством был заключен пакт Хаавата, по которому в этот район осуществлялась миграция евреев из Третьего рейха. Тем самым евреев сталкивали с арабами и с англичанами. В Палестине действовала подпольная еврейская антианглийская армия. Арабы искали союзников и нашли их в лице немцев. Восстанием арабов в Ираке против англичан в 1941 году дирижировал немецкий посол в Багдаде. Таков клубок противоречий, отвлекающий англичан.

Но это — периферия. Основных союзников немцы ищут в непосредственной близости от Лондона.

В Ирландии, разделенной войной за независимость на самостоятельный Юг и Север, оставшийся под управлением англичан, Ирландская республиканская армия (ИРА) не отказывается от борьбы за объединение страны. Германия пытается извлечь из этого выгоду и обновляет секретный альянс с ирландским движением националистов, существовавшим еще с 1916 года. В 1939 году контакт с ирландскими националистами был восстановлен. Однако, хотя ИРА и разжигает пламя войны на английской почве, она не желает действовать по указке нацистов и быть орудием в их руках. К странам «Оси» (Германии, Италии) ирландцы испытывают неприязнь: ведь в годы гражданской войны в Испании большинство членов ИРА сражалось в рядах Интернациональных бригад против фашистов. Наконец, в Уэльсе служба Канариса пытается создать разведсеть под управлением Джесси Оуэнса. Но он оказывается английским агентом, и вся затея проваливается. Таким образом, ставка на националистов тоже бита.

Остается надежда на «немецких кротов, окопавшихся в английской деревне», — нацистских агентов, находящихся на острове. Но и эта надежда не оправдывается: английская контрразведка заблаговременно выловила почти всю немецкую агентуру.

В ночь с 3 на 4 сентября 1939 года начинается грандиозная облава на подозреваемых. Она продолжается несколько дней, и в ней участвуют более 2000 сотрудников МИ-5, «Спешиал Бранч» и полиции. Они отловили и отправили за решетку 800 немецких агентов и установили наблюдение за 6000 лиц. Первыми казненными немецкими шпионами были Иосиф Вальдберг и Карл Мейер. Их казнили в Пентонвильской тюрьме 10 декабря 1940 года.

Англичане установили строгий контроль за беженцами из Европы, в том числе и за участниками Сопротивления или лицами, выдающими себя за таковых. Их направляют в так называемую «Патриотическую школу», своего рода фильтрационный лагерь, где с помощью различных хитроумных методов и внутренней агентуры выявляют немецких шпионов. За пять лет войны МИ-5 перевербует 40 немецких агентов, сброшенных на парашютах.

Помимо контрразведывательной работы английские спецслужбы готовят партизанскую войну в случае вторжения немецких захватчиков.

Организуется разведывательно-диверсионная школа. Ее выпускников готовят для заброски в немецкий тыл, но при необходимости они могут быть использованы и в Англии. Заместитель начальника школы — Гай Берджес, советский агент, один из членов знаменитой кембриджской «пятерки».

Создается группа, занимающаяся изучением техники ведения партизанской войны. Публикуются брошюры «Искусство партизанской войны», «Справочник лидера партизан», «Как использовать мощные взрывчатые вещества». В начале 1941 года выходит справочник по ведению партизанской войны в городских условиях: «Мы будем сражаться на улицах».

Офицеры разведки комплектуют зародыши будущих групп Сопротивления. Устанавливаются контакты с ветеранами Первой мировой войны, берутся на заметку люди, хорошо знакомые с местными условиями: члены охотничьих клубов и браконьеры, сторожа охотничьих угодий и пастухи, руководители бойскаутских групп. Создаются тайники для хранения оружия, радиопередатчиков, опорные пункты для конных партизан. Именно в эти дни проводится совещание по вопросу о слиянии различных организаций, использующих нетрадиционные способы ведения войны, и, по инициативе У. Черчилля, создается УСО — Управление специальных операций, которое внесет свой вклад в дело победы союзников по антигитлеровской коалиции.

А что же немцы? Они продолжали подготовку операции «Морской лев». Участок, выбранный для десанта, сначала был довольно широким, а затем «с учетом некоторых оперативных соображений и разведывательных данных» постепенно определилась более узкая полоса, расположенная между Дувром и Брайтоном.

Постепенно интерес Гитлера к плану «Морской лев» начал таять. Немецкий генерал-лейтенант Б. Циммерман пишет: «Верховное командование немцев стало понимать, что планируемое вторжение может окончиться катастрофой, и поэтому в октябре 1940 года секретным приказом отменило эту операцию. Чтобы скрыть от противника свои намерения, доводить этот приказ до сведения войск пока не разрешалось, поэтому занятия по десантированию и погрузке войск продолжались как ни в чем не бывало… Было решено начать против Англии воздушную войну».

Но мы-то знаем, почему в действительности начал таять интерес Гитлера к плану «Морской лев». Уже другой план рождался в его голове — «План Барбаросса». Вот два маленьких сообщения, затерявшиеся среди тысяч других писем, телеграмм, докладных записок.

"Из сводки 5-х управления РККА о положении в Германии. 21 июня 1940 г.

…19 июня через Берлин в восточном направлении прошли два эшелона с пехотой и артиллерией".

"Из докладной записки заместителя наркома внутренних дел СССР в НКВД СССР о сосредоточении немецких войск вблизи советской границы. 14 июля 1940 г.

По данным Белорусского пограничного округа, с 1 по 7 июля сего года в Варшаву и ее окрестности прибыло семь (!) дивизий немецких войск…

…За последнее время отмечены вновь прибывшие части германской армии (на бывшей польской территории):

в г. Кросно — пять пехотных полков,

в г. Ярослав — 39-й пехотный и 116-й артиллерийский полки,

в г. Жешув — 129-й пехотный, зенитный и артиллерийский полк…

…7 июня 1940 г. в г. Ярослав прибыло три эшелона немецких войск с 70 танками. Отмечено прибытие танковой части в г. Люблин (100 километров юго-западнее Брест-Литовска).

11 июня 1940 г. в г. Ланцут расположился штаб в составе трех генералов и 30 офицеров".

Обратите внимание на даты: 7 июня, 11 июня, 19 июня — самый разгар боев во Франции, а далее первые числа июля 1940 года — подготовка операции «Морской лев». Какой там «Морской лев», если немецкие войска уже перебрасываются к советской границе!

И наконец, еще одна гитлеровская фальшивка. Уже когда план «Барбаросса» полным ходом готовился к реализации, Главное командование немецких сухопутных сил в конце апреля 1941 года отдало новый приказ, согласно которому немецкие войска на Западе снова должны были начать подготовку к вторжению в Южную Англию. Эта операция носила условное обозначение «Хайфиш» («акула»), и офицеры штабов расположенных на Западе армий начали всерьез заниматься разработкой этого плана.

В начале июня 1941 года в ставку главного командования немецкими войсками Запада прибыл офицер-порученец начальника генштаба сухопутных сил и сообщил собравшимся офицерам, что все проделанные подготовительные работы явились просто мероприятием, необходимым для введения противника в заблуждение, и что теперь их можно прекратить.

«Таким образом, — пишет генерал-лейтенант Б. Циммерман, — все эти приготовления проводились только в целях маскировки готовящейся Восточной кампании, которая в ту пору являлась для Верховного командования уже решенным делом».

Может быть, и «Морской лев» был такой же маскировочной ложью?

Но вот еще одна версия в качестве курьеза. В 1805 году, собрав огромное войско, сосредоточенное во втором Булонском лагере, и крупные военно-морские соединения, Наполеон собирался высадиться в Англии. Тогда большая группа англичан, взявшись за руки, организовала на мелководье Северного моря огромный круг, моля высшие силы спасти Англию от вторжения. И это помогло! Наполеон отказался от своей затеи. То же сделали английские патриоты летом 1940 года и, как считали участники акции, и на этот раз Англия была спасена!

РОКОВЫЕ ТЕЛЕГРАММЫ

В подражание гитлеровской акции в Чехословакии, Муссолини 7 апреля 1939 года осуществил аннексию Албании. Но это не удовлетворило непомерного честолюбия итальянского дуче. Не охладил его стремления к военной славе и удар в спину рушившейся Франции, нанесенный им 10 июня 1940 года. Итальянские войска тогда с трудом преодолели отроги Альпийских гор, вяло обороняемые французскими горными стрелками. Требовалось доказать военную мощь Италии.

Поэтому, даже не поставив в известность своего партнера по «Оси», Муссолини 28 октября 1940 года отдал приказ своим войскам сосредоточиться в Южной Албании и начать наступление на Грецию. Он надеялся на дешевый военный успех и рассчитывал таким образом укрепить пошатнувшееся влияние Италии в Юго-Восточной Европе. Но, начиная наступление, он не учел ни способности греческого народа к сопротивлению, ни силу его армии.

К концу года военная обстановка в Греции стала такой опасной для итальянцев, что казалось — избежать потери Албании можно лишь в том случае, если Германия окажет своему союзнику непосредственную помощь. К тому же почти все итальянское войско было повернуто фронтом в сторону Греции, тылы со стороны Югославии не были прикрыты и тем самым, по образному выражению Черчилля, «были обращены к Югославии своим голым задом». В этих условиях и итальянцы вместе с немцами, и их противники понимали, что если Югославия нанесет мощный удар по итальянцам, то сможет добиться крупной победы, обеспечить свой тыл и успеть получить снабжение для обороны от нападения Германии.

Весной 1941 года Гитлер начал обдумывать возможность использования немецких войск на Балканах в тесном взаимодействии с итальянскими войсками. Однако после проведения рекогносцировки на месте по причинам, связанным, в частности, со снабжением войск, от плана совместных операций немцы отказались. Итальянцы остались один на один со своим потенциальным противником. Отношения Италии с Югославией были напряженными с момента образования этой страны после Первой мировой войны. Их осложняли спор из-за Триеста и другие проблемы. Армия Югославии по тем временам считалась неплохой и вполне могла представлять угрозу для своего соседа.

У итальянцев существовал один козырь — Служба военной информации (СВИ). Разведывательная и контрразведывательная служба итальянской армии имела в своем составе крупный и успешно работающий 5-й отдел, во главе которого стоял генерал Гамба, известный лингвист и исследователь в области криптографии. Отдел занимался чтением дипломатической и военной переписки иностранных государств.

Специалисты 5-го отдела вскрыли военные шифры Югославии. Перехват радиопереговоров югославской армии в апреле 1941 года известил итальянское командование о воинственных намерениях югославов. 12 апреля стало известно, что две югославские дивизии начали продвижение в сторону оккупированной итальянцами Албании, того самого «голого зада», о котором говорил Черчилль.

Итальянский генштаб метался в поисках решений. Развернуть войска с южного фланга, сконцентрированные против Греции, не представлялось возможным. Греки тотчас же воспользовались бы этим и сбросили бы итальянцев в море. Для переброски войск из внутренних районов Италии требовалось слишком много времени.

Положение казалось безвыходным. Единственная надежда была на немцев, которые к этому времени уже начали военные действия против Югославии, и перед своим итальянским союзником поставили задачу: продержаться в Албании до подхода немецких войск. Но именно этого в данной ситуации итальянцы обещать не могли.

Помощь пришла со стороны криптоаналитиков СВИ. Это была идея генерала Гамба. По его предложению были составлены две телеграммы за подписью главы югославского правительства генерала Симовича. Они были адресованы командирам дивизий, и в них предписывалось немедленно прекратить наступление и начать отступать. Обе телеграммы были зашифрованы с использованием югославской армейской шифровальной системы и с соблюдением всех правил радиообмена. Учитывались и длина волны и время радиопередачи.

Шифротелеграммы отправили адресатам. Один из командиров дивизий не высказал никакого удивления и приступил к выполнению полученного приказа. У другого возникли какие-то сомнения, и он запросил подтверждения приказа. Но, не дождавшись подтверждения, тоже повернул дивизию вспять.

На следующий день югославский генштаб сообщил, что не давал приказа об отступлении. Но было уже поздно. Немцы стремительно наступали в направлении Греции и Албании. Начался распад и разложение югославской армии. Боснийцы, хорваты, македонцы в массовом порядке дезертировали. Разорванные на части, растоптанные, отброшенные в сторону и оставленные без командования, 30 югославских дивизий сложили оружие, так им и не воспользовавшись.

17 апреля сражения закончились безоговорочной капитуляцией всех югославских вооруженных сил. Следуя по пятам за победителями, через Далмацию в Черногорию устремились и итальянские войска.

РАЗВЕДКА И «ПЛАН БАРБАРОССА»

Мысль о завоевании жизненного пространства на Востоке и вследствие этого необходимости войны с Россией никогда не оставляла Гитлера. В своем «основополагающем» труде «Майн кампф» он писал: «Если мы сегодня говорим о новых землях и территориях в Европе, мы обращаем свой взор в первую очередь к России». Его рывок в Польшу и покорение этой страны не в малой степени объясняются желанием создания плацдарма, предполья для будущей войны с Советским Союзом. То, что ему пришлось затем повернуть на Запад, было «досадной необходимостью», помехой в его будущей Главной войне.

Но сразу же после Дюнкерка, когда весь мир со страхом ожидал реализации операции «Морской лев», высадки германских войск в Англии, Гитлер потерял к ней интерес. Даже во время Дюнкерка, когда фюрер имел полную возможность уничтожить удирающие в панике английские войска, он не стал этого делать и остановил свои наступающие дивизии: он не хотел злить и уничтожать тех, кто в недалеком будущем если и не станет его союзником, то, во всяком случае, будет спокойно взирать на то, как он разделается с варварской жидовско-большевистской Россией.

22 июня 1940 года Франция капитулировала, а через 6 дней, 28 июня, Гитлер заявил Кейтелю:

— Война против России после победы над Францией будет для нашего вермахта вроде детской игры в «куличики».

Мало кто знает, что тогда родился первый план нападения на Россию, наименованный «План Фриц». Его автором был генерал Эрих Маркс. Составлял он его, исходя из опыта польской кампании, и полагал, что победоносная война должна завершиться взятием Москвы. Гитлер, ознакомившись с этим планом, отверг его как нерешительный и приказал подготовить новый план, исходя из теории и опыта блицкрига, войны быстрой и решительной, — он понимал, что иначе экономика рейха не выдержит и развалится.

Общее руководство подготовкой нового плана, уже получившего название «План „Барбаросса“» и номер 33408/40 в секретном делопроизводстве, взял на себя начальник генерального штаба генерал Гальдер. Непосредственным разработчиком стал генерал Паулюс, тот самый, который два с половиной года спустя, подняв руки и отбросив в сторону свой пистолет, выйдет из подвала навстречу нашим солдатам в Сталинграде. В инструкции Гальдера Паулюсу говорилось, что «Барбароссу» следует привязать к условиям русской местности; учесть все исходящие точки главных ударов; ресурсы немцев и ресурсы противника; форсирование рек и болот; резервы горючего и технических масел с учетом того, что будет взято у Венгрии и Румынии; количество необходимого каучука до того, как его придется заменять синтетикой; состояние путей сообщения; все, связанное с количеством русских дивизий, их дислокацией и вооружением, и т.д. и т.п. Естественно, что план должен был составляться со всей свойственной немцам тщательностью и основываться на реальных данных, которые имеются в открытых изданиях: газетах, справочниках, картах, атласах и т.д., но главным образом добываются с помощью политической и военной разведок.

Гитлеровская разведка всегда вела работу против Советского Союза. Конечно, в 1937 и в последующие годы массовых репрессий наряду с десятками тысяч невинных людей «замели» и немалое количество немецкой агентуры. Это намного ослабило позиции немцев. Но сразу же после польской войны абвер перешел в наступление.

Одной из малозамеченных историками операций абвера стал разрешенный советским руководством допуск в СССР по просьбе Гитлера тех немцев, которые «желали бы разыскать могилы родственников», погибших в войне 1914—1918 годов. Эти матерые шпионы обошли, объехали, оползали буквально всю территорию, которая станет полем сражений другой войны, 1941—1945 годов, и не случайно мы, фронтовые офицеры, предпочитали иметь немецкие, а не наши, советские, карты местности — они были более точными и современными, а мы только удивлялись: как же это немцы могли их изготовить?

Конечно, не только легальные и нелегальные немецкие шпионы составляли эти карты. Десятки и сотни немецких самолетов-нарушителей летали над нашей территорией и фотографировали ее. Только за май и 10 дней июня 1941 года границу СССР нарушил 91 германский самолет.

С 10 по 19 июня зафиксировано 86 случаев нарушения границы СССР иностранными самолетами (Германия — 63, Финляндия — 9, Венгрия — 2, Румыния — 12 случаев). 20—21 июня имели место 55 случаев нарушения границы.

Вот как характеризует разведывательную программу немецкой авиации тогдашний пресс-шеф в ведомстве Риббентропа доктор Пауль Шмидт: "Наталкиваясь на почти непреодолимые преграды, сооружаемые русскими против «обыкновенных» видов шпионажа, немецкое командование смогло использовать одно средство, которое 20 лет спустя, в наши дни, использовали американцы. Я имею в виду секретную авиаразведку с больших высот. Метод, при помощи которого американцы старались шпионить против Советского Союза высотными самолетами У-2, не был американским изобретением. До американцев этот метод с успехом применял Гитлер. До сих пор об этом было мало известно, потому что соответствующие данные находятся в американских секретных архивах. Можно даже полагать, что именно изучение этих архивов привело к посылке самолета У-2.

В октябре 1940 года тогдашний подполковник Ровель получил абсолютно секретный личный приказ Гитлера: «Сформировать разведывательные соединения, которые смогут с больших высот фотографировать западную часть России. Высота должна быть настолько большой, чтобы русские ничего не заметили. Окончание съемок — к 15 июня 1941 года».

Различные авиационные фирмы спешно занялись подготовкой специальных самолетов. Самолеты были оборудованы герметическими кабинами, специальными моторами, специальными фотографическими устройствами.

Поздней зимой начались секретные полеты эскадрильи Ровеля. Первый отряд летал с озер Восточной Пруссии и разведывал белорусский район. Это были машины «Хенкель-111» со специальными моторами. Второй отряд вел съемки с базы Инстербург и действовал над прибалтийскими государствами (вплоть до озера Ильмень). На этом направлении летали самолеты До-215 и Б-2. Севернее Черноморского побережья летал третий отряд, базировавшийся в Бухаресте…"

После раздела Польши в 1939 году между землями, отошедшими к Украине и Белоруссии, и генерал-губернаторством, как немцы стали называть оккупированную ими часть Польши, пролегла демаркационная линия, то есть фактически граница между СССР и Германией.

Это в значительной степени облегчило работу и абверу, и СД (политической разведке). К этому времени германские разведывательные органы приобрели опыт работы в условиях военного времени, создали кадры профессиональных разведчиков. К тому же у германских спецслужб оказался еще один плюс: они захватили архивы польской разведки, обширную картотеку польской агентурной сети как на территории Польши, так и за рубежом. Таким образом, под их контролем оказалась польская агентура в западных областях Белоруссии и Украины, в том числе среди националистов.

Какое-то время граница носила «прозрачный» характер, тем более когда началось воссоединение семей и переселение украинцев и белорусов из Польши, а поляков — в генерал-губернаторство. Это дало возможность германским спецслужбам разыскать бывших польских агентов и переориентировать их на связь с абвером и СД.

Вот что вспоминал бывший ближайший сотрудник Канариса генерал Ганс Пикенброк:

"Россия является самой трудной страной для действия разведывательной службы. Причины этого лежат, в первую очередь, в сильной изоляции страны, возникшей в результате сложной процедуры выезда и въезда. В стране всегда мало иностранцев, а в Европе мало советских граждан. Иностранцы прибывающие в Россию, всегда бросаются в глаза, сильно контролируются и не могут незаметно ездить по стране. Русские, живущие за границей, — это, преимущественно, эмигранты, которые ничего не знают о новой России и не имеют с ней связей. Прочие советские граждане, находящиеся в Европе, представляют собой проверенных, надежных людей, работать с которыми не имеет смысла. Деньги не являются притягательным средством для русских. Все знатоки России считают русскую контрразведку очень хорошей и разветвленной. В ее работе активно принимает участие население. Все эти обстоятельства очень затрудняли разведывательную деятельность против России, к чему добавилось еще и то обстоятельство, что до 1939 года Германия не имела общей границы с Россией.

В мирное время против России в Германии работали разведывательные пункты в Кенигсберге, Бреслау, Вене, Штеттине, Гамбурге и Берлине. Агентурная сеть состояла, в первую очередь, из поляков, латышей и литовцев, которые жили вблизи русской границы и могли ее переходить, имея на русской стороне знакомых и родственников, которых они опрашивали. Кроме того, мы получали сведения из Финляндии и Эстонии, которые специально засылали агентов, чтобы получить интересующие нас сведения.

Далее, мы устанавливали предварительные контакты со всеми немцами — рабочими, техниками и инженерами, которые ездили в Россию, чтобы при их помощи выяснить определенные вопросы. Большинство из них не хотели иметь дело с разведкой, так как боялись контроля с русской стороны. После возвращения они сообщали нам сведения, касающиеся преимущественно деятельности промышленных предприятий, на которых они работали. Тем не менее опросы немцев, которые работали в России или ездили туда на короткий срок, давали довольно подробные сведения о состоянии русской военной экономики.

При присоединении прибалтийских государств к Советскому Союзу там было оставлено большое количество агентов. Они давали нам данные о воинских частях, находящихся в этих странах, и работали до оккупации этих стран Германией. Хорошую службу сослужила нам также разведывательная эскадрилья Ровеля.

После окончания похода против Польши возникла общая граница между Россией и Германией. В результате войны многие поляки из восточных районов оказались в западных и наоборот. Возникло сильное движение через демаркационную линию. Это давало новый стимул для разведывательной деятельности против России. В качестве агентов мы чаще всего использовали неимущих поляков, которых вербовали, обещая им продовольствие, одежду, скот, выпивку. Результаты не были исчерпывающими, однако в значительной мере они были лучше, чем раньше. Мы потеряли много агентов — примерно 50% их состава. При этом мы не знали, были ли это действительно потери или просто агенты добровольно оставались на другой стороне.

Начиная с февраля 1941 года, в разведывательную деятельность включились разведорганы штабов армий, передислоцированных с Запада в Польшу. Они — особенно в апреле, мае и июне — перешли к проведению тактической разведки".

На Нюрнбергском процессе Пикенброк дал следующие показания по поводу заданий, которые он получал в связи с предстоящей операцией:

"Для выполнения этих заданий мною было направлено значительное количество агентов в районы демаркационной линии между советскими и германскими войсками. В разведывательных целях мы также использовали часть германских подданных, ездивших по различным вопросам в СССР, а также опрашивали лиц, ранее бывавших в СССР.

Наряду с этим всем периферийным отделам разведки, которые вели работу против России, было дано задание: усилить засылку агентов в СССР. Такое же задание — усиление агентурной работы против СССР — было дано всем разведывательным органам, которые имелись в армиях и армейских группировках. Для более успешного руководства всеми этими органами абвера в мае 1941 года был создан специальный разведывательный штаб, носивший условное название «Валли-1». Этот штаб дислоцировался близ Варшавы, в местечке Суливек.

Руководителем «Валли-1» был назначен наш лучший специалист по работе против России майор Браун. Позднее, когда по нашему примеру 2-й и 3-й отделы абвера также создали штабы «Валли-2» и «Валли-3», этот орган в целом именовался штаб «Валли» и руководил всей разведывательной, контрразведывательной и диверсионной работой против СССР. Во главе штаба «Валли» стоял подполковник Шмальцшлегер".

В период подготовки плана «Барбаросса» перед абвером была поставлена задача срочно освежить имеющиеся данные о численности и ходе вооружения частей Красной армии, их дислокации, о мероприятиях командования по развертыванию войск на случай военной угрозы, о местонахождении штабов. Особое внимание было обращено на Белоруссию, ибо именно она рассматривалась командованием вермахта как будущий главный театр военных действий, где удастся ликвидировать основные силы советских войск.

Абвер довольно успешно справлялся со своей задачей. По существу, Германия располагала необходимой информацией о положении в БОВО (Белорусский особый военный округ) и КОВО (Киевский особый военный округ) для того, чтобы Паулюс мог закладывать необходимые параметры в план «Барбаросса».

За первые месяцы 1941 года, предшествовавшие нападению на СССР, абверу удалось собрать много сведений о составе советских войск в зоне предстоящих военных действий и в ближайшем тылу.

Для этой цели через границу было заброшено множество разведывательных групп и отрядов. Всего в 1941 году, по сравнению с 1939 годом, объем заброски увеличился в 14 раз. Вот некоторые цифры (из справки Главного управления погранвойск от 17 июня): «За первое полугодие 1941 года (с 1 января по 10 июня) задержано 2080 нарушителей границы со стороны Германии, разоблачено 339 агентов разведорганов противника, из них агентов немецкой разведки 219, румынской 92, венгерской 28… Был ряд случаев задержания заброшенных агентов германских разведорганов, снабженных портативными приемно-передающими радиостанциями, оружием и гранатами… в связи с оказанием вооруженного сопротивления убито 36 и ранено 25 нарушителей границы…» А сколько не было задержано?

И абвер, и СД через свои агентурные каналы изучали возможность получения согласия Финляндии и Турции стать союзниками Германии. Чтобы привлечь эти страны на свою сторону, Гитлер заранее, не ожидая не только окончания, но и начала войны, готов был уступить им некоторые территории СССР, которые будут завоеваны вермахтом. Маршал Маннергейм поддался на посулы эмиссаров Гитлера и дал согласие на участие Финляндии в войне против Советского Союза, что и было учтено при окончательной доработке плана «Барбаросса».

Генеральный штаб требовал все больше точной и достоверной информации о количественных и качественных показателях, характеризующих Красную армию: о ее группировке на западных границах; типах и размещении укреплений; состоянии транспортной системы; капиталовложениях в оборонные отрасли; новейших достижениях в области военной техники. Тем не менее ведомство генерала Канариса и Отдел иностранных армий Востока, который возглавлял полковник Кинцель, несмотря на все их усилия, не смогли ответить на все вопросы генштаба. Достаточным примером тому служит неожиданное для немцев появление на полях сражений танка Т-34 и знаменитой «Катюши».

Одна из задач, поставленная оперативным штабом перед управлением военной разведки и контрразведки Германии, состояла в создании условий для сохранения в глубокой тайне передислокации войск и целей этой передислокации. Эти условия были сформулированы в документе, составленном еще в сентябре 1940 года, практически вскоре после начала работы над планом «Барбаросса», а затем детализированы в «Указаниях штаба оперативного руководства Верховного Главнокомандования вооруженных сил Германии о мероприятиях по дезинформированию советского военного командования в связи с подготовкой к нападению на СССР» от 15 февраля 1941 года.

Этот документ заслуживает того, чтобы выдержки из него привести целиком.

"А.

1. Цель маскировки — скрыть от противника подготовку к операции «Барбаросса». Эта главная цель и определяет все меры, направленные на введение противника в заблуждение.

Чтобы выполнить поставленную задачу, необходимо на первом этапе, то есть приблизительно до середины апреля, сохранять ту неопределенность информации о наших намерениях, которая существует в настоящее время. На последующем, втором, этапе когда скрыть подготовку к операции «Барбаросса» уже не удастся, нужно будет объяснять соответствующие действия как дезинформационные, направленные на отвлечение внимания от подготовки вторжения в Англию.

2. Во всей информационной и прочей деятельности, связанной с введением противника в заблуждение, руководствоваться следующими указаниями.

а) На первом этапе:

усилить уже и ныне повсеместно сложившееся впечатление о предстоящем вторжении в Англию. Использовать для этой цели данные о новых средствах нападения и транспортных средствах;

преувеличивать значение второстепенных операций «Марита» (план операции против Греции) и «Зонненблюме» («Подсолнечник» — план переброски немецких войск в Северную Африку), действие 10-го авиационного корпуса, а также завышать данные о количестве привлекаемых для их проведения сил;

сосредоточение сил для операции «Барбаросса» объяснять как перемещения войск, связанные с взаимной заменой гарнизонов запада, центра Германии и востока, как подтягивание тыловых эшелонов для проведения операции «Марита» и, наконец, как оборонительные меры по прикрытию тыла от возможного нападения со стороны России.

б) На втором этапе:

распространять мнение о сосредоточении войск для операции «Барбаросса» как о крупнейшем в истории войн отвлекающем маневре, который якобы служит для маскировки последних приготовлений для вторжения в Англию;

пояснять, что этот маневр возможен по следующей причине: благодаря мощнейшему действию новых боевых средств достаточно будет для первого удара сравнительно малых сил; к тому же перебросить в Англию крупные силы все равно невозможно ввиду превосходства на море английского флота. Отсюда делать вывод, что главные силы немецких войск могут быть на первом этапе использованы для отвлекающего маневра, а сосредоточение их против Англии начнется только в момент нанесения первого удара.

Б. Порядок осуществления дезинформации.

1. Информационная служба (организуется начальником управления военной разведки и контрразведки). Принцип: экономное использование версии об общей тенденции нашей политики и только по тем каналам и теми способами, которые будут указаны начальником управления военной разведки и контрразведки.

Последний организует также передачу нашим атташе в нейтральных странах и атташе нейтральных стран в Берлине дезинформационных сведений. Эти сведения должны носить отрывочный характер, но отвечать одной общей тенденции".

Дополнительные указания были даны 12 мая 1941 года.

"1. Вторая фаза дезинформации противника начинается одновременно с введением максимально уплотненного графика движения эшелонов 22 мая. В этот момент усилия военных штабов и прочих участвующих в дезинформации органов должны быть в повышенной мере направлены на то, чтобы представить сосредоточение сил в операции «Барбаросса» как широко задуманный маневр с целью ввести в заблуждение западного противника. По этой же причине необходимо особенно энергично продолжать подготовку к нападению на Англию. Принцип таков: чем ближе день начала операции, тем грубее могут быть средства, используемые для маскировки наших намерений (сюда входит и работа службы информации).

2. Все наши усилия окажутся напрасными, если немецкие войска определенно узнают о предстоящем нападении и распространят эти сведения по стране. Поэтому среди расположенных на востоке соединений должен циркулировать слух о тыловом прикрытии против России и «отвлекающем сосредоточении сил на востоке», а войска, расположенные на Ла-Манше, должны верить в действительную подготовку к вторжению в Англию".

Наряду с военной разведкой Германии в этот период активно участвовала и политическая. Ее глава Вальтер Шелленберг писал в своих воспоминаниях:

"Час большого генерального наступления ощутимо становился все ближе. Много усилий потребовала маскировка нашего выступления против России. Предстояло обезопасить от шпионов особо угрожаемые места — сортировочные станции и переходы через границу.

Кроме того, необходимо было перекрыть информационные каналы противника; мы пользовались ими только для того, чтобы передавать дезинформирующие сведения, например о переброске войск и грузов на запад для подготовки возобновляемой операции «Морской лев». Насколько Советы верили в эту дезинформацию, можно судить по тому, что еще 21 июня русские пехотные батальоны, стоявшие в брест-литовской цитадели, занимались строевой подготовкой под музыку".

Операция «Морской лев», предусматривавшая высадку немецких войск в Англии, широко использовалась для обмана общественного мнения не только СССР и других государств, но и населения самой Германии. В период действия пакта от 23 августа 1939 года и разработки плана «Барбаросса» немецкое население в своей массе верило в то, что военные действия будут продолжаться против Англии, и для многих немцев 22 июня 1941 года явилось такой же неожиданностью, как и для советских людей.

В самой Германии и на захваченных ею территориях были предприняты беспрецедентные меры конспирации. Под контроль контрразведки были взяты все, кто мог подозреваться в действиях, угрожающих военным приготовлениям. Передвижение между рейхом и оккупированными территориями было ограничено, введена система разрешений на въезд и выезд. Из пограничной полосы были удалены все жители, подозревавшиеся в симпатиях к СССР; все виды связи со странами, объявленными враждебными Германии, были категорически воспрещены.

Однако когда уже стало ясно, что скрывать факт готовящегося наступления невозможно, в ход вступило ведомство Геббельса и агентура разведки, причастная к проведению активных мероприятий. То и дело стали происходить «утечки» информации, и во многих газетах нейтральных стран начали появляться сенсационные сообщения о готовности фашистской Германии напасть на Советский Союз, причем каждый раз назывались разные «точные» даты. Это, безусловно, нервировало советских разведчиков и дипломатов, работавших за рубежом и вынужденных передавать эту «информацию» в Центр. Это нервировало и Центр, и высшее руководство, в том числе И. В. Сталина, заставляя скептически относиться ко всем этим сообщениям и датам, а заодно и к основанной на агентурных данных информации советских разведчиков, таких как Р. Зорге, А. Харнак, Х. Шульце-Бойзен, Ш. Радо и других, а также к информации У. Черчилля и германского посла в СССР фон Шуленбурга. Ведь последовательно назывались самые разные даты: 15 апреля, 1 и 15 мая, 1 июня, 15 июня и, наконец, 22 июня. Вся хорошо поставленная немцами дезинформация напоминала притчу о мальчике-пастушонке, который столько раз кричал: «Напали волки!», что ему перестали верить, и когда волки действительно напали, никто не пришел к нему на помощь.

В плане «Барбаросса» не было ни одной строки, говорящей об обороне. Он был всецело наступательным, агрессивным.

Весьма наивны (или зловредны?) нынешние историки и борзописцы, которые «верят» вымыслам доктора Геббельса о том, что война со стороны Германии была превентивной и что иначе Советский Союз напал бы на Германию. Советский Союз не нападал бы не потому, что не хотел, а потому, что не мог. Не было ни достаточного количества современного вооружения, ни достаточного количества грамотных командиров старшего и высшего звена (вспомним о 40 тысячах уволенных или репрессированных) и не было ничего, подобного плану «Барбаросса».

Паулюс исходил из того, что для разгрома всех армий СССР вермахту потребуется от 4 до 6 недель. Этот план и был доложен фон Браухичем Гитлеру 18 декабря 1940 года, и тогда же фюрер в присутствии Йодля и Кейтеля одобрил его специальной директивой № 21. Под этим номером план «Барбаросса» и войдет в историю. 3 февраля 1941 года Гитлер одобрил стратегический план наступления, также доложенный фон Браухичем.

Первоначально нападение на СССР планировалось на 15 мая 1941 года.

Затем сроки пришлось перенести из-за того, что Италия завязла в войне с Грецией, а фюрер решил оказать Муссолини помощь и отвлек часть войск, предназначенных для нападения на СССР. «По дороге» эти войска сокрушили армию Югославии, а затем завершили короткую Балканскую войну десантной операцией по захвату острова Крит.

27 марта 1941 года Гитлер объявил своим ближайшим военным соратникам Кейтелю и Йодлю, что решил перенести начало войны с СССР на июнь, но заявил при этом, что планы войны с Россией от этого переноса не пострадают, она будет сокрушена в течение двух месяцев.

Присутствовавший на этом заседании Паулюс отметил, что русские не подозревают о предстоящем нападении, их главные силы отстоят от рубежей на 300—400 километров, зато склады снабжения и аэродромы сосредоточены возле самых границ, что позволит сразу же уничтожить или захватить их. При этом он не преминул отметить заслугу абвера в получении такой информации.

Был отработан сигнал к нападению, который в нужный час получат немецкие генералы. Он состоял из одного слова «Дортмунд».

21 июня 1941 года армии вторжения получили этот сигнал в 13.00 по берлинскому времени. Теперь уже ничто не могло изменить ход событий. По трем генеральным направлениям: «Север» (ленинградское), «Центр» (московское) и «Юг» (киевское) три мощных группировки в 3 часа 30 минут утра по берлинскому времени 22 июня 1941 года выступили в свой поход, из которого подавляющее большинство их солдат не вернулось.

4 августа 1941 года, когда уже стало ясно, что Красную армию не удастся разбить ни за четыре, ни за сорок четыре недели, Гитлер на встрече с командующими в городе Борисове произнес сакраментальную фразу: «К сожалению, у Сталина обнаружилось танков и авиации гораздо больше, нежели мы предвидели. Будь я осведомлен об этом заранее, мне было бы труднее принять решение о войне на Востоке».

Это были, в известной степени, оценка и приговор германской военной разведке. А оценку плану «Барбаросса» дал Нюрнбергский трибунал, и ни у кого нет оснований оспаривать его приговор:

«Доказательства, представленные трибуналу, подтверждают, что Германия имела планы сокрушить СССР как политическую и военную державу для того, чтобы расчистить путь для экспансии Германии на Востоке… Планы экономической эксплуатации СССР, массового угона населения… являются частью тщательно разработанного плана, выполнение которого началось 22 июня без какого-либо предупреждения и без тени законного оправдания. Это была явная агрессия».

БРОСОК «ЧЕРНОЙ БЕРТЫ»

Эта тайна, существующая уже более 60 лет, видимо, останется таковой еще на долгие годы. Ни строго официальные документы, такие как приговор Нюрнбергского суда над главными немецкими преступниками, ни доступные исследователям архивные материалы, ни мемуары, ни многочисленные книги и статьи на эту тему не дают ответа на вопрос о том, что же произошло 10 мая 1941 года, и чем было вызвано это событие. Существует множество различных версий, часто исключающих одна другую, и придется просто изложить некоторые из них для того, чтобы читатель сам смог сделать какие-то выводы.

Но сначала о том, что лежит на поверхности.

12 мая 1941 года руководство национал-социалистской партии Германии опубликовало сообщение о том, что один из ее руководителей Рудольф Гесс, «несмотря на запрет в связи с болезнью пилотировать самолеты, 10 мая в 18.00 осуществил вылет на самолете из Аугсбурга и не вернулся до сего времени. Оставленное Гессом письмо свидетельствует, ввиду его бессвязности, о наличии признаков умственного расстройства, что заставляет опасаться, что Гесс стал жертвой умопомешательства». Далее высказывалось предположение, что Гесс, видимо, разбился.

Однако уже на следующий день английские власти сообщили, что около 11 часов вечера 10 мая 1941 года Рудольф Гесс выбросился с парашютом из кабины своего «Мессершмитта-110» над Шотландией. При приземлении он повредил ногу, был задержан членами отряда местной самообороны и доставлен на ближайшую ферму (позднее стало известно, что до имения герцога Гамильтона, куда намеревался добраться Гесс, было около 20 миль).

Нацистская пропаганда тут же выдвинула идею о том, что «этот идеалист стал жертвой одной из навязчивых идей, а именно — добиться соглашения между Англией и Германией». В ответ на это англичане сообщили, что Гесс сбежал в результате разногласий и раскола в руководстве национал-социалистов. Видимо, это сообщение носило пропагандистский характер.

В советской печати о бегстве Гесса опубликовали лишь короткую заметку в пять строчек. В других странах этому вопросу было уделено значительно больше внимания, но все терялись в догадках о том, что же произошло. Кем был Рудольф Гесс и почему его бегство вызвало столько волнений?

Гесс родился 26 апреля 1894 года в Александрии. До 14 лет жил в Египте с родителями, затем уехал в Швейцарию, где окончил реальное училище, после чего устроился на работу в торговую лавку в Мюнхене. В Первую мировую войну был трижды ранен, но, несмотря на это, исполнил свою мечту — стал военным летчиком. После войны окончил экономический факультет Мюнхенского университета, был учеником профессора Карла Хаусхофера, читавшего курс геополитики и ставшего одним из ее пророков, связавших ее с идеологией нацизма. Под его влиянием Гесс стал убежденным реваншистом, антикоммунистом и антисемитом. Ближайшим другом Гесса был сын Хаусхофера Альбрехт.

В 1919 году суд Баварской советской республики приговорил Гесса к смертной казни, но ему удалось спастись. С 1920 года Гесс — член национал-социалистской партии. В 1921 году он сумел добиться восстановления Гитлера в партии, откуда тот был исключен. С этой поры они стали неразлучными друзьями, тем более что Гесс в определенной степени был соавтором гитлеровской книги «Майн кампф», ставшей программой нацистского движения.

С 1925 года — личный секретарь Гитлера, с апреля 1933 года — его заместитель по партии. Один из главных организаторов террора против антифашистских сил, подготовки развертывания Германией Второй мировой войны. Гесс был единственным человеком, который пользовался привилегией называть Гитлера на «ты».

Гесс был известен в кругах нацистов и проходил по документам внешней разведки под кличкой «Черная Берта» (за темный цвет волос и неадекватность сексуального поведения — о нем говорили, что, будучи верным мужем, он не отказывался от услуг «мальчиков»).

Гесс был «третьим человеком» в Германии. На карикатуре в «Крокодиле» художник Борис Ефимов (еще до начала 1939 года) изобразил фашистский режим в виде пяти виселиц, имеющих форму "Г", с соответствующими надписями: «Гитлер», «Геринг», «Гесс», «Геббельс», «Гиммлер». В день начала Второй мировой войны, 1 сентября 1939 года, Гитлер, выступая в рейхстаге, заявил: «Если во время этой борьбы со мной что-либо случится, то моим первым преемником будет партайгеноссе Геринг. Если же что-либо случится с Герингом, то его преемником будет партайгеноссе Гесс. Тогда все вы будете обязаны проявить по отношению к ним такое же слепое доверие и послушание, как и ко мне».

И вот такой конфуз: Гесс — и вдруг сумасшедший! Ведь всего за неделю до побега, на «празднике труда», он выступал с вполне нормальной речью. А затем в одиночку проделал сложный путь длиною в полторы тысячи километров, сумев каким-то образом приделать к самолету дополнительный топливный бак.

После каждого события возникают вопросы: кому это нужно? кому это выгодно? что за этим последует?

Вполне логично предположить, что, поскольку перелет Гесса состоялся всего за 6 недель до нападения на СССР, он направился в Англию как личный высокопоставленный посланец Гитлера, для того чтобы договориться там о мире или хотя бы о фактическом нейтралитете Англии во время предстоящей германо-советской войны.

Но посмотрим, как повел себя Гитлер после бегства Гесса. Шелленберг вспоминает, что некоторое время фюрер находился в таком состоянии, что едва ли был способен на какое-то решение. Этим воспользовался Борман, создавший версию, будто Гесс был сумасшедшим, вызвавшую потрясение у немцев: как мог фюрер держать сумасшедшего на посту своего помощника?

Затем Гитлер привел в действие карательную машину. Все сотрудники Гесса, начиная с шоферов и кончая личными адъютантами, а также Альбрехт Хаусхофер были арестованы. Мюллер собирался арестовать личный состав аэропорта и конструкторов «Мессершмитта», то есть всех, кто нес какую-либо ответственность за производство и эксплуатацию самолета, на котором улетел Гесс. Кто-то или что-то помешали ему сделать это, но пострадали многие люди, которые и представить себе могли, что окажутся замешанными в этом деле.

В ходе расследования было установлено, что Гесс улетел по совету астрологов, со многими из которых он имел хорошие отношения. Поэтому в кругах астрологов и прорицателей были произведены массовые аресты. А огромный интерес Гитлера к астрологии сменился непримиримой антипатией.

Еще одна версия гласит, что миссия Гесса явилась выполнением задания Мирового правительства, то есть масонов, в том числе Карла и Альбрехта Хаусхоферов и адмирала Канариса, впоследствии обвиненных в соучастии в подготовке покушения на Гитлера. Якобы Гесс был масонским кандидатом на место Гитлера. Полет Гесса подготовил Хаусхофер через швейцарского дипломата Карла-Якоба Буркхардта и Гамильтона. Это исключает официальную версию англичан о неожиданном прилете Гесса.

Германской контрразведке было известно, что Гесс находится под влиянием, не только астрологов и масонов, но и британской секретной службы и ее агентов в Германии. По мнению Шелленберга, высказанному на совещании у Гитлера, именно они сыграли роковую роль в решении Гесса полететь в Англию. Однако, по его же мнению, ни психическое расстройство, ни влияние англичан не дают возможности объяснить причину бегства, тем более что Гесс, без сомнения, был фанатично предан Гитлеру. Точность, с которой Гесс подготовил полет, а также цели, которые он преследовал, являются веским подтверждением полноценности его интеллекта. Полностью поддерживая Гитлера в вопросе о взаимоотношениях с Англией, Гесс, вероятно, считал своей обязанностью примирить эти два народа, так как хорошо помнил фразу, произнесенную Гитлером в 1939 году: «Англичане — это братский народ, а узы братства надо укреплять».

Анализируя сведения, которые ему, а также военной разведке удалось собрать, Шелленберг, по его словам, сделал совершенно определенный вывод: Гитлер не приказывал Гессу лететь в Англию, чтобы в последний раз предложить ей мир и, более того, не давал ему разрешения на подобный поступок.

Но есть и другие свидетельства, которые куда более надежно описывают подлинный ход событий 10 мая. Одно из них — свидетельство личного адъютанта Гитлера, штурмбаннфюрера СС Отто Гюнше:

"10 мая около 10 часов утра в приемной перед кабинетом Гитлера появился адъютант фюрера Альберт Борман, брат Мартина Бормана, с адъютантом Гесса оберфюрером СА Пинчем. Пинч держал в руках белый запечатанный пакет. Альберт Борман попросил камердинера Ланге разбудить Гитлера и доложить ему, что явился Пинч со срочным письмом от Гесса. Ланге постучал в дверь спальни. Гитлер сонным голосом спросил:

— Алло, что случилось?

Ланге доложил. Последовал ответ:

— Я сейчас выйду.

Через несколько минут Гитлер, небритый, вышел из своего кабинета, смежного со спальней. Он подошел к Пинчу, поздоровался с ним и попросил письмо Гесса. С письмом в руке Гитлер быстро спустился по лестнице в гостиную. Ланге, Пинч и Борман еще не успели сойти с лестницы, как Гитлер уже позвонил. Когда Ланге вошел в гостиную, Гитлер стоял у двери, держа в руке распечатанное письмо. Он резко спросил Ланге:

— Где этот человек?

Ланге вышел и ввел Пинча в гостиную. Гитлер обратился к Пинчу:

— Содержание письма вам известно?

Пинч ответил утвердительно. Выходя из гостиной, Ланге видел, как Пинч и Гитлер подошли к большому мраморному столу. Через несколько минут снова раздался звонок. Ланге опять вошел в гостиную. Гитлер все еще стоял у стола. Рядом с ним был Пинч. Гитлер бросил Ланге:

— Пусть придет Хегль.

Хегль, начальник полицейской команды при штабе Гитлера, быстро явился. Гитлер приказал ему арестовать Пинча. Затем велел немедленно вызвать Мартина Бормана, который был тогда начальником штаба у Рудольфа Гесса. После разговора с Борманом Гитлер вызвал в Бергхоф Геринга и Риббентропа. Тем временем к фюреру вызвали имперского руководителя печати Дитриха, находившегося в то время в Бергхофе. Гитлер приказал Дитриху докладывать ему все сообщения из Англии поводу полета Гесса и запретил до поры до времени сообщать что-либо о Гессе в печати.

Вечером 10 мая Гитлер совещался с прибывшими в Бергхоф Герингом, Риббентропом и Борманом. Совещание длилось очень долго, несколько раз вызывали Дитриха и спрашивали, нет ли сообщений из Англии. О Гессе не было никаких известий. Поздно вечером Дитрих доложил Гитлеру, что, по сообщению английского радио, Гесс приземлился на парашюте в глухой местности на севере Англии и был задержан полицейскими, которым он заявил, что прилетел в Англию для встречи со своим другом герцогом Гамильтоном.

Гитлер быстро спросил, не сообщили ли англичане о намерениях Гесса. Дитрих ответил, что об этом англичане молчат. Тогда Гитлер приказал Дитриху представить полет Гесса в немецкой печати как поступок «невменяемого». В окружении Гитлера стало известно, что решение объявить Гесса психически неуравновешенным было принято на совещании Гитлера с Герингом, Риббентропом и Борманом.

При поступлении из Лондона сообщения о том, что герцог Гамильтон отказался признать свое знакомство с Гессом, у Гитлера вырвалось восклицание:

— Какое лицемерие! Теперь он его не хочет знать!

Арестованный по указанию Гитлера адъютант Гесса Пинч был доставлен в гестапо в Берлин. В гестапо от Пинча потребовали сделать заявление, что в дни, предшествовавшие полету Гесса, он заметил у своего шефа признаки психического расстройства. После того как Пинч дал в гестапо подписку о том, что он сохранит в тайне все факты, связанные с полетом Гесса в Англию, он был освобожден по приказу Гитлера, как ему сказали в гестапо. Однако тут же после освобождения Пинч, который имел чин генерала, был разжалован в солдаты и послан на фронт в штрафную роту. Очевидно, таким образом хотели избавиться от свидетеля в столь щекотливом деле. Но Пинч продолжал здравствовать, и Гитлер в декабре 1944 года соблаговолил произвести его из солдат в лейтенанты".

Пинч, независимо от Гюнше, сообщил обстоятельства исчезновения Гесса. Как и Гюнше, Пинч полностью опровергает версию о психическом расстройстве Гесса. Более того, его показания свидетельствуют о том, что действия Гесса были частью большой военно-политической акции задуманной Гитлером и его непосредственным окружением накануне нападения на СССР.

Оказывается, впервые Пинч узнал о подоплеке намерений Гесса еще в январе 1941 года, когда Гесс предпринял первую попытку вылететь в лагерь противника (она оказалась неудачной). После этого Гесс — в ответ на недоуменные вопросы Пинча — дал достаточно откровенные разъяснения своему адъютанту. Он сказал:

— Это верно, что Гитлер не знал о моей сегодняшней попытке совершить полет. Однако его самое неотложное и самое существенное пожелание состоит в том, чтобы как можно скорее заключить мир с Англией.

Когда Пинч снова спросил, действительно ли Гитлер ничего не знал о полете, Гесс заявил:

— Я попытаюсь вам все объяснить. Я один из самых давних членов нацистской партии, и в книге «Майн кампф» содержится много моих идей. Я уверен, что понимаю мысли фюрера лучше, чем кто-нибудь другой из его окружения. Это станет очевидно, если учесть, что мы провели вместе лет двадцать, а может быть и больше. Если кто-либо и знает, чего хочет Гитлер, так это только я. Гитлер хочет видеть перед собой сильную Англию. Он хочет мира с Англией. Вот почему он не вторгся в Англию после Дюнкерка. Мы могли бы сделать это легко, вы сами об этом знаете. С тех пор мы вели с ними переговоры. Наш главный враг теперь не на Западе, а на Востоке. Вот чем заняты мысли фюрера!

— Вы имеете в виду Россию? — спросил достаточно догадливый Пинч. Гесс ответил:

— Я имею в виду Россию… — А затем добавил: — Именно поэтому фюрер хочет предложить англичанам изменить ход событий и объединиться — разумеется, объединиться против России…

В этой ситуации можно понять и ту роль, которую играл в полете Гесса сам Гитлер. Ставка в этой авантюре была слишком высока, чтобы рисковать личной причастностью. Гитлер, явно поощряя Гесса к полету, сделал вид, будто он не имеет к этому никакого отношения, и Гесс прекрасно понимал такую игру. В частности, в письме, оставленном 10 мая Гитлеру, Гесс давал ему полную свободу действий, то есть предоставлял ему возможности в случае неудачи отмежеваться от его, Гесса, действий. Английский исследователь Джон Лизор пишет по этому поводу: «Приближенные Гитлера понимали, что Гесс выполняет то, что фюрер хотел сделать сам, а Гитлер знал все, исключая дату и время полета, ибо последнее зависело только от погоды. Но он, как профессиональный политик, боялся отождествлять себя с миссией Гесса на тот случай, если она провалится».

Все арестованные по делу Гесса, в том числе и Альбрехт Хаусхофер, были освобождены.

Как руководитель секретной службы Германии Гейдрих, так и руководитель разведки Шелленберг считали, что главную роль в деле Гесса сыграли все же британские спецслужбы.

Теперь перейдем к роли британской разведки.

Уже 14 мая 1941 года советский агент Ким Филби («Зенхен») сообщил: «Гесс, прибыв в Англию, заявил, что он намеревался прежде всего обратиться к Гамильтону, знакомому Гесса по совместному участию в авиасоревнованиях 1934 года. Гамильтон принадлежит к так называемой кливлендской клике. Киркпатрику, первому опознавшему Гесса чиновнику „Закоулка“ (МИДа в Англии. — И.Д.), Гесс заметил, что привез с собой мирные предложения. Сущность мирных предложений нам пока неизвестна».

В последующих сообщениях К. Филби информировал о том, что: «…2. Во время бесед офицеров английской военной разведки с Гессом тот утверждал, что прибыл в Англию для заключения компромиссного мира, который должен приостановить увеличивающееся истощение обеих воюющих сторон и предотвратить окончательное уничтожение Британской империи как стабилизирующей силы. 3. По заявлению Гесса, он продолжает оставаться лояльным Гитлеру. 4. Бивербрук и Иден посетили Гесса, но официальными сообщениями это опровергается».

Заместитель начальника отдела МИД Поль Дюпри на вопрос «Зенхена», думает ли он, что англо-германский союз был бы приемлем для Гесса, ответил: «Это именно то, чего хочет добиться Гесс».

В Москву поступала информация и из других источников о причинах полета Гесса. Из Берлина «Юн» сообщал: «Заведующий американским отделом Министерства пропаганды Айзендорф заявил, что Гесс находится в отличном состоянии, вылетел в Англию с определенными заданиями и предложениями от германского правительства». Агент «Франкфурт» со ссылкой на беседу с генералом из верховного командования вермахта сообщал, что «акция Гесса является не бегством, а предпринятой с ведома Гитлера миссией с предложением мира Англии». Агент «Экстерн» докладывал: «Гесс послан Гитлером для переговоров о мире, и в случае согласия Англии Германия сразу выступит против СССР».

Все это коренным образом отличается от мемуарных откровений Шелленберга.

Вот что в беседе с советским резидентом в Лондоне рассказал начальник чехословацкой разведки полковник Моравец, человек хорошо формированный и весьма лояльно относившийся к Советскому Союзу.

«Распространенное мнение о том, что Гесс прилетел в Англию неожиданно, является неверным. Задолго до совершения перелета Гесс имел переписку по этому вопросу с лордом Гамильтоном. В этой переписке подробно обсуждались все вопросы организации перелета. Однако сам Гамильтон в переписке участия не принимал, все письма Гесса на имя Гамильтона адресату не попадали, а получались „Интеллидженс сервис“, где составлялись также ответы Гессу от имени Гамильтона. Таким путем англичанам удалось заманить Гесса в Англию».

«Полковник Моравец, — говорится в разведывательном сообщении в НКВД СССР на имя Сталина и Молотова, — заявил также, что он лично видел переписку между Гессом и Гамильтоном. По заявлению Моравца, в письмах Гесса достаточно ясно излагались планы германского правительства, связанные с нападением на Советский Союз. В этих письмах содержались аргументированные предложения о необходимости прекращения войны между Англией и Германией…»

Участие английских спецслужб в организации тайной переписки между Гессом и Гамильтоном наводит на мысль, что «вояж» Гесса в Шотландию стал результатом хитроумной операции британской разведки по заманиванию одного из нацистских лидеров в заготовленную для него западню.

Почему выбор англичан пал именно на Гесса?

В нацистских кругах он слыл англофилом. Будучи немцем, воспитывался в детстве в английском духе. С расовой точки зрения считал англичан «северными братьями германцев». Английские и американские дипломаты считали, что от него можно получить любую информацию о состоянии дел в нацистской Германии. В довоенные годы Гесс в качестве одного из нацистских руководителей, а к тому же руководитель зарубежных партийных организаций национал-социалистов (по существу, начальник партийной разведки) поддерживал официальные и негласные контакты с англичанами, среди которых было немало разведчиков.

Все это способствовало проведению операции английской разведки по выманиванию Гесса.

Как же англичане использовали нахождение Гесса в их руках?

Конечно, с ним велись какие-то переговоры, тайна которых до сих пор скрыта. Разве Бивенбрук и Иден (два ведущих министра «военного кабинета» Уинстона Черчилля) ради простого любопытства навестили Гесса?

По словам сподвижника Гиммлера Керстена, рейхсфюрер СС говорил ему: «Германия не собирается лишать Англию статуса великой державы. Она должна быть одним из краеугольных камней новой германской Европы». Гиммлер так излагал сделку, предлагаемую Гитлером (через Гесса): пространства Советского Союза «должны быть расчленены и поставлены под руководство Германии, а также Великобритании и США после того, как эти нации объединятся с Гитлером. Германия тогда будет контролировать районы до Оби. Англия должна получить район между Обью и Леной. Американцы — области восточнее Лены, включая Камчатку и Охотское море».

Возможно, об этом и шли переговоры Гесса с англичанами. Нельзя исключить, что задержка с открытием «второго фронта» совпадала с требованием Гитлера, не мешать ему вести «войну на Востоке» до победы.

В своем сообщении от 18 мая 1941 года Филби отмечал, что «сейчас время мирных переговоров не наступило, но в процессе дальнейшего развития войны Гесс, возможно, станет центром интриг за заключение компромиссного мира и будет полезным для мирной партии в Англии и для Гитлера».

Вскоре началась и интрига, которая 23 мая 1941 года вылилась в директиву английской разведке МИ-6 приступить к осуществлению кампании дезинформации советского правительства с использованием «дела Гесса». Суть ее была в том, чтобы убедить СССР не идти ни на какие уступки Германии, так как в этом случае он может «потерять потенциальных друзей» и «остаться один на один с Гитлером». Подозрительное отношение Сталина к «потенциальным друзьям» после перелета Гесса в Англию еще более усилилось, причем именно к Англии, а не к Германии. Появление Гесса в Шотландии убедило его, что там ведутся переговоры, в ходе которых Черчилль втайне договаривается с Гитлером, намереваясь гарантировать ему невмешательство в случае нападения Германии на СССР.

Еще раз заметим, что пока еще никто не знает, о чем в действительности говорили с Гессом представители Черчилля. Правда, существует мнение, что именно после показаний Гесса Черчилль сообщил Сталину о предстоящем нападении Германии на СССР в середине июня, хотя есть и другие версии.

Гесс содержался под надежной охраной, тем не менее ему были созданы условия для переписки с женой. Она велась якобы без ведома Гитлера, но под контролем Гиммлера и Бормана. Письма Гесса жене приходили регулярно и по большей части касались личной жизни. В остальном их смысл был завуалирован, понять их было очень трудно. Они содержали намеки на какие-то разговоры с женой или третьими лицами в прошлом. Странно, что английские цензоры пропускали эти письма. А может быть, в этом нет ничего странного: тот, кому надо, все понимал в письмах, которые писались с участием английской разведки.

В деле Гесса есть еще одно загадочное обстоятельство.

Как бы то ни было — послал ли Гитлер Гесса в Англию, или это была его собственная инициатива, — Гитлер решил, что Гесса следует заставить замолчать. Фюрер пригласил к себе Гиммлера и адмирала Канариса и после некоторого колебания согласился с предложением Канариса убить Гесса в Англии.

Когда начальник гестапо и глава германской разведки покинули кабинет Гитлера, судьба Гесса была решена. Он должен был умереть, каким бы риском и трудностями это ни было связано.

Гиммлер вызвал Закса — эсэсовского генерала, который осуществлял связь с разведкой Канариса и позже сменил его, став начальником этой разведки. Закс получил ясный приказ: «Сумасшедшего Рудольфа осторожно обезвредить».

— Неужели вы думаете о его опасении, герр рейхсфюрер? — спросил Закс с недоумевающей улыбкой.

— Он должен исчезнуть, — ответил Гиммлер. — Он должен быть уничтожен, вы поняли?

Да, Закс все понял. Но задача была нелегкой. Где-то в Шотландии Гесса тщательно охраняли… Исключалась всякая возможность установить связь с теми немногочисленными германскими агентами, которые все еще могли быть в Англии на свободе. В то время даже генерал не знал, свободны ли они, или попали в руки английской контрразведки. Имелся лишь один способ выполнить приказ: послать убийцу, может быть, двух убийц. Даже Закс, для которого такие задания не были необычными, содрогнулся при мысли, какой неслыханный вызов они должны будут бросить английской Секретной службе.

За время продолжительного пребывания Гесса в английской тюрьме лондонские газеты не раз критиковали правительство за то, что оно продолжает сохранять атмосферу «смехотворной таинственности» вокруг несчастного заместителя фюрера. В газетах появлялись небылицы о том, как Гесс живет, что он ест, как слушает радио, ссорится со стражей…

Первые несколько месяцев Гесса не оставляли на одном месте дольше трех-четырех дней.

Английские агенты, находившиеся в Германии, не замедлили предупредить английскую Секретную службу о том, что генерал Закс намеревается предпринять в отношении Гесса решительные действия. Поэтому было решено всеми средствами спасти жизнь заключенного хотя бы для того, чтобы в дальнейшем он понес за свои преступления заслуженное наказание.

Из Дангивена Гесса перебросили в Мэрихилл Бэррекс в Глазго, где ему залечивали раны, которые он получил, вывалившись из «Мессершмитта». Затем он очутился в Драймене близ Лок-Ломонда. Вскоре решили сократить пребывание Гесса в Шотландии. Он под конвоем пересек всю Англию и остановился в Лондоне. Там он несколько дней провел в лондонском Тауэре. Несколько месяцев Гесса под большим секретом перевозили с места на место, пока Секретная служба не пришла к выводу, что опасность для его жизни со стороны германских агентов уменьшилась. Тогда Гесса интернировали в тюремном госпитале в Уэльсе, где он оставался до перевода в Нюрнберг.

Два немецких агента, Ваэлти и Дрюкке, направленные в Англию с заданием отыскать и убить Гесса, были захвачены и 6 августа 1941 года повешены в Виндсвордской тюрьме.

На Нюрнбергском процессе над главными немецкими преступниками Гесс среди главарей Третьего рейха сидел на скамье подсудимых и демонстрировал полную амнезию. Он был признан виновным по двум пунктам обвинения: «совместный план или сговор» по развязыванию войны и «преступления против мира», приговорен к пожизненному тюремному заключению и отбывал его в тюрьме Шпандау в Западном Берлине.

Двенадцать нацистских военных преступников были приговорены в Нюрнберге к смертной казни через повешение, а семеро — к различным срокам заключения, в том числе Гесс, Функ и Редер — к пожизненному. Было решено, что все узники Шпандау лишаются права называться по имени; им присвоили номера по порядку их выхода из автобуса. Так, Ширах стал № 1, Дениц — № 2, Нейрат — № 3, Редер — № 4, Шпеер — № 5, Функ — № 6, Гесс — № 7. Впоследствии Нейрат, Редер и Функ были освобождены по состоянию здоровья, у Деница, Шираха и Шпеера кончился срок заключения. Узник № 7 остался в тюрьме в полном одиночестве.

Полвека он провел в одиночной камере, первое время часто по ночам выл как волк, раздражая стражу и пугая других заключенных. С женой и сыном долго не хотел, а с внуками и вовсе отказался встречаться, не желая травмировать их.

Службу по его охране несли поочередно караулы, представлявшие главные державы-победительницы. У заключенного отбирали все вещи, которыми он мог нанести себе вред. Он почти никогда ни с кем не говорил о своем деле, но вот интересная деталь: своему адвокату он как-то сказал, что Гамильтона лично не знал, видел его только один раз при подготовке олимпиады в Берлине.

12 августа 1987 года перед выходом на прогулку (службу тогда нес американский караул, но сопровождал его английский охранник, с которым у Гесса существовала взаимная неприязнь, и заключенный № 7 не раз просил, чтобы его заменили) Гесса нашли повесившимся. Или повешенным? Некоторые журналисты, а также сын Гесса Вольф Рюдигер (крестник Гитлера) допускают и такую версию. Ведь узник № 7 был в здравом уме и твердой памяти и мог рассказать о чем-то, о чем следовало бы молчать. В пользу этой версии говорят и некоторые обстоятельства, связанные с последним днем жизни Гесса: с утра он был в хорошем настроении, написал заявку на необходимые ему предметы туалета и т.д. В домике, где нашли Гесса, был полный беспорядок: стул и другие предметы валялись на полу или были разбросаны по комнате. Узник № 7 лежал на полу, вокруг шеи были закручены провода.

Гесс умер не сразу. Его доставили в военный госпиталь, пытались реанимировать, но тщетно и в 16 часов 10 минут зафиксировали смерть.

Предсмертное письмо Гесса адресовано его родным. Оно гласит: «Написано за несколько минут до моей смерти. Я благодарю вас всех, мои дорогие, за все хорошее, что вы мне сделали…» Далее он просил извинения у бывшей служанки, которую «не узнал» в Нюрнберге: «Я мог сделать ничего другого, иначе все попытки выйти на свободу оказались бы безуспешными».

Тайна «Черной Берты» продолжает тщательно охраняться британскими властями и может быть раскрыта лишь после 2017 года. Один английский журналист утверждал, что даже замок в комнату, где хранится сейф с материалами по делу Гесса, открывается только одновременно двумя ключами, один из которых находится у начальника архива, а другой — у генерального прокурора Англии.

ОПЕРАЦИЯ «ЦЕППЕЛИН»

В месяцы, предшествовавшие нападению Германии на СССР, значительно увеличилась засылка немецкой агентуры на советскую территорию. Только за четыре дня, с 18 по 21 июня 1941 года, на одном минском направлении было задержано и обезврежено несколько десятков диверсионных групп. Некоторые из агентов не имели никаких указаний относительно возвращения назад. Им было сказано: «После выполнения задания дождитесь прихода немецких войск и обратитесь к командованию ближайшей воинской части».

Незадолго до 22 июня на совещании с руководителями абвера главный военный советник Гитлера генерал Йодль так сформулировал вые требования к военной разведке в условиях блицкрига: «На нынешнем этапе генеральный штаб менее всего нуждается в информации о доктрине, состоянии вооружения Красной армии в целом. Задачи разведки — внимательно следить за изменениями, происходящими в войсках противника на глубину пограничной зоны». Тем самым абвер фактически был отстранен от ведения стратегической разведки. Теперь она была целиком возложена на спецслужбы ведомства Гиммлера, в частности, на политическую разведку, руководимую Шелленбергом.

Начальник абвера, адмирал Канарис, проглотил горькую пилюлю и приступил к добросовестному выполнению приказа.

Из отчета Канариса от 4 июля 1941 года: «В распоряжение штаба немецких армий направлялись многочисленные группы из коренного населения — русских, поляков, украинцев, грузин, финнов, эстонцев и т.п. Каждая группа насчитывала 25 (и более) человек. Во главе этих групп стояли немецкие офицеры. Группы использовали трофейное советское обмундирование, военные грузовики и мотоциклы. Они должны были просачиваться в тыл противника на глубину 50—300 километров перед фронтом наступающих немецких армий, с тем чтобы сообщать по радио результаты своих наблюдений, обращая особое внимание на сбор сведений о русских резервах, о состоянии железных и прочих дорог, а также о всех мероприятиях, проводимых противником».

Диверсиями во фронтовой полосе руководил специальный орган «Валли-II». Он добился определенных успехов. Кое-где разрушена связь, нарушено управление советскими войсками, пущен под откос эшелон с военной техникой, распространены панические настроения, точно обозначены цели для германской авиации. В районе Каунаса взорваны железнодорожные пути, закупорен туннель. Несколько групп агентов заброшены в Москву и ее пригороды с задачей устроить массовые диверсии, взорвать высоковольтную линию Углич — Москва. Только за 14 дней августа 1941 года на Кировской и Октябрьской железных дорогах совершено семь диверсионных актов.

В полную силу работали шпионско-диверсионные школы и формирования: полк, а потом дивизия «Бранденбург-800», учебный полк «Курфюрст», батальоны «Бергман». Но, продвигаясь вперед и одерживая победы, вермахт начинает увязать в просторах России, а оказываемое ему сопротивление становится организованнее и сильнее. Расчет на молниеносную войну терпит провал.

Перед гитлеровской разведкой возникают непредвиденные трудности. Ситуация требует пересмотра разведывательной стратегии и многих тактических приемов. Канарис обращается к Гитлеру, и тот дает указание внести изменения в директиву Йодля.

Теперь абвер должен принять меры к быстрому наращиванию разведывательной активности за пределами прифронтовой полосы, в глубинных районах СССР. Одновременно предполагается усилить диверсионную и террористическую деятельность в тылу Красной армии.

Но этим занимается не только абвер, а и все немецкие спецслужбы. Их руководство признает, что имеющейся информации о России и ее военном и экономическом потенциале недостаточно. В донесениях делались неправильные выводы не только о политической обстановке в стране, но и о состоянии ее военной промышленности. Новый — непредвиденный — фактор: организованная партизанская война показала полную неспособность Германии установить «новый порядок» на оккупированных территориях или хотя бы обеспечить безопасность и коммуникации своих войск.

В процессе перестройки разведывательной деятельности и была Разработана операция «Цеппелин», идея которой принадлежала Вальтеру Шелленбергу.

15 февраля 1942 года рейхсфюрер СС Гиммлер подписал приказ о Проведении операции «Цеппелин» и создании в рамках Главного управления имперской безопасности специального органа под тем же кодовым названием. Руководил операцией Вальтер Шелленберг.

Задачи, стоявшие перед отделом, ведавшим операцией «Цеппелин» были довольно обширными и не всегда четкими. Сам Шелленберг в своих воспоминаниях пишет: «Основной задачей этой операции была массовая выброска групп русских военнопленных (имеется в виду немецкая агентура. — И.Д.) на парашютах в глубокий тыл Советского Союза». Несколькими строками ниже он же пишет: «Основной задачей операции „Цеппелин“ было противодействие партизанской войне (которая, как известно, в глубоком тылу СССР не велась. — И.Д.)…»

Если мы заглянем в другие источники, то увидим и там такие же задачи: во-первых, «расшифровка» «загадочной русской души» и морально-политического единства СССР, а во-вторых, ослабление экономических возможностей СССР путем диверсий, саботажа, террора и других подобных средств.

Словом, ставились большие и не всегда выполнимые задачи. «Цеппелин» работал в тесном взаимодействии с абвером, главным штабом командования немецкой армии и имперским министерством по делам оккупированных восточных областей.

Непосредственные задачи операции выполняли четыре зондеркоманды и подчиненные им школы и лагеря, размещавшиеся в то время в местечке Яблонна близ Варшавы, в деревне Печки под Псковом, в городах Евпатории и Осипенко, а также в расположенном близ Бреслау местечке Аушвиц, печально известном своим лагерем смерти Освенцим. Задача зондеркоманд — готовить и забрасывать агентуру не в прифронтовую полосу (этим занимался «Валли-II»), а в глубокий тыл Советского Союза и в партизанские отряды, действовавшие в немецком тылу. По данным отчета, подписанного начальником «Цеппелина», только в одной из его команд «Зюйд» и в трех лагерях на 12 августа 1942 года проходило подготовку и проверку свыше 2000 агентов-диверсантов. Всего же к концу 1942 года одновременно проходило подготовку в различных диверсионных школах свыше 10000 человек. Начало реализации операции «Цеппелин» совпало с началом летнего наступления германских армий на Сталинград. Поэтому одна из разработанных руководством операций носила претенциозное название «Волжский вал».

Руководитель диверсионной группы «Цеппелин-норд» позже дал показания о сущности этой операции:

"Дело в том, что заброска мелких групп диверсантов не давала должного эффекта. Поэтому ставилась задача организовать на советской территории крупные диверсионные формирования. В первую очередь было намечено нанести удар по советским коммуникациям, связывающим Урал с фронтом, и по оборонной промышленности. Это предполагалось осуществить, организовав одновременный подрыв нескольких мостов через Волгу, причем коммуникации должны были выйти из строя на продолжительное время. Результаты диверсии незамедлительно сказался бы на положении советского фронта. Кроме того, подобные диверсии могли убедить население в наличии внутри государства сил, враждебных советскому строю.

Мы рассчитывали, что для ликвидации диверсионных групп крупного масштаба потребуется помощь действующих частей Красной армии — местные органы не в состоянии оказать должное сопротивление диверсионным формированиям. Крупные, хорошо вооруженные группы сумеют привлечь на свою сторону немецких военнопленных, освобожденных ими из лагерей. Растущие диверсионные группы будут останавливать поезда с оружием и вооружать лиц, присоединившихся к ним".

Частичной реализацией этого плана стала заброска в Пермскую область в 1943 году большой агентурной группы, которой руководил белоэмигрант Семенов. Она должна была совершать диверсионные акты на железных дорогах, заводах и электростанциях Урала и Сибири. Агенты были пойманы, так и не успев приступить к выполнению задания.

«Цеппелин» забрасывал диверсионные группы в район Архангельска, на Северный Кавказ, под Сталинград, на Урал. Им удалось совершить ряд диверсионных актов, но ни один серьезный объект не пострадал.

В Вологодской области в октябре 1943 года высадились пять агентов с целью подобрать посадочную площадку для приема немецких самолетов с группами диверсантов, которые направлялись для совершения диверсий на Северной железной дороге, имевшей особое значение для связи Центра и фронта с Уралом и Сибирью.

В Новгородскую область была выброшена разведывательная группа, которой удалось получить и передать информацию о подготовке плана командования Северо-западного фронта по ликвидации крупной немецкой группировки, что, по существу, сорвало эту операцию.

Там же, на железной дороге, на участках Бологое — Старая Русса и Бологое — Торопец агентам «Цеппелина» удалось совершить ряд диверсионных актов, в которых участвовало около 200 человек. Их действия привели к тяжелейшим последствиям для советских войск.

Летом 1942 года 30 диверсантов под видом советских военнослужащих проникли в тыл Красной армии во время немецкого наступления на Северном Кавказе. Действовали три группы. Одна из них взорвала мост в районе Минеральных Вод, другая создала пробку на мосту в Майкопе, что привело к дезорганизации отступавших советских частей, а третья сумела захватить мост в районе Пятигорска и удерживала его до подхода немецких танков.

В 1943 году, по сравнению с 1942 годом, заброска агентуры в советский тыл возросла в полтора раза; было дополнительно создано девять разведывательно-диверсионных школ, на советско-германском фронте функционировало более 130 разведывательных организаций.

В рамках операции «Цеппелин» происходила также подготовка к заброске в советский тыл групп особого характера, задача которых состояла в националистической пропаганде в национальных республиках, создании там антисоветских формирований и организации террористических актов. Подобные группы в 1943 году появлялись на территории Казахстана, где должны были развернуть агитацию среди населения за отделение Казахстана от СССР и образование самостоятельного государства под протекторатом Германии.

Как было сказано выше, одной из задач операции «Цеппелин» были действия, направленные против партизанского движения: проникновение в партизанские отряды, установление их численности, вооружения, мест дислокации, получения прочей информации об их действиях и содействие в проведении против них карательных экспедиций. Иногда с целью компрометации партизанского движения создавались лжепартизанские отряды, совершавшие зверства против мирного населения.

Конечно, по масштабам огромного советско-германского фронта успехи диверсионных групп были невелики. Но, может быть, «Цеппелин» добился большего в разведывательной деятельности и в борьбе с партизанами?

Вряд ли. Дело в том, что советская разведка сумела проникнуть в полтавскую, минскую, смоленскую и многие другие разведывательно-диверсионные школы. Советская контрразведка, как правило, располагала информацией о немецкой агентуре еще до того, как начиналась заброска.

Вот лишь пара примеров: в июне 1943 года «Цеппелин» забрасывает группу в Туркмению с задачей совершить диверсионные акты на одной из важнейших в то время железных дорог Красноводск — Ташкент и на Чирчикском комбинате. Два диверсанта погибают в песках Каракумов, остальных задерживают чекисты там, где их ждали. Такова же судьба диверсантов «Цеппелина», заброшенных в Гурьевскую область.

Посмотрим, как же сам инициатор операции «Цеппелин» Вальтер Шелленберг оценивал результаты действий своего детища. Вот лишь несколько коротких отрывков из его воспоминаний:

"…Нам удалось совершить только рад мелких налетов… Однако это были булавочные уколы, не имевшие серьезного значения, если не считать, что для их отражения отвлекалось определенное число подразделений НКВД. Они ни в малейшей степени не отразились на боеспособности русских армий…

…Понятно, что органы НКВД сумели причинить нам немалый вред и, что еще хуже, начали засылать своих людей через фронт с заданием внедриться в операцию «Цеппелин», чтобы подрывать ее изнутри…

…Мы свели агентов в боевую часть, получившую название «Дружина». Она должна была обеспечивать безопасность в тылу и, в случае необходимости, вести бои с партизанами. Ее командиром был назначен русский полковник Родионов (по кличке «Гиль»)… «Дружину» в очередной раз привлекли для участия по «прочесыванию» деревни, в которой укрывались партизаны. Когда «Дружина» конвоировала длинную колонну пленных партизан, полковник Родионов приказал своим людям атаковать отряд СС, сопровождавший конвой. Немцы были застигнуты врасплох, и русские перебили их самым зверским образом… После Родионов вылетел с секретного партизанского аэродрома в Москву, где он был принят лично Сталиным и награжден «Орденом Сталина»…"

От себя добавим, что история с Гиль-Родионовым соответствует действительности, за исключением того, что он в Москву не попал, а сражался в рядах партизанской бригады и погиб в бою с немцами. Что касается «Ордена Сталина», то начальник гитлеровской разведки должен был бы знать, что такого ордена никогда не существовало.

Последней острой операцией «Цеппелина» на советской территории можно считать неудавшуюся заброску в советский тыл некоего Шилова и его супруги с целью убийства Сталина. (О том, чем закончилась эта попытка, рассказывается в очерке «Террористические планы Гитлера». — И.Д.)

После вступления Советской армии на земли Польши, Чехословакии, Румынии и, наконец, Германии шпионские операции в глубокой тылу теряют смысл для немецкой разведки. Она ведется лишь в ближайшем тылу наших войск, там же проводятся и диверсии. Меняется также характер агентуры. Теперь она состоит в основном из немцев, говорящих по-польски, по-румынски, по-словацки. Им легче затеряться в колоннах беженцев и иностранных граждан, освобожденных советскими войсками. Привлекаются и немцы, получившие увечья.

За годы войны немецкие ученые и инженеры создали новые технические устройства для оснащения диверсантов: портативные мины-сюрпризы, бесшумное оружие, новые взрывчатые вещества. Их научились маскировать, например, под подошву обуви или даже маргарин, который в случае опасности агент мог съесть без вреда для здоровья.

В структуре немецкой разведки происходили изменения. Недовольство фюрера Канарисом вылилось в передачу его ведомства под начало Гиммлера и Шелленберга, которые, таким образом, сосредоточили в своих руках всю разведку гитлеровской Германии. Создается новый диверсионный орган «Ягдфербанд», которым руководит Отто Скорцени. При «Ягдфербанде» сформированы пять диверсионных школ. Состав учащихся изменился — теперь это в основном немцы, набранные в подразделениях СС и СД. В каждой школе по 600—700 курсантов.

Однако результативность этих школ и проводимых ими акций невелика. Отдельные удачные операции не спасают положения. Даже взрыв переправы через Одер не оправдал существование «Ягдфербанда», и его упраздняют.

Когда линия фронта приблизилась к границам Германии, руководство разведки решает использовать опыт всенародной войны, которая велась против немецких захватчиков на оккупированных советских территориях. Рождается план «Малой войны» — «Кляйнкриг». Создается обширная подпольная сеть — «Вервольф» («Оборотень») и «Корпус Гитлера», руководителями которой назначаются Гиммлер, Кальтенбруннер и Лей. Но ее создатели не учитывают нескольких факторов: отсутствие у немцев стимула для организации движения Сопротивления и ведения партизанской войны в защиту гитлеровского режима; политика, проводимая советскими войсками, которые, в отличие от немцев, не ставили своей целью уничтожение «захваченного» немецкого народа (отдельные случаи мародерства и насилия пресекались советским командованием); наконец, традиционная дисциплинированность немецкого населения, которое сразу же подчинилось новой власти — советским военным комендантам и их приказам и не желало участвовать в подпольной борьбе.

К тому же советская контрразведка решительно ликвидировала отдельные очаги подполья. Лишь некоторым его главарям удалось укрыться в западных оккупационных зонах.

Выступая на закрытом совещании в начале 1950-х годов, где присутствовал и автор этих строк, прокурор Группы советских оккупационных войск в Германии генерал-майор юстиции Шавер заявил, что ни одного организованного террористического акта на территории Советской оккупационной зоны практически не было зарегистрировано, а отдельные факты убийств советских военнослужащих, хотя и квалифицировались по статье 58-8 (террор), носили бытовой характер.

АГЕНТЫ АБВЕРА ПРОТИВ СССР

Абвер в своих операциях против СССР использовал агентуру различных категорий и различного происхождения. До начала войны, в 1930-е годы, основная ставка делалась на белую эмиграцию, а также на членов личных антисоветских объединений, в том числе националистического толка.

Самые крупные колонии русских эмигрантов в Европе размещались в Париже, Праге, Берлине и Белграде. Они находились под присмотром и покровительством преимущественно английской, французской и польской разведок. До середины 30-х годов самой крупной и организованной была русская белогвардейская эмиграция. Но нанесенные советской разведкой удары, по существу, свели на нет ее организационные основы, и как единая сила она перестала угрожать интересам СССР. Рассеянная по миру, она испытывала материальные трудности, и ее представители часто становились добычей сотрудников абвера.

В мае 1945 года в плен сдался полковник Эрвин Штольце, ответственный сотрудник абвера, а затем гитлеровского Главного управления имперской безопасности (РСХА), человек безусловно сведущий в деятельности германской разведки, которого мы процитируем не один раз. Вот цитаты из его показаний.

"Достовалов, бывший царский генерал, хорошо знал работу Ic (то есть офицера разведки генерального штаба). Меня связал с ним майор Фосс на квартире генерала в Берлине. Затем, предварительно условившись по телефону, я стал посещать его дома, забирая донесения и выплачивая за них деньги. Как я убедился во время этих визитов и как было видно из его донесений, которые во многих случаях состояли из вырезок и фотографий из русских газет и журналов, Достовалов умело обобщал материалы, которые он извлекал из русской специальной литературы. Иногда в них рассматривались отдельные темы, например реорганизация советской артиллерии. Литературу он доставал через свои каналы.

От майора Юста я «заполучил» полковника Дурново, бывшего врангелевского офицера, жившего в Белграде. Он был представителем германских фирм в Югославии, в частности металлургического завода Штольберга (в Рейнланде). Он сообщал сведения о Югославии, а иногда передавал краткие сообщения о Советском Союзе. Об их источнике (белградские эмигрантские круги или югославское министерство, с которым Дурново имел контакт) не знаю. Предполагаю последнее. Связь с ним поддерживалась через германское посольство в Белграде. После захвата Югославии в 1941 году он предложил свои услуги Абверу III".

Эти люди годились в качестве информаторов «второго сорта», но, конечно, во время войны они не могли принести пользы. Для использования в военное время были нужны энергичные молодые люди, в основном эмигранты второго поколения, либо родившиеся за границей, либо вывезенные в юношеском возрасте. Но у большинства из них был один профессиональный недостаток, препятствовавший их привлечению к ведению разведывательной работы на территории СССР. На первых порах германские спецслужбы не учитывали этот недостаток, что привело к многочисленным провалам. Когда абвер и СД проанализировали эти провалы, то пришли к выводу, что причиной их стала оторванность этих людей от действительности в стране, плохая ориентировка в новой, непривычной для них обстановке, а это привлекало внимание советской контрразведки. Правда, освоившись в советских условиях, они действовали решительно и умело.осле ряда досадных провалов и неудач абвер в основном утратил интерес к использованию русской белогвардейской эмиграции в качестве шпионов и диверсантов. Разумеется, их привлекали к деятельности спецслужб, но чаще в качестве переводчиков, агентов-провокаторов, сотрудников различных учреждений на временно оккупированной советской территории.

Еще одной причиной утраты интереса со стороны разведслужб стало то, что с началом войны многие русские эмигранты перешли на просоветские позиции, считая, что Россия, в чьих бы руках она ни находилась (царя или большевиков), все-таки их родина, которую надо любить и защищать. Известна на этот счет позиция даже такого убежденного врага советской власти и коммунистов, как генерал Деникин, который после начала войны выступал против сотрудничества с немцами и в поддержку Красной армии.

Из воспоминаний скульптора С.Т. Коненкова, проживавшего в те годы в США: «В составе почетных членов Комитета (помощи Советской России) оказались Рахманинов и Тосканини, Сергей Кнушевицкий и Михаил Чехов, композитор Гречанинов и певица Мария Куренко, князь Чавчавадзе и князь Сергей Голенищев-Кутузов, музыканты Цимбалист и Яша Хейфец, профессора Петрункевич и Флоринский, Карпович и Леонтьев…» Это — в США. А во Франции десятки русских эмигрантов сражались против немцев в отрядах маки, помогали движению Сопротивления. То же было и в других странах, куда судьба занесла русских людей. Более того, советская разведка глубоко проникала в среду русской эмиграции, о чем, конечно, не мог не прознать абвер. Ясно, что немцы не могли возлагать большие надежды на русскую эмиграцию.

Кстати, проблемы с русскими эмигрантами были не только у немецкой разведки. Вот выдержка из «Ориентировки 4-го Управления РСХА Германии об использовании СИС русских эмигрантов» от 21 июня 1940 года:

"В свое время служба «Сикрет интеллидженс сервис» вела с помощью русских эмигрантов интенсивную разведывательную работу против Советского Союза. Со временем обнаружилось, что эти эмигрантские источники следует рассматривать как абсолютно ненадежные, так как они были не в состоянии давать объективную оценку действительной ситуации в Советском Союзе. На основании этого русских эмигрантов использовали по русским вопросам в меньшей степени, чем для разведслужбы против тех стран, в которых эти эмигранты поселились…

Штурмбанфюрер СС Кнохен".

Однако оставались и другие выходцы из России. Еще за несколько лет до начала войны абвер обратил внимание на украинских националистов, считая их полезными для проведения в жизнь гитлеровских идей. В планах абвера они были разделены на следующие группы:

1. Бывшие петлюровские офицеры.

2. Группа гетмана Скоропадского (сам Скоропадский был непригоден, так как сторонников в Польше не имел).

3. Группа полковника Коновальца (согласно данным Абвера II, у него были сильные сторонники в Польше).

В 1937 году был возобновлен контакт с группой Коновальца, установленный Абвером I еще в 1925 году. После встречи был заключен договор: с немецкой стороны деньги, со стороны агентурной группы — работа. В 1938 году Коновалец был убит, и работу продолжили с его преемником — полковником Мельником, бывшим управляющим имением митрополита Шептицкого, претендовавшим на роль вождя украинских националистов до августа 1939 года. Но в сентябре 1939 года из польской тюрьмы, где за убийство польского министра Перацкого отбывал наказание один из лидеров националистов Бандера, он был освобожден немцами. Между Бандерой и Мельником началась борьба за власть, которой умело пользовались как германская, так и советская разведки, играя на противоречиях лидеров ОУН.

Абвер ставил своей задачей вербовку агентуры и спецподразделений из числа украинских националистов. Из показаний полковника Штольце (25 декабря 1945 года):

"…Затем я получил от Лахузена указание сформировать под моим руководством особую группу. Ее кодовое наименование "А"; она предназначалась исключительно для подготовки диверсионной деятельности в советском тылу и для его деморализации.

…В приказе указывалось, что для поддержки молниеносного удара по Советскому Союзу Абвер II с помощью сети доверенных лиц должен направить подрывную работу, ведущуюся против России, на разжигание национальной ненависти между народами СССР. В порядке выполнения… указаний Кейтеля и Йодля я установил связь с находившимися на службе абвера украинскими националистами и членами других националистических групп.

В частности, я лично дал главарям украинских националистов Мельнику (кодовая кличка «Консул I») и Бандере указание немедленно после нападения Германии на Россию организовать на Украине провокационные путчи с целью ослабить тыл советских войск, а также оказать влияние на мировое общественное мнение, раздувая якобы происходящее разложение советского тыла".

А вот что показал сам Лахузен на заседании Нюрнбергского трибунала. Итак, отрывок из стенограммы допроса Эрвина Эдлера фон Лахузена-Вивремонта, третьего (после Канариса и Пикенброка) человека в германском абвере. Допрос ведут полковник Джон Харлан Эймен, заместитель главного обвинителя от США на Нюрнбергском процессе, и главный обвинитель от СССР генерал Р.А. Руденко.

"Эймен. Что говорилось, если говорилось вообще, о возможном сотрудничестве с украинской группой (буржуазных националистов)?

Лахузен. Да. Канарису было поручено (причем тогдашним начальником штаба ОКВ (верховного главнокомандования вермахта)) Кейтелем в виде директивы от Риббентропа… организовать на Галицийской Украине повстанческое движение, целью которого было истребление евреев и поляков.

Эймен. Какие еще имели место совещания?

Лахузен. После этих бесед в рабочем вагоне тогдашнего начальника штаба ОКБ Канарис покинул вагон и затем имел еще один короткий разговор с Риббентропом, который, еще раз возвращаясь к теме «Украина», сказал, что тот должен инсценировать восстание или повстанческое движение таким образом, чтобы все крестьянские дворы поляков оказались объятыми пламенем, а все евреи перебиты".

Однако эти показания Лахузена были слишком общи. Поэтому главный обвинитель от СССР генерал Р.А. Руденко задал Лахузену конкретные вопросы:

"Руденко. Свидетель, я хочу доставить вам несколько вопросов в порядке уточнения. Правильно ли я вас понял, что повстанческие отряды из украинских националистов создавались по директиве германского верховного командования?

Лахузен. Это были украинские эмигранты из Галиции.

Руденко. И из этих эмигрантов создавались повстанческие отряды?

Лахузен. Да. Может быть, не совсем правильно называть их отрядами, это были люди, которые брались из лагерей и проходили полувоенную или военную подготовку.

Руденко. И какое же назначение имели эти отряды?

Лахузен. Это были организации, как я уже говорил, состоящие из эмигрантов Галицийской Украины, которые работали совместно с отделом разведки за границей.

Руденко. Что они должны были выполнять?

Лахузен. Задача их состояла в том, чтобы с началом военных действий выполнять распоряжения соответствующих офицеров германских вооруженных сил, то есть те директивы, которые получал мой отдел и которые исходили от ОКБ.

Руденко. Какие же задачи ставились перед этими отрядами?

Лахузен. Эти отряды должны были производить диверсионные акты в тылу врага и осуществлять всевозможный саботаж.

Руденко. То есть на территории тех государств, с которыми Германия находилась в состоянии войны, в данном случае на территории Польши. А помимо диверсий какие еще задачи ставились?

Лахузен. Также саботаж, то есть взрывы мостов и других объектов, которые в какой-либо степени представляли важность с военной точки зрения. Эти объекты определялись оперативным штабом вооруженных сил.

Позднее в допрос включился также член Международного военного трибунала от СССР генерал-майор юстиции И.Т. Никитченко.

"Никитченко. На каких еще совещаниях давались приказы по уничтожению украинцев и сожжению населенных пунктов в Галиции?

Лахузен. Я должен выяснить, что именно подразумевает генерал этим вопросом. Относится ли он к совещанию в поезде фюрера в 1939 году, по времени — перед падением Варшавы? По записям в дневнике Канариса, оно состоялось 12 сентября 1939 года. Смысл этого приказа, или директивы, исходившей от Риббентропа и переданной Кейтелем Канарису, а затем в краткой беседе еще раз обрисованной Риббентропом Канарису, был следующий: организации украинских националистов, с которыми управление «Заграница/абвер» сотрудничало в военном смысле, то есть в проведении военных операций, должны вызвать в Польше повстанческое движение украинцев. Повстанческое движение должно было иметь целью истребить поляков и евреев, то есть прежде всего те элементы и круги, о которых все время стоял вопрос на совещаниях. Когда говорилось о поляках, имелись в виду, в первую очередь, интеллигенция и те круги, которые называют носителями воли к национальному сопротивлению. Такова была задача, данная Канарисом в той связи и которую я охарактеризовал так, как она сохранилась в документальной записи. Идея была отнюдь не убивать украинцев (то ее украинских националистов), а напротив, вместе с ними осуществить задачу, имевшую чисто политический и террористический характер, сотрудничество и то, что на самом деле было совершено управлением «Заграница/абвер» и этими людьми (их насчитывалось примерно 500 или 1000 человек), ясно видно из дневника. Это была подготовка к выполнению военной диверсионной задачи.

Никитченко. Эти приказы исходили от Риббентропа и Кейтеля?

Лахузен. Они исходили от Риббентропа".

Здесь уместно вспомнить, что руководимому Лахузеном отделу Абвер II подчинялся учебный полк особого назначения «Бранденбург-800». В него был включен батальон «Нахтигаль» («Соловей»), состоявший из украинских контрреволюционных элементов. В качестве их политического руководителя и офицера надзора подвизался Теодор Оберлендер. После нападения фашистской Германии на Советский Союз его диверсионный батальон «Нахтигаль» вступил в качестве ударного отряда гитлеровской армии во Львов и с 30 июня до 7 июля 1941 года осуществлял жесточайшие погромы, жертвами которых, по приблизительным подсчетам, стали 5000 мужчин и женщин, стариков и детей. Военные преступления и преступления против человечности офицера абвера Оберлендера были расследованы в 1960 году Верховным судом ГДР, и тогдашний министр ФРГ по делам «изгнанных и лишенных прав» был заочно (хорошо зная свою вину, он не решился приехать из ФРГ на процесс) приговорен к пожизненному заключению в каторжной тюрьме.

Именно действия бандитов и убийц из батальона «Нахтигаль» доказывают преступный характер многих подобных акций и операций Абвера II под руководством фон Лахузена-Вивремонта.

Как известно, с подачи абвера была сформирована из числа украинских националистов дивизия «СС — Галичина». Так как звукосочетание «СС» уже в то время имело недобрую славу, вербовщики добровольцев в эту дивизию объясняли, что «СС» означает «сичевые стрельцы».

В порядке сотрудничества между Германией и Японией, предусмотренного Антикоминтерновским пактом, Канарис заключил с представителем японской разведки (он же посол в Берлине) генералом Ошимой соглашение, включающее следующие пункты:

а) руководство контрреволюционными украинцами в Европе — дело Абвера II, но японцы будут информироваться о состоянии дел;

б) японцы со своей стороны активизируют связи на Дальнем Востоке с украинскими поселенцами в «зеленом углу» (район юго-западнее Владивостока, пограничный с Кореей и Китаем. — И.Д.).

Абвер принял участие в использовании в интересах гитлеровского режима представителей и других народов СССР.

16 июля 1941 года на совещании германского высшего руководства с участием Гитлера, Розенберга, Геринга и Ламмерса было заявлено: «Железным правилом должно быть и оставаться: никому не должно быть позволено носить оружие, кроме немцев. И это особенно важно, даже если вначале может показаться легким привлечение каких-либо чужих, подчиненных народов, к военной помощи — все это неверно! Когда-нибудь оно обязательно, неизбежно будет повернуто против нас. Только немцу позволено носить оружие, а не славянину, не чеху, не казаку или украинцу!»

Сказано очень категорично, но сразу же после провала планов молниеносной войны и больших потерь вермахта встал вопрос о пополнениях из числа народов СССР, и в 1942 году под его знамена были поставлены десятки тысяч человек.

Гитлер категорически не доверял русским и славянам вообще. Поэтому вначале речь шла о привлечении в вермахт представителей тюркских, мусульманских народов Поволжья, Средней Азии и Кавказа. Считалось, что они особенно настроены против русских и, следовательно, против коммунистов и советской власти.

В августе 1941 года в лагерях военнопленных начали работать комиссии, отделяющие тюркских военнопленных (в число которых попали грузины и армяне) от славян и создания для них специальных лагерей, где усилилась их пропагандистская обработка. Из числа этих военнопленных в дальнейшем формировались легионы: Азербайджанский, Армянский, Северокавказский, Грузинский, Туркестанский и Волго-татарский и команды «хивис» (от немецкого «Хильфе виллиге» — желающие помочь), которые использовались на различных вспомогательных работах.

Но к этому «эксперименту» сразу же подключился абвер и Высшее командование сухопутных войск. Уже 6 октября 1941 года был отдан приказ в порядке опыта в районах действий групп армий «Север», «Центр» и «Юг» создать казачьи добровольческие сотни и направить их на борьбу с партизанами. 15 ноября 1941 года при каждой дивизии группы армий «Юг» была создана сотня из «военнопленных туркестанской и кавказской национальности». Осенью 1941 года возникли еще два подразделения из числа этих же лиц: батальон «Бергман» («Горец») под командой обер-лейтенанта Теодора Оберлендера и 450-й Туркестанский пехотный батальон под командой майора Андриеса-Майер-Мадера.

Вербовка проводилась с использованием метода «кнута и пряника». Военнопленным наглядно демонстрировали, какие блага им сулит сотрудничество с немцами и что угрожает в случае отказа. Надо признать, большинство лиц, поступивших на службу к немцам, сделали это добровольно, о чем они давали подписку (этого требовала директива генштаба от 22 ноября 1942 года). Кроме того, они давали присягу со следующими словами: «Именем Бога я клянусь этой святой клятвой, что в борьбе против большевистского врага моей родины буду беспрекословно верен высшему главнокомандующему германского вермахта Адольфу Гитлеру и, как храбрый солдат, готов в любое время пожертвовать жизнью ради этой клятвы». Присяга принималась в присутствии немецких офицеров сначала на немецком, затем на родном языке. В конце легионер должен был на родном языке произнести фразу: «Я клянусь».

В целом немцы в своей авантюре с созданием Восточных легионов потерпели неудачу, хотя отдельные легионы и принимали участие в боевых действиях. Шесть туркестанских, три северокавказских, пять азербайджанских и два армянских батальона участвовали в наступлении германской армии на Кавказ в 1942—1943 годах; 836-й северокавказский батальон участвовал в боях под Харьковом, три туркестанских батальона — в наступлении на Сталинград (при этом большинство легионеров погибло), а азербайджанские батальоны привлекались к подавлению Варшавского восстания в сентябре 1944 года. Шесть батальонов в самом конце войны участвовали в обороне Берлина.

Но далеко не все восточные батальоны участвовали в боях на фронте. В большинстве случаев их использовали для борьбы с партизанами (в августе 1943 года только в районе Львова было 31000 легионеров). Однако и это их применение не оправдалось. Многие разбегались, переходили на сторону партизан. 29 сентября 1943 года Гитлер отдал приказ о переводе всех военных добровольцев с Востока на Запад. На 11 марта 1944 года в группе армий «Запад» находилось 61439 добровольцев.

Но и там они не оказались «патриотами» германского рейха (797-й грузинский батальон развалился совсем, а 822-й поднял в ночь на 6 апреля 1945 года восстание против немцев на острове Тепель. В ожесточенном сражении погибло 565 грузин, 117 голландцев и около 800 немцев).

«Лучших» представителей восточных легионов вермахт отбирал для выполнения особых заданий в советском тылу. Группы формировались из немцев и легионеров, командовали ими немецкие офицеры или унтер-офицеры.

Вот трофейный документ с отчетом об одной из абверовских операций 1942 года:

"Операция «Шамиль» была задумана с целью охраны нефтяных месторождений, в особенности нефтеочистительных заводов в Майкопе и Грозном от разрушений в случае отступления Красной армии.

Диверсионная группа состояла из переодетых в советскую военную форму немецких солдат и агентов из пленных в соотношении 1:2 и насчитывала 20—25 человек. Командовал ею лейтенант Ланге. Обучение проводилось в специальном лагере. Заброска парашютистов состоялась примерно за 3—8 дней до ожидавшегося вступления германских войск… Техническое оснащение и вооружение группы было тщательно продумано. Кроме оружия, продовольствия, высокогорного снаряжения и топографических карт у группы были палатки и коротковолновая рация для связи с германскими органами.

При подготовке этой операции впервые возникла мысль вооружать подобные группы бесшумным огнестрельным оружием и винтовками, позволяющими вести прицельный огонь в темноте. Опыты с арбалетами к успеху не привели. Испытания же других видов оружия к тому времени закончены не были.

В Майкопе отряд из 8—10 человек под командой унтер-офицера был сброшен с двух самолетов ночью. С точки зрения абвера начало операции было неудачным: неправильно определено место выброски, из-за чего диверсанты и парашюты со снаряжением приземлились слишком далеко друг от друга и от сброшенного оружия. Германские войска не могли обеспечить соответствующей охраны, и красноармейцы взорвали объекты. В германских частях диверсантов приняли за советских шпионов и арестовали. С большим трудом им удалось избежать расстрела.

В Грозном отряд из 15—20 человек под командой, лейтенанта Ланге был выброшен с двух самолетов лунной ночью. Уже в воздухе диверсанты были обстреляны советскими частями. Тем не менее по приземлении образовались две группы. Но в группе Ланге не оказалось рации, так как парашют с ней не смогли разыскать. Из радиограммы другой группы, полученной штабом группы армий, было очевидно, что она пыталась разыскать следы группы Ланге, но тщетно. Группе Ланге все же удалось примкнуть к кавказским бандам, с помощью которых Ланге намеревался выполнить задание… Произошли небольшие стычки с советскими частями. От лазутчика Ланге узнал, что германские войска приостановили свое продвижение и начали отступать. Поэтому он решил отказаться от выполнения задания и, переодевшись в штатское, пробиться на позиции германских войск. Его русские агенты по собственному желанию остались на месте. Ланге с двумя-тремя солдатами удалось добраться до передовой линии германских войск. От другой группы никаких радиограмм больше не поступало, и о судьбе ее ничего не известно".

В 1941 году во Франции была создана разведывательно-диверсионная группа «Тамара I» из числа грузин-белоэмигрантов. Большая часть ее личного состава прошла специальную подготовку в разведывательной школе в окрестностях Парижа. Вскоре там же был подобран личный состав для еще одной группы. Летом 1941 года группа была направлена в Бухарест, а позже в город Фокшаны и в город Брашов (Румыния).

20 июня 1941 года приказом Абвера II была создана диверсионная организация под кодовым названием «Тамара» («Тамара II») с задачей подготовки восстания в Грузии.

"Распоряжение начальника Абвера II о создании из числа грузинских эмигрантов диверсионно-подрывной организации «Тамара», 20 июня 1941 года:

Для выполнения полученных от 1-го оперативного отдела военно-полевого штаба указаний рабочему штабу «Румыния» поручается создать организацию «Тамара», на которую возлагаются следующие задачи:

1. Подготовить силами грузин организацию восстания на территории Грузии.

2. Руководство организацией возложить на обер-лейтенанта доктора Крамера (Отдел 2 контрразведки). Заместителем назначается фельдфебель доктор Хауфе (контрразведка 2).

3. Организация разделяется на две оперативные группы:

а) «Тамара I» состоит из 16 грузин, подготовленных для саботажа и объединенных в ячейки (К). Ею руководит унтер-офицер Герман (учебный план «Бранденбург-800», 5-я рота);

б) «Тамара II» представляет собой оперативную группу, состоящую из 80 грузин, объединенных в ячейки. Руководителем данной группы назначается обер-лейтенант доктор Крамер.

4. Обе оперативные группы «Тамара I» и «Тамара II» предоставлены в распоряжение главного командования армии.

5. В качестве сборного пункта оперативной группы «Тамара I» избраны окрестности города Яссы, сборный пункт оперативной группы «Тамара II» — треугольник Браилов — Калараш — Бухарест.

6. Вооружение организаций «Тамара» проводится отделом контрразведки 2…"

Личный состав группы использовался для разведывательно-диверсионной деятельности в тылу советских войск на территории Кавказа. В июне 1942 года часть личного состава группы была направлена в батальон особого назначения «Бергман», подчиненный Абверу II.

Уникальной по своему цинизму стала попытка гитлеровской разведки использовать в качестве диверсантов детей. Расчет был на то, что подростки-диверсанты не привлекут внимания советской контрразведки, да и население будет к ним снисходительнее. Никто ведь не догадается, что мальчишка, играющий на железнодорожной насыпи, на самом деле закладывает мину под рельсы.

Детская диверсионная школа была создана в Гемфурте, в районе города Касселя. Специальные команды рыскали по оккупированной советской земле. Основную массу детей брали из детских домов. Истощенных и больных уничтожали, крепких увозили в Германию. Будущих диверсантов приучали к мысли о том, что Советской России уже нет и больше никогда не будет. Их инструкторы разрешали им делать все, что когда-то запрещалось: поощряли драки, проповедовали культ силы, учили детей быть жестокими. Им показывали города Германии, водили по зоопаркам, стадионам, школам.

В ночь с 28 на 29 августа и 1 сентября 1943 года несколько групп детей на парашютах были сброшены в тыл Красной армии от Калинина до Харькова. Они были одеты в поношенную одежду, с торбами и мешками, а в них продукты и мины, замаскированные под куски каменного угля. Их нужно было подбрасывать в тендеры паровозов или на склады угля.

Вот документ того времени:

"Сообщение о явке двух диверсантов-подростков.

Первого сентября 1943 года в штаб воинской части города Плавска, Тульской области, явились два подростка — Михаил, 15 лет, и Петр, 13 лет. Они заявили, что заброшены вместе с другими диверсантами-подростками для подбрасывания взрывчатки в тендеры паровозов. Обучались на даче под городом Касселем. Миша рассказывает: «…Почти все бывшие детдомовцы, зная, что им надо будет совершать диверсии, договорились втихомолку не выполнять задание немцев, не вредить своим, а сразу явиться в любой штаб Красной армии и все рассказать»…"

Действительно, все дети, вместе с парашютами и взрывчаткой, сами явились в воинские части, милицию, органы госбезопасности и рассказали все о себе, о товарищах и школе, где они учились. Операция абвера провалилась.

ПОДВОДНЫЕ ДИВЕРСИИ

Ни итальянская армия, ни военно-морской флот не прославились на фронтах Второй мировой войны. Скорее наоборот — они везде были биты.

Крупным успехом союзников явился удар английской авианосной группы по военно-морской базе Таранто 11 ноября 1940 года. Потери итальянского флота оказались настолько значительными, что с этого времени за Англией утвердилось превосходство на Средиземном море в крупных надводных кораблях. (Оно еще больше упрочилось после тяжелого поражения итальянцев 28 марта 1941 года в морском бою у мыса Машапан.

Зато итальянские подводные разведчики-диверсанты проявили подлинный героизм и добились ощутимых результатов в войне на море.

Началось с того, что еще в октябре 1935 года два инженера-механика итальянского военно-морского флота, Тезеи и Тоски, предложили проект создания управляемых торпед. Командование флотом сначала расценило проект как фантастический, но затем заинтересовалось им и выделило средства и около тридцати рабочих. Закипела работа, и уже в начале декабря того же, 1935, года состоялась демонстрация двух первых управляемых торпед, рассчитанных на экипаж из двух человек.

Это было время войны с Абиссинией, когда Италия имела основания опасаться репрессий или, по крайней мере, санкций. Поэтому генеральный штаб итальянского военно-морского флота решил создать разведывательно-диверсионный «Отряд водителей штурмовых средств», впоследствии переименованный в специальную флотилию МАС («мотоскафо антисоммерджибиле» — «противолодочный моторный торпедный катер»).

Во время войны в Абиссинии и Испании управляемые торпеды не пришлось использовать, зато за эти годы их удалось усовершенствовать, а также подготовить отряд добровольцев, сделав из них профессионалов высокого класса.

10 июня 1940 года Италия вступила в войну против Англии и Франции на стороне Германии. Сразу же был создан отряд специальных средств, которым командовал майор Джорджини. Для транспортировки управляемых торпед были выделены две подводные лодки: «Ириде» и «Гондар». Предусматривалось групповое использование торпед — по три в каждой группе.

Торпеда погружалась в воду так, чтобы только головы двух членов экипажа оставались на поверхности, но при необходимости опускалась под воду. В носовой части имелось зарядное отделение, заполняемое взрывчатым веществом весом до 250—300 килограмм. Заряд отделялся от торпеды и подвешивался к тросу, натянутому водолазом (одним из членов экипажа) под килем обреченного корабля, после чего пускался в ход часовой механизм взрывателя, позволяющий торпеде отойти на безопасное расстояние.

Экипажам управляемых торпед приходилось нелегко. Им надо было опасаться не только минных полей, сетевых заграждений, взрывов глубинных бомб, обстрела и случайных столкновений с надводными кораблями. Их врагами была усталость, холод, морские глубины. Нужно было уметь исправлять поломки или повреждения, причем иногда в боевой обстановке или под водой (глубина погружения торпеды до 40 метров), в полной темноте, обладать исключительной храбростью и выдержкой. Часто приходилось сталкиваться с дефектами кислородного дыхательного аппарата. Многие тренировки заканчивались несчастными случаями и даже гибелью членов экипажа.

Первые попытки боевого использования управляемых торпед закончились неудачей. Подводная лодка «Ириде» была потоплена английской авиацией в заливе Бомба 21 августа 1940 года в тот момент, когда она готовилась принять на борт экипажи трех управляемых торпед, находившихся на ее палубе. На смену «Ириде» была направлена подводная лодка «Шире», 29 октября вечером она подошла к Гибралтару, легла на грунт и оставалась в таком положении, пока экипажи не сняли с ее палубы свои торпеды и не подготовили их к движению, после чего направилась на свою базу.

Меньше чем через час после спуска две управляемые торпеды пошли ко дну в результате технической неисправности. Их экипажи вплавь добрались до испанского берега, откуда были переправлены в Италию и вернулись на базу МАС. Третьей торпеде, управляемой Биринделли и Пакканьини, удалось дойти до английской военной базы, но вследствие технических неполадок торпеда затонула неподалеку от линкора «Бархэм». Экипаж торпеды, водитель и водолаз, был захвачен англичанами. Оба оставались в плену до окончания войны с Италией.

Подводная лодка «Гондар» с тремя управляемыми торпедами и их экипажами 30 сентября 1940 года подошла к Александрии, где находилась база английского ВМФ. В 22 милях от базы в момент всплытия лодка была замечена английским эсминцем, который нанес ей торпедный удар. «Гондар» затонула, часть членов экипажа спаслась и была захвачена в плен. Среди них оказался и лейтенант Тоски, один из конструкторов управляемой торпеды.

Не лучшим для подводных диверсий оказалось и начало 1941 года.

6 мая 1941 года «Шире» вновь направилась к Гибралтару. Достигнув бухты Алхесирас, она спустила на воду три управляемые торпеды, и… они тут же затонули.

26 июля 1941 года итальянцы двумя управляемыми торпедами и восемью взрывающимися катерами пытались прорваться в порт Ла-Валлетта на Мальте. Но англичане обрушили на них всю свою огневую мощь. Уцелел лишь один катер. В этом бою погиб второй конструктор управляемой торпеды, лейтенант Тезео Тезеи. Ни один английский корабль не пострадал.

20 сентября подводная лодка «Шире» в четвертый раз направилась к Гибралтару. Ей удалось пробраться в бухту Альхесирас. На этот раз в путь отправились шесть человек на трех торпедах.

Водитель одной из торпед, Визинтини, сумел найти проход в сетевом заграждении: сеть была опущена не до дна. Всплыв, Визинтини обнаружил невдалеке крупный транспорт. Ему удалось вплотную приблизиться к транспорту, укрепить на днище трос и подвесить зарядное отделение торпеды. Он повернул ключ, взвел механизм взрывателя и направился в обратный путь. Ему посчастливилось и на этот раз: он нашел проход через противолодочную сеть и благополучно добрался до испанского берега. Вся операция заняла 4 часа.

Успешно поработали и два других экипажа. Каждому из них удалось прикрепить взрывной снаряд под тем или иным кораблем. На рассвете со стороны бухты раздались звуки взрывов.

Обрадованное первым успехом военно-морское командование Италии поспешило опубликовать победную реляцию: «Штурмовые средства королевского военно-морского флота проникли на рейд и во внутренний порт крепости Гибралтар. Потоплены танкер грузоподъемностью 10000 тонн, другой танкер (6000 тонн) и транспорт (6000 тонн), груженный боеприпасами. Еще одно судно (12000 тонн), груженное военным имуществом выбросилось на скалистый берег и может считаться надолго выведенным из строя».

Это сообщение, естественно, вдохновило воинственных итальянцев, но побудило англичан укрепить свою оборону и усилить разведку и контрразведку.

Опьяненные удачей итальянцы пригласили германских и японских представителей посетить базу флотилии управляемых торпед, где впервые продемонстрировали секретное оружие.

Теперь внимание итальянцев вновь обратилось к Александрии. Туда направилась подводная лодка «Шире» под командованием потомка именитой фамилии князя Боргезе. 17 декабря она получила приказ заминировать два английских линкора, «Вэлиент» и «Куин Элизабет», водоизмещением 32 тысячи тонн каждый.

Впереди ждали немалые трудности. Подходы к гавани почти полностью преграждало минное поле. Вход в порт патрулировался миноносцем, который систематически сбрасывал глубинные бомбы.

Операция началась в ночь с 18 на 19 декабря 1941 года. В 20 часов 47 минут, благополучно пройдя минное поле, «Шире» всплыла на поверхность. Из лодки вышли все шесть членов экипажей торпед. После этого лодка вновь прошла в подводном положении минированную зону и вернулась в Италию.

Экипажи имели в своем распоряжении десять часов темного времени суток.

Торпеды благополучно избежали встречи с патрульным миноносцем. Удача сопутствовала им и дальше: они прошли в порт в кильватере, английских военных кораблей, тем самым миновав заградительную зону. В условленное время, в 22 часа 15 минут, водители торпед поднялись на поверхность и по сигналу своего командира де ла Пенне направились к целям.

Де ла Пенне и Бьянки подошли к борту линкора «Вэлиент», опустились под его киль и оставили под ним торпеду, пустив в ход часовой механизм. Вплавь поднялись на поверхность и устроились отдыхать, уцепившись за бочку, на которую была заведена якорная цепь корабля. Но здесь англичане их быстро обнаружили и подняли на борт. Диверсанты не сопротивлялись: под водолазными костюмами на них была итальянская военно-морская форма. Их не могли расстрелять как шпионов — Женевская конвенция о военнопленных спасла им жизнь, а законопослушные англичане не могли ее нарушить, хотя им самим угрожала смертельная опасность. На линейном корабле была объявлена тревога. Пленных подвергли допросу, но они отказались отвечать на вопрос, что ими сделано. В 5 часов 55 минут раздался взрыв. Только мелководье спасло линкор от гибели: он просто сел на дно.

Вскоре раздался взрыв и на линкоре «Куин Элизабет». Еще два диверсанта, Марчелья и Скергата, тоже были захвачены в плен.

Третий экипаж также сработал неплохо: он затопил крупный танкер. Диверсанты Мартелотта и Марине вплавь добрались до берега и сняли водолазные костюмы. Англичане быстро взяли их в плен и отправили в лагерь, где они встретились со своими товарищами.

15 мая 1942 года вблизи Александрии с подводной лодки «Амбра» были спущены на воду три управляемые торпеды. Но произошла ошибка: командир лодки полагал, что он находится в том же месте, где в декабре 1941 года высадила диверсантов лодка «Шире». Но на этот раз экипажи высадились на 800 метров западнее. Это спутало все расчеты. В темноте два экипажа потеряли ориентировку, затопили торпеды, добрались до берега и сдались в плен.

Водитель третьей торпеды, Фельтринелли, сумел проникнуть в порт и направился к линкору «Куин Элизабет», возвратившемуся в строй после ремонта. Однако в последний момент механизм торпеды отказал, она пошла ко дну. Водитель и водолаз вплавь добрались до берега и разошлись в разные стороны. Водолаза тут же захватили в плен, а Фельтринелли полтора месяца скрывался в городе, пока его не арестовала английская полиция.

Больше попыток проникнуть в Александрийский порт итальянцы не предпринимали.

Бухта Альхесирас находится на самом юге Пиренейского полуострова. Один берег принадлежит Испании, на другом находится английская военно-морская база Гибралтар. В самом начале войны в испанских водах бухты оказалось полузатонувшее итальянское торговое судно «Ольтерра». Итальянские власти (точнее, разведка) получили от испанцев разрешение поднять «Ольтерру». На ее борт прибыли итальянские рабочие, среди которых под видом мастера находился лейтенант Визинтини, тот самый, который 20 сентября 1941 года совершил первое успешное нападение на английские корабли в бухте Альхесирас.

Работы по поднятию «Ольтерры» велись открыто, под наблюдением испанской охраны, приставленной по требованию английского консула в Альхесирасе. Но наряду с открытой работой велась и тайная. В корпусе ремонтируемого судна был создан крытый бассейн для нескольких управляемых торпед. Их в разобранном виде доставили вместе с трубами и различными деталями для котлов.

Нападение на порт Гибралтар решено было произвести 7 декабря 1942 года. В этот день там на якоре стояли корабли крупного конвоя, эскортируемые линкорами «Нельсон», «Родней», «Ринаун» и авианосцами «Фьюриес» и «Илластриес».

В 23 часа 15 минут первым направился в путь экипаж Визинтини и Магро. Но они попали под взрывы глубинных бомб. Им удалось ускользнуть от них, однако встретилось второе, непреодолимое препятствие — противолодочная сеть, доходившая до самого дна. Поднять ее было невозможно, и водолаз взялся за ножницы, чтобы проделать отверстие для прохода торпеды…

Второй экипаж (Маниско — Варини) вышел в 24 часа, благополучно миновал линию, патрулируемую сторожевыми кораблями, и опущенную противолодочную сеть, но попал под луч прожектора и сильный обстрел, а потом и под глубинные бомбы. Совершенно оглушенные диверсанты затопили свою торпеду и поднялись на поверхность… прямо в руки моряков проходящего мимо американского транспорта.

Третья торпеда вышла из чрева «Ольтерры» лишь в 2 часа ночи. Она тоже попала под обстрел и взрывы глубинных бомб. Один из диверсантов был убит: утром его тело подобрали англичане в водах Гибралтара; второй — лейтенант Челла, единственный из всех, сумел вернуться на «Ольтерру».

Что же касается Визинтини и Магро, то их трупы, запутавшиеся в сети, обнаружили англичане, подняв ее для осмотра.

Однако провал операции 8 декабря 1942 года не остановил итальянцев. Использование «Ольтерры» решено было продолжать. В потайном бассейне были собраны три новые торпеды.

7 мая 1943 года в Гибралтар прибыл крупный конвой. Около 22 часов три управляемые торпеды под командой лейтенанта Челла вышли на задание. На этот раз все произошло на редкость удачно. Экипажи установили заряды под тремя крупными транспортами и благополучно вернулись на «Ольтерру». Все три транспорта взлетели на воздух, а шесть диверсантов отправились в Мадрид, а оттуда поездом в Италию.

Отдохнув, экипажи вернулись в Альхесирас. 3 августа три торпеды снова вышли из бассейна «Ольтерры». Экипаж первой — все тот же Челла и водолаз Монталенти, прикрепив заряд под танкером грузоподъемностью 14000 тонн, возвратился на «Ольтерру». Третий экипаж тоже успешно выполнил задание и вернулся без потерь. Что касается второго экипажа, то он после установки заряда попал под обстрел, водолаз был ранен и упал в воду, где его подобрали английские матросы, а водитель сумел вернуться на «Ольтерру». Утром 4 августа три крупных танкера взлетели на воздух.

Теперь англичане поняли, в чем дело. С согласия испанских властей они захватили «Ольтерру» и обнаружили помещение для управляемых торпед. Месяц спустя Италия вышла из войны, и военно-морская база Специя была занята немцами. Но итальянские разведчики и моряки не желали, чтобы их тайное оружие попало в руки бывших союзников. Чертежи, техническое оборудование, запчасти, собранные и находившиеся в стадии сборки торпеды были уничтожены.

Итальянское военно-морское командование и итальянская разведка использовали не только управляемые торпеды, но и пловцов-диверсантов, из которых была сформирована группа «Гамма». Иногда операции проводились совместно. В декабре 1942 года такая операция была проведена в Алжире.

Подводная лодка «Амбра» доставила в район Алжира десять боев пловцов из группы «Гамма» и шесть человек, составлявших экипажи управляемых торпед.

В 23 часа 11 декабря шестнадцать подводных диверсантов направились на выполнение задания. Десять из них были вооружены подрывными зарядами-минами («миньятта» и «баудилло»), остальные шесть по двое разместились на управляемых торпедах. Пловцов-диверсантов обратно не ждали: выполнив задание, они должны были искать убежище на свой страх и риск, либо сдаться в плен. На лодке надеялись лишь на возвращение экипажей управляемых торпед. Не дождавшись, лодка, как было договорено, в 2 часа 30 минут отправилась на базу.

О результатах операции стало известно из сообщения английского адмиралтейства: в эту ночь оказались потопленными пароходы «Оушн вэнквишер» (водоизмещением более 7000 тонн), «Берта» (1500 тонн), сильно поврежден танкер «Эмпайр Центавр» (7000 тонн), получили повреждение суда «Арметтан» (4600 тонн) и «США-59» (7500 тонн). Общее водоизмещение кораблей союзников, выведенных из строя в эту ночь, составило более 25000 тонн. Большинство диверсантов попало в плен, судьба остальных неизвестна.

Боевые пловцы действовали и самостоятельно. В нейтральном порту Александрия, где на суда грузился стратегический материал — хром, итальянский подводный диверсант лейтенант Ферраро с помощью итальянского консула-разведчика Риккарди всего за несколько дней сумел прикрепить мины «баудильо» к четырем судам, груженным хромом. Два из них затонули, третье получило тяжелое повреждение, и лишь одно избежало катастрофы. В бухте Альхесирас боевые пловцы из группы «Гамма» 14 июля 1942 года потопили союзнические суда «Мета», «Шама», «Эмпайр Снайп» и «Барон Дуглас», общим водоизмещением 10000 тонн.

Если подвести итог деятельности подразделений управляемых торпед и боевых пловцов, то ими были выведены из строя линейные корабли «Куин Элизабет» и «Вэлиент», водоизмещением 32000 тонн каждый, потоплены крейсер «Йорк» и эскадренный миноносец (10000 тонн и 1700 тонн), потоплены или повреждены 4 танкера (всего 38000 тонн), а также 23 транспорта общим водоизмещением более 150000 тонн; таким образом, были потоплены и повреждены суда общим водоизмещением более 250000 тонн.

Остается спросить, ради чего и почему итальянские боевые пловцы и экипажи управляемых торпед проявляли такую самоотверженность? Если немцы и японцы воевали за расширение жизненного пространства, советские и английские солдаты и французские маки отстаивали свою землю, то что нужно было итальянцам в этой войне? Ведь даже своего дуче и короля они не особенно уважали, не в пример японцам и немцам, обожавшим императора и фюрера.

И еще один момент. 29 октября 1955 года в Севастопольской бухте от мощного взрыва затонул линкор «Новороссийск». Официальной версии причин этой катастрофы нет, во всяком случае, она не обнародована.

Среди моряков и в народе долгое время циркулировали слухи о том, что «Новороссийск» потоплен итальянскими подводными диверсантами. Мотив? Месть за то, что этот когда-то итальянский линкор был передан Советскому Союзу после войны. А организовал эту диверсию не кто иной, как князь Боргезе, тот самый, который когда-то привел свою подлодку в район Александрии, где были потоплены два английских линкора, а потом руководил школой по подготовке подводных диверсантов и поклялся потопить «Новороссийск».

Зная о подвигах итальянских боевых пловцов, можно ли исключить такую возможность?

ВТОРАЯ ИПОСТАСЬ БЕЙКЕР-СТРИТ

Одна из самых знаменитых улиц в мире — скромная лондонская Бейкер-стрит, улица, где когда-то жили великий сыщик Шерлок Холмс и его друг доктор Ватсон — герои, рожденные великой фантазией писателя Конан Дойля. Здесь Шерлок Холмс создал свой дедуктивный метод и разрабатывал свои замысловатые многоходовые операции.

Время шло, обстоятельства менялись, и в годы Второй мировой войны на Бейкер-стрит действовал уже не сыщик-одиночка, а могущественная организация — Управление специальных операций (УСО), в недрах которой рождались не менее замысловатые планы и которая распоряжалась судьбами тысяч людей.

Датой рождения УСО считается 19 июля 1940 года, когда Черчилль представил Военному кабинету меморандум, в котором говорилось: «УСО создается, чтобы координировать все акции по подрывной деятельности и шпионажу на территории противника». Позже Черчилль добавит: «Чтобы поджечь Европу».

По иронии судьбы, многочисленные подразделения УСО располагались на Бейкер-стрит и на прилегающих улицах. Прикрытием для организации стала вывеска известной торговой фирмы «Маркс энд Спенсер», а здание офиса фирмы использовалось разведкой всю войну и несколько лет после ее окончания.

Начальником УСО был сэр Чарльз Хамбро. В его подчинение входили региональные отделы, ведавшие разведывательной и диверсионной работой в оккупированных странах Европы. Наряду с УСО в Англии в годы войны существовали и другие разведывательные организации, в том числе «Секретная служба» — армейская, военно-морская, военно-воздушная разведка. Последняя, в частности, устанавливала очередность воздушных налетов на военные объекты Германии и раскрывала планы воздушной войны противника. Один из отделов военной разведки занимался только Германией. Он должен был, например, вести пораженческую пропаганду среди германских войск и мирного населения.

Что же касается УСО, то она вела свою работу путем заброски собственных агентов, а также привлечения патриотов и целых групп движения Сопротивления. При этом Би-би-си была центром, через который передавалось большинство информации. Они обычно передавались в зашифрованном виде во время литературно-музыкальных передач и зачастую носили комичный характер, например в монолог театрального героя вставлялась фраза: «У дяди Джорджа порвался левый носок» или «Желтая корова перепрыгнула через синий забор в полнолуние». Тот, кому это предназначалось, понимал, в чем дело, прочим оставалось недоумевать.

Очень часто одной радиосвязи было недостаточно и приходилось устанавливать личные контакты. УСО подготовило для этой цели сотни мужчин и женщин. Подобрав людей, знающих язык той страны, где им предстояло действовать, их обучали повседневной агентурной работе. Затем они должны были получить знания, необходимые для выполнения специальных операций. Для этого была организована специальная школа в Рингуэе.

Система обучения была приспособлена к потребностям военного времени и исходила из того, что разведчики будут действовать в стране, где число дружественно настроенных граждан по крайней мере в пятьдесят раз больше численности вооруженного противника.

Естественно, что в школе обучали таким предметам, как прыжки с парашютом, организация диверсий, приемы самообороны и нападения, радиоделу и другим дисциплинам, необходимым разведчику. Но, в отличие от немецких и, к сожалению, наших школ военного времени, при подготовке агентов УСО огромное внимание уделялось «мелочам», от которых часто зависели жизнь и успешная деятельность агентов.

Речь идет не только о тщательной отработке документации, легенды биографии, изучения языковых особенностей той местности, из которой якобы происходит агент. Агента снабжали информацией по всем вопросам, которых может коснуться его жизнь в тылу врага — особенности режима проживания и передвижения, устройство на работу, продовольственные нормы, порядок регистрации в полиции, соблюдение комендантского часа. Поддельные документы изготавливались в специальной лаборатории УСО, но к ним добавлялись важные детали: «семейные» фотографии, старые визитные карточки, письма от друга или подруги, билеты метро, в общем всякая мелочь, которую он мог таскать в карманах и от которой зависела его жизнь. Если агент забрасывался, например, во Францию, его обучали вести себя за столом, есть и пить на французский манер; знакомили с самыми свежими французскими анекдотами и каламбурами. Одним из приятных тестов для агентов была проверка «на выпивку» — сколько и чего он (она) сможет выпить, не потеряв голову, и как будет вести себя при этом.

Так же скрупулезно соблюдалась чуткость к забрасываемым агентам. О готовности вылететь на задание его спрашивали не только заранее, но и в последнюю минуту перед посадкой в самолет. При этом ему говорили, что его отказ не повлечет для него никаких неприятных последствий. А тем из заброшенных агентов, с которыми поддерживалась радиосвязь, иногда в завуалированной форме сообщали хорошие новости из дому. Правда, это случалось редко, только тогда, когда требовалось поддержать агента или вдохновить на какое-то опасное дело.

Перед заброской нередко инсценировались «допросы в гестапо», когда агент подвергался сильному психологическому давлению. Был случай, когда девушка по имени Ноор Инайлят Хан не выдержала «допроса», почти лишилась сознания, потеряла голос, а придя в себя побледнела и дрожала от страха. Ее хотели отстранить от задания, но она уговорила послать ее. Когда во Франции она была схвачена гестапо и подверглась пыткам, то держала себя удивительно спокойно, никого не выдала и была расстреляна в немецком концлагере.

История УСО полна крупных и мелких событий, в ней есть место героям и предателям, хорошо организованным акциям и провалам. Первых агентов забрасывали вслепую, на их собственный страх и риск, их никто не ждал, у них не было надежных явок и адресов; они должны были сами устраиваться, создавать свое прикрытие и обзаводиться связями. И во многих случаях попадали прямо в объятия гестапо. Если этого удавалось избежать, агент должен был найти надежных людей из числа своих связей и начать разведывательно-диверсионную работу. Самое большое внимание УСО уделяло работе во Франции по ряду причин, особенно начиная с 1943 года. Это была самая крупная из оккупированных стран, которая находилась ближе всего к Англии, в ней было лучше всего организовано движение Сопротивления, в которое входили десятки тысяч людей самых разных политических взглядов, объединенных чувством патриотизма. Однако французской секции УСО приходилось нелегко с подбором кадров, так как лучших людей де Голль и «Свободная Франция» стремились использовать сами. К тому же де Голль вообще относился к УСО недружелюбно, полагая, что оно нарушает суверенитет Франции и, устанавливая связи с участниками Сопротивления, только мешает им работать. Он не без оснований подозревал, что заброшенная во Францию английская агентура осядет там и впоследствии может быть использована против Франции. Поэтому он запрещал французам идти на службу к англичанам в УСО, хотя его отношения с военной разведкой и СИС были достаточно сердечными. После войны произошел случай, когда во время представления де Голлем героев, участников французского Сопротивления, оказался англичанин, агент УСО. Де Голль за плечи развернул его от себя и сказал: «Ваше место не здесь». Впоследствии, после ухода де Голля, этот англичанин был награжден французским правительством.

Поэтому «французов» зачастую приходилось «создавать» из англичан и канадцев, что вызывало для УСО дополнительные трудности. Оно тесно сотрудничало с Министерством экономической войны (МЭВ).

Интересно, что МЭВ было создано еще до войны, 29 июня 1937 года, под секретным названием «Комитет по экономическому прессингу на Германию», куда входила группа промышленников, банкиров и ученых. Вскоре комитет закрыли, однако он возобновил свою работу в 1938 году, после захвата Гитлером Австрии и Чехословакии. 27 июля 1939 года комитет был преобразован в Министерство.

У руководства УСО существовали серьезные трудности, связанные с непростыми отношениями не только с де Голлем, но также между правительством Великобритании и правительствами в изгнании и национальными комитетами на ее территории. Взгляды Черчилля на роль Сопротивления коренным образом отличались от взглядов этих правительств и комитетов. Они считали, что рейды англичан, диверсии на железнодорожных и военных объектах вызывают репрессии немцев против мирного населения и затрудняют работу сил Сопротивления. Даже самое лояльное норвежское правительство выступило против сотрудничества УСО с секретной патриотической организацией Милорг. Голландское правительство объявило УСО виновным в провале сети английской агентуры, состоящей из голландцев; некоторые голландцы даже обвиняли англичан в предательстве.

Англичане, а затем и американцы совершенно очевидно исходили из того, что те, кто реально борется в Сопротивлении, займут главные политические посты после освобождения. Так и произошло. Не случайно «партия расстрелянных» — коммунисты — выиграли выборы почти во всех освобожденных европейских странах.

Одна из главных зарубежных резидентур УСО находилась в Базеле, швейцарском городе, расположенном в нескольких километрах от французской и германской границ. Это был рай для разведчиков всех стран, и УСО вовсю использовало эти возможности.

В начале деятельности УСО основной энтузиазм его штаба был направлен на возможность ведения подпольной войны во Франции, Польше и Чехословакии. Программа, принятая штабом, предусматривала создание, набор, тренировку и вооружение 130000 человек в этих трех странах. Их надо было вооружить, главным образом новым оружием, которое должно было доставляться на самолетах-бомбардировщиках. Однако эта программа была отвергнута начальником штаба.

Летом 1941 года УСО представило новую программу, по которой во Франции и Голландии должно было быть подготовлено 45000 бойцов. Но и эта идея из-за нехватки самолетов оказалась нереализованной.

На конференции начальников штабов в Вашингтоне, носившей название «Аркадия», роль Сопротивления и секретных армий в Европе была упомянута лишь между прочим. (Надо отметить, что «помощь России всеми возможными средствами» в перечне основных задач заняла почетное второе место, после «усиления бомбардировки Германии авиацией США и Великобритании».) Руководство английского генерального штаба, которому подчинялось УСО, стало считать Францию сомнительным объектом для серьезных операций, ибо, хотя УСО забрасывало туда оружие и снаряжение, оно в основном терялось где-то в разобщенных между собой отрядах и группах Сопротивления.

1942 год закончился для УСО неудачно. Агентов было заброшено мало, к тому же многие из них были захвачены немцами. Связь с оставшимися часто прерывалась на несколько недель (а за это время немцы зачастую захватывали агента или радиста, а затем заставляли его работать под их контролем). Поставки оружия и взрывчатых веществ почти прекратились.

Жизнь французской секции возродилась после прихода нового начальника, майора Мориса Букмастера. Количество забросок в 1943 году увеличилось, но поставки оружия и взрывчатых веществ оставались смехотворно малыми: за весь год около 900 килограмм взрывчатых веществ, 388 пистолетов, 269 автоматов…

Но затем, когда УСО было передано подразделение транспортной авиации, поставки возросли. Приоритет был у Франции, но самолеты летали уже и над другими оккупированными странами. По приказу Черчилля, в январе 1944 года УСО получило в свое распоряжение 35 самолетов. Если в IV квартале 1943 года был 101 самолетовылет, то в I квартале 1944 года их стало 604, а во II — 1728. Черчилль также отдал распоряжение о том, чтобы в связи с подготовкой вторжения во Францию отряды партизан (маки) снабжались оружием в первую очередь. Соответственно увеличилась и заброска оружия. Только за первые 4,5 месяца 1944 года с парашютами было сброшено 45000 автоматов, 17000 пистолетов и много другого оружия и боеприпасов.

Агенты УСО, часто действуя совместно с отрядами Сопротивления, осуществили немало диверсий. Только в течение 10 месяцев, между июнем 1943 года и маем 1944 года, были уничтожены или серьезно повреждены 1822 локомотива, 200 пассажирских вагонов, уничтожены 2500 товарных вагонов и повреждены 800. В докладе полиции Виши отмечалось, что за период с 25 октября по 25 ноября 1943 года имели место свыше 3000 попыток диверсий на железнодорожных линиях, из которых 427 принесли большой ущерб, а 132 вызвали крушения поездов и «серьезные потери германских войск».

С приближением открытия Второго фронта и после «дня Д» количество диверсий в немецком тылу еще больше увеличилось. В августе 1944 года было уничтожено 668 локомотивов и осуществлено 2900 успешных нападений на железнодорожные пути и следовавшие по ним войска.

В октябре 1943 года генерал Рундштедт направил на имя Гитлера рапорт, в котором выражал «тревогу по поводу увеличения саботажа на железных дорогах, которое связано с возрастающим количеством поставок с помощью парашютов для агентов и участников Сопротивления со стороны УСО». Он докладывал, что «только в сентябре было 534 очень серьезных актов саботажа на железных дорогах по сравнению со 120 за всю первую половину года». Рундштедт утверждал, что в случае вторжения союзников ситуация «ухудшится из-за невозможности проводить ремонтные работы».

Считая, что большинство диверсий проводится железнодорожниками или с их участием, гестапо арестовывало их тысячами. Одновременно немцы вынуждены были направить во Францию 20000 германских железнодорожников. Германская армия и подразделения СС отзывались с фронта для круглосуточной охраны станций, депо и железнодорожных линий.

Диверсии проводились агентами УСО и участниками Сопротивления, не связанными с УСО, и на промышленных предприятиях, работавших на Германию, в том числе таких крупных, как «Шнейдер-Крезо», «Мишлен» и других, а также на электростанциях, линиях электропередач и связи. Взрыв на радиостанции в районе Бордо, используемой для связи с подводными лодками, действующими в Атлантике, причинил немцам огромный ущерб.

Немцы жестоко мстили за акты диверсий и саботажа. По меньшей мере 24000 борцов Сопротивления были казнены немцами во Франции, 115000 депортированы в германские концлагеря (только 40000 из них вернулись обратно). Была уничтожена деревня Орадур-сюр-Глан вместе со своими жителями, включая женщин и детей (как и чешская Лидице, и белорусская Хатынь).

Значительные операции УСО провело не только во Франции, но и в других оккупированных немцами странах — Бельгии, Дании, Голландии, Норвегии.

За время своей деятельности УСО одержало немало побед, но совершило и немало ошибок и понесло немалые потери. Сотни агентов были арестованы немцами, расстреляны на месте или казнены в фашистских концлагерях.

АБВЕР ПРОТИВ УСО ВО ФРАНЦИИ

Пожалуй, самая яркая операция абвера против УСО во Франции в годы Второй мировой войны была проведена не генералами и полковниками, а простым унтер-офицером разведки.

После падения Франции в июне 1940 года горстка польских офицеров, не успевших эвакуироваться из Дюнкерка, организовала разведывательные ячейки во многих городах Франции. Среди них был офицер разведки ВВС Польши капитан Роман Чернявски. Молодая вдова Рене Борни из Люневиля предоставила ему убежище, снабдила одеждой, а главное — документами своего покойного мужа, благодаря чему поляк сразу же превратился в мсье Арманда Борни. Он стал одним из создателей и руководителей разведывательной сети, которую назвали «Интераллье» («Межнациональная»), со штаб-квартирой в Париже и получил кличку Арманд, как мы и будем называть его в дальнейшем.

Однажды он встретил тридцатилетнюю француженку Матильду Каррэ. Матильда происходила из семьи военных. Ее отец во время Первой мировой войны был награжден орденом Почетного легиона. Каррэ работала в Красном Кресте, демонстрировала свою ненависть к немцам и казалась вполне заслуживающей доверия. Арманд взял ее в свою организацию. Матильда вскоре стала его первой помощницей, а заодно и возлюбленной. 16 ноября 1940 года они связались с английской разведкой и вскоре начали радиопередачи на Лондон.

Постепенно «Интераллье» развернула сеть резидентур в четырнадцати точках, охватив почти всю территорию Франции. В таких ключевых местах, как Брест, Шербур, Кале, Булонь, они могли держать под постоянным наблюдением военно-морские сооружения немцев и передвижения флота. Вблизи испанской границы они помогали курьерам налаживать регулярный контакт с британским посольством в Мадриде. Разведывательная сеть размещалась вдоль «зеленой границы» между оккупированной и неоккупированной зонами Франции. Агенты в таких промышленных районах, как Лилль, Лион, Нант или Реймс, наводили ВВС Англии на заводы, производившие вооружение для Германии, и на склады, где оно хранилось.

Арманд и Матильда Каррэ поддерживали контакты с некоторыми высокопоставленными французами, которые, сотрудничая с немцами, тайно поддерживали движение Сопротивления. Одним из них был мэтр Броль, выдающийся парижский адвокат, игравший важную роль в движении Сопротивления. Среди близких друзей Матильды были офицеры гестапо и абвера. Через несколько месяцев «Интераллье» уже насчитывала более ста двадцати членов, агентов и курьеров.

Гестапо и контрразведывательному отделу парижского абвера вскоре стало известно об эффективной разведывательной организации, работающей на Лондон, но многочисленные попытки выйти на нее или схватить хотя бы одного из ее членов оказывались тщетными.

Для пеленгации радиопередатчиков, действующих в Париже по улицам разъезжала специально оборудованная машина абвера, и однажды Арманд, Матильда и их помощники чуть было не попались. Пришлось сократить количество радиоквартир, а в октябре 1941 года работа была сконцентрирована в тихом домике номер 8 на улице Вилла Леандр на Монмартре. Каждый день там шла невидимая работа: Арманд анализировал полученные от агентуры материалы, Матильда печатала их для съемки на микрофильмы. Часто она заходила в его комнату так тихо, что он ее не слышал, поэтому и дал ей кличку «Кошка». В Лондон шли радиосообщения, начинающиеся словами: «Кошка сообщает…». Радиотехнической службе немцев удавалось без труда перехватывать их: подпольный радиопередатчик выходил в эфир постоянно в двадцать один час, и главное — часть телеграмм даже не была зашифрована и передавалась с демонстративной наглостью. Все они содержали важную информацию и свидетельствовали о том, что Кошка располагает секретными сведениями, некоторые из которых исходили от офицеров гестапо и абвера.

Кошка вскоре стала известна всей Франции — у французов имелись радиоприемники и по ним можно было слышать слова «Кошка сообщает…». Это вдохновляло патриотов на борьбу, слово «Кошка» стало символом Сопротивления. Поймать Кошку для сотрудников германской контрразведки теперь стало не только долгом службы, но и делом чести.

Сектор "Д" «Интераллье» базировался в Шербуре и Лизо. Его деятельность распространялась на шесть департаментов Северной Франции, покрывая Бретань и западные районы Нормандии. Весной 1941 года Арманд назначил молодого человека, бывшего французского летчика Рауля Киффера, или Кики, как его звали друзья, шефом этого сектора.

В начале октября некий ефрейтор немецкой армии доложил в местное отделение абвера в Шербуре, что какая-то француженка пытается получить информацию от лиц, работающих на базе горючего германских люфтваффе. По мнению ефрейтора, эта женщина — английская шпионка. Рапорт был передан в Париж, где на него обратили серьезное внимание, и в Шербур немедленно прибыл контрразведчик абвера капитан Эрих Борхерс.

Как раз в этот день дежурным в отделе Секретной полевой полиции был тогда еще никому не известный унтер-офицер Хуго Блайхер. Капитану он показался человеком интеллигентным, к тому же отлично знающим французский язык, поэтому Борхерс взял его себе в помощники. На следующий день они арестовали женщину по имени Шарлотта Буффе, и она призналась, что работает на английского агента, но знает только, что его кличка Поль. Началась охота на Поля, и Блайхеру удалось задержать его 3 ноября на станции Шербур по возвращении из Парижа. У него оказались сведения о германских военных сооружениях и зашифрованные инструкции. Полем оказался не кто иной, как Рауль Киффер. Блайхер отвез его в Париж и доставил в штаб-квартиру абвера.

При отъезде Блайхера на вокзале произошла душещипательная сцена расставания Хуго с его возлюбленной Сюзанной Лоран. Упоминаем о ней, так как она еще встретится в нашем рассказе.

Вначале Киффер отказывался говорить, однако, когда Блайхер пригрозил передать его в гестапо, он «раскололся».

В абвере унтер-офицера Хуго Блайхера посчитали полезным, человеком и оставили для работы в Центре. Так началась карьера Хуго Блайхера как «аса» абвера. Сорокадвухлетний унтер-офицер, который попал на службу в Секретную полевую полицию из-за слабого зрения, делавшего его непригодным к строевой службе, стал звездой германской контрразведки. Под многими именами: мсье Анри Костель, бельгийский бизнесмен, мсье Жан, полковник Генри из люфтваффе, выступая как антинацист, он сумел проникнуть во многие французские и бельгийские группы Сопротивления, в несколько сетей УСО и захватить множество агентов УСО и «Свободной Франции».

Используя Кики как подсадную утку, Блайхер арестовал одного из членов группы Арманда в Париже, который знал адрес конспиративной квартиры. 17 ноября Блайхер нагрянул в штаб-квартиру на Вилла Леандр.

В три часа ночи четыре черные автомашины с солдатами Секретной полевой полиции блокировали оба конца маленькой улицы. Несколько минут спустя Арманда вывели из дома в наручниках. Двум радиооператорам, находившимся на чердаке, удалось бежать.

При допросе хозяйки дома Блайхер узнал, что Арманда ежедневно навещала женщина, которую он называл «Кошка». Арманд признался в том, что он — капитан Роман Чернявски и работает на союзников. Это было все, что он сказал. Ни угрозы, ни избиения не заставили его выдать какую-либо информацию об «Интераллье» и ее контактах с Лондоном. Он был заключен в одиночную камеру в подземелье тюрьмы Фрезенс. Ему удалось дожить до конца войны.

Во время ареста Арманда в его постели обнаружили красивую блондинку, ту самую Рене Борни, молодую вдову из Люневиля, которая дала Арманду документы покойного мужа, а затем по его приглашению приехала в Париж. Блайхер долго допрашивал ее, она готова была показать все, что знает, но казалось, о чем-то умалчивает.

Тогда Блайхер, великолепный психолог, пошел на хитрость, намекнув о Кошке. В порыве ревности Рене выложила все, что знала о Кошке и ее разведывательной работе. С ее помощью в тот же день Кошка была арестована на пороге своего дома на улице Антуанетты. На первых порах Блайхер продолжил работу с Рене Борни. Но толку от нее было мало. Даже главные фигуры «Интераллье» описывались ею так: «симпатичный мужчина средних лет с серыми глазами» или «молодой человек, любящий шутить».

Тогда Блайхер сконцентрировал свои усилия на Кошке. Он перевел ее из тюрьмы в отель «Эдуард VII» на авеню Опера, в котором размещался парижский офис абвера. Ей был предоставлен номер с ванной и туалетом, и, хотя за дверью стоял охранник, она чувствовала себя вполне комфортно.

Блайхер зашел «навестить» ее, и они отлично пообедали. Он как бы между прочим сообщил, что уже имеет все документы, которые ему требуются. Одно его слово — и она вместе со своими друзьями будет расстреляна.

— Мы знаем все, и нет никакой надобности в дурацкой храбрости. Вы не спасете никого своим молчанием. Но если вы поможете мне, то я постараюсь спасти вас и ваших друзей от гестапо. Вы будете освобождены, а с ними будут обращаться как с военнопленными, и после войны они вернутся домой. Если не поможете — вами займется гестапо, и тогда вам останется уповать лишь на Господа…

Блайхер сумел перевербовать Матильду Каррэ, пообещав ей относительную свободу и 60 тысяч франков в месяц. В течение нескольких дней организация Арманда с ее помощью была практически ликвидирована.

Экспансивная, горячая, взбалмошная Кошка, ожидавшая встретить наглого гунна с грубым лицом, резким голосом, плохо говорящего по-французски, видит в Блайхере красивого, мужественного, интеллигентного человека, прекрасно владеющего французским и умеющего очаровывать. И вместо чувства отторжения и ненависти она начинает испытывать искреннее влечение к нему, становится послушной игрушкой в его руках… Их связь стала фактом… Кошка добросовестно поведала Блайхеру обо всем, что знала. Она рассказала, как внедрилась в штаб-квартиру СД в Париже в качестве «представительницы швейцарского Красного Креста» якобы для медицинского и социального обслуживания заключенных парижских тюрем. Потом стала даже «агентом СД» и любовницей одного из высших офицеров СС. От него и других офицеров она и располагала весьма ценной информацией, но он был отправлен в Россию и погиб. У нее были связи и в штаб-квартире абвера в гостинице «Лютеция».

Она рассказала ему об операции, проведенной от имени абвера, когда использовался телефон, стоящий в кабинете одного из его руководителей. Блайхер только диву давался.

В числе прочих Кошка выдала «почтовый ящик» для связи с агентурой. Были арестованы остававшиеся на свободе члены «Интераллье», в общей сложности 94 человека. Лишь немногим удалось скрыться.

Конечно, все это Кошке давалось нелегко, в душе женщины шла мучительная борьба. Если не в оправдание, то в смягчение ее вины можно отметить, что, помимо любви к Блайхеру, она руководствовалась внушенной им мыслью, что всех, кого она выдаст, не передадут гестапо, а будут рассматривать как военнопленных. И в заслугу Блайхеру и руководству парижского абвера надо поставить то, что это обещание было выполнено. Те же, кто попал в руки гестапо, погибли.

Теперь они как муж и жена жили в фешенебельном квартале. Кошка передала Блайхеру все наличные средства «Интераллье» — миллионы французских и тысячи швейцарских франков, тысячи английских фунтов.

Наряду с арестованными людьми, документами и кодами немцы захватили также четыре радиопередатчика. Блайхер отправился к шефу парижского абвера полковнику Оскару Рейле и представил план, показавшийся тому на первых порах фантастическим.

— Герр оберст, — сказал Блайхер, — у нас имеются четыре передатчика. Если мы сохраним в тайне аресты, мы сможем начать радиоигру и убедить Лондон в том, что «Интераллье» функционирует, как и раньше. Мы сможем получать сигналы и инструкции из Лондона, все новости об отправке оттуда агентов, а также снабжать их дезинформацией. Иными словами, мы сохраним сеть «Интераллье», но под германским контролем, по крайней мере какое-то время. Кроме того, мы заставим англичан снабжать нас деньгами.

Полковник Рейле согласился. Проблема заключалась в том, чтобы принудить сотрудничать хотя бы нескольких бывших членов «Интераллье». Все поляки, которым предлагали это, только презрительно усмехались в ответ. В Кошке Блайхер был уверен. Ему также удалось перевербовать одного из радистов, Анри Табета. Это было нетрудно: за какой-то промах Арманд приговорил его к смерти (после войны французский суд за сотрудничество с оккупантами тоже приговорил его к смертной казни). Да еще Рене Борни согласилась работать на немцев.

Радиопередатчик был перемещен в дом богатого бизнесмена. Один из офицеров абвера, барон фон Хеффль, стал руководителем этой точки. Несколько офицеров и сержантов составляли его штат. Там же Блайхер разместил Кошку, Рене Борни и Анри Табета и остроумно назвал эту квартиру «кошатником».

Длительного перерыва в радиосвязи между Парижем и Лондоном не произошло, и в Лондоне ничего не заподозрили. Кошка знала все обусловленные тонкости радиопередач, предусмотренные сигналы опасности. Но кодом владела лишь Рене. Они обе теперь сотрудничали с немцами так же добросовестно, как раньше с союзниками.

Как только расположились в «кошатнике», начались передачи на Лондон «Кошка сообщает…». Радиоигра длилась более трех месяцев. В протоколе от 13 июля 1945 года французский следователь записал, что все это время «немецкие разведчики водили за нос хваленую британскую секретную службу».

На первых порах немцы осторожничали: шла обычная информация о передвижении войск, положении на железных дорогах, военных сооружениях. Некоторые сообщения были правдивыми. Пришлось передать, что арестованы несколько членов «Интераллье», в том числе и Арманд, но остальные члены сети на свободе и работа может быть продолжена.

Лондон был также информирован о том, что Кошка теперь возглавила организацию и будет в дальнейшем посылать сигналы под кодовым названием «Виктуар» («Победа»). Лондон проглотил эту наживку и запросил, смогут ли оставшиеся без связи офицеры УСО использовать возможности «Интераллье», на что было дано подтверждение.

Немцы решили не арестовывать мэтра Броля, о котором их информировала Кошка. Они правильно рассчитали, что Броль выведет их на агентов УСО. Кошка встретилась с мэтром Бролем и сообщила ему об аресте Арманда и некоторых других членов «Интераллье». Блайхер приказал ей сделать это, так как знал о связи Броля с секретными службами союзников и хотел избежать каких-либо подозрений, которые могут возникнуть в Лондоне.

Немцы, естественно, следили за Бролем, осуществляя и наружное, и агентурное наблюдение. Блайхеру стало известно, что Броль собирается свести с Кошкой некоторых английских агентов. Среди них был офицер Управления специальных операций и один из руководителей Сопротивления — «Лукас» — Пьер де Вомекур. Он попросил мэтра Броля организовать ему встречу с женщиной, которая, как он полагал, способна вывести его на связь…

Встреча состоялась в кафе «Георг V» на Елисейских Полях. Вомекур сообщил Кошке, что является британским офицером, и спросил, сможет ли она передать в Лондон несколько его сообщений. Кошка, проинструктированная Блайхером, дала согласие. Теперь по радиопередатчику Кошки пошла информация из двух источников…

Выполняя указание Блайхера, Кошка познакомила его с Вомекуром, представив Блайхера одним из руководителей бельгийского Сопротивления, мсье Жаном Кастелем. На встрече Блайхер, сопровождаемый Кошкой, заявил Вомекуру, что в ряды Сопротивления проникло много уголовников, которые, получив в руки оружие, используют его в своих целях, а это может вызвать дополнительные репрессии со стороны немцев. Чтобы избежать этого, надо, мол, на каждого участника Сопротивления завести карточку с фотографией и передать в полицию, где настоящим участникам «свои люди» якобы выдадут новые паспорта на чужие фамилии. Кошка активно поддерживала эту идею, и Вомекур согласился!

Звучит чудовищно! Неужели так наивны были эти люди, герои Сопротивления? Неизвестно, воплотилась ли в жизнь эта преступная идея, так как произошли новые события.

Неожиданно в Париже появляется Сюзанна, и Хуго Блайхер начинает жить «на два дома»: по любви — с Сюзанной и по расчету — с Матильдой. Женщины, конечно, ненавидят друг друга, ревнуют, завидуют. Один из предметов зависти — новая шикарная спортивная машина, на которой Кошка разъезжает по Парижу.

Ревность толкает Кошку на отчаянный шаг. Она решает бежать на неоккупированную территорию Франции, идет за документами к подпольщику Анри Койену и признается ему во всем: и в предательстве, и в любви к Блайхеру.

Койен, человек честный и порядочный, но трусоватый, дает ей совет:

— Немцы относятся к вам хорошо, будьте благоразумны и возвращайтесь к Блайхеру.

Блайхер вычислил Койена, за которым давно следил, перехватил у него Кошку и задержал подпольщика. Взяв с него слово, что он никому не сообщит о признании Кошки, Блайхер вскоре отпустил его. Тот сдержал слово! Во время следствия по делу Кошки 27 июля 1945 года Койен показал: «О том, что мадам Каррэ стала агентом абвера, я в Виши не сообщал…» И Кошке продолжали верить. Блайхер сумел использовать ситуацию. Через Койена он запустил дезинформацию по вопросу, которым очень интересовались англичане: о том, что германские крейсеры «Шарнхорст», «Гнейзенау» и «Принц Евгений» не готовы к выходу в море и для их ремонта потребуется несколько месяцев.

Примирение Кошки с Блайхером было бурным. В благодарность за прощение она выдала ему еще одного подпольщика, Рене Леграна, крупного торговца, который передавал сведения о немецких судах, пытающихся прорвать блокаду. Причем не просто сообщила о нем, а спровоцировала Леграна, симулировав ранение своей правой руки и заставив его лично написать нужные сведения, чего он раньше никогда не делал. Легран был схвачен с поличным.

У Блайхера между тем возникли трудности. Лондон требует все новой информации. Информация есть, но он обязан давать противнику дезинформацию, которая готовится в централизованном порядке в штабе верховного командования. Иначе Блайхера могут обвинить в предательстве. Но на многочисленные запросы Блайхера ответ из штаба не поступает.

Лондон постоянно требует точных сведений о том, как обстоят дела с немецкими крейсерами. По своей инициативе Блайхер уже подсунул «дезу», но что сообщать дальше, он не знает. В любой день радиоигра может провалиться.

Из Лондона поступила радиограмма, что Пьера де Вомекура вызывает руководство. 16 января самолет связи «Лайзендер», должен был забрать Вомекура в деревне Лаас. Блайхер добился разрешения полковника Рейле не препятствовать поездке Лукаса в Лондон, рассчитывая, что офицер УСО в добром свете представит работу «Интераллье» и игра будет продолжена.

В день, назначенный для прилета «Лайзендера», Вомекур, Кошка и «мсье Жан Кастель» отправились на машине в Лаас. Водителем был унтер-офицер абвера, представившийся «мсье Северином, участником бельгийского Сопротивления». Они провели ночь в машине, тесно прижавшись друг к другу, тщетно ожидая посадки самолета, который так и прилетел. Полузамерзшие, они вернулись в Париж. Вомекур продиктовал Кошке сердитое послание в Лондон, требуя объяснений.

В ответе говорилось, что полет не состоялся из-за погодных условий, и за Вомекуром прилетят 30 января. В назначенный день Вомекур, Кошка и «мсье Жан Кастель» вновь направились встречать самолет, снова провели ночь в засыпаемой густым снегом автомашине, но самолет и на этот раз не прилетел.

К этому времени у Вомекура стали возникать сомнения в отношении искренности Кошки и беспокойство, не находится ли он под слежкой. Подозрения переросли в уверенность после случая, который сильно скомпрометировал Кошку в его глазах. Он спросил, сможет ли она добыть фальшивые документы. На другой же день она появилась с впечатляющей коллекцией паспортов и удостоверений, которыми снабдил ее Блайхер. Это был, пожалуй, его единственный просчет.

О своих подозрениях Лукас решил предупредить Лондон. Сообщение он направил через Швейцарию, но оно, как было установлено позже, до Лондона так и не дошло. В создавшихся условиях Вомекуру ничего не оставалось делать, как ждать и удвоить бдительность.

С другой стороны, увеличилась и озабоченность немцев тем, что Лондон может догадываться о фиктивности новой «Интераллье». Доказательством этому служили два случая непоявления «Лайзендера» — возможно, они были вызваны не плохой погодой, а подозрениями Лондона. Немцы не могли исключать и возможность того, что Кошка ведет двойную игру. Тем временем англичане продолжали засыпать «Интераллье» запросами о состоянии крейсеров. И Блайхер, выяснив, что корабли полностью готовы к выходу в море, на свой страх и риск 2 февраля отправил радиограмму: «Кошка сообщает: Шарнхорст Гнейзенау Принц Евгений получили серьезные повреждения результате попадания бомб точка Предположительный срок ремонта из-за трудностей доставки запчастей не менее четырех месяцев точка».

А через несколько дней, в ночь на 12 февраля 1942 года, германская эскадра в полном составе вышла из Бреста и совершила небывалой смелости прорыв через Ла-Манш, куда до этого боялись заходить не только немецкие, но и английские суда. Это был триумф военно-морских сил Германии, не потерявших ни одного судна, и полное фиаско Британского адмиралтейства, захваченного врасплох, допустившего прорыв и потерявшего несколько эсминцев и шестьдесят восемь самолетов.

В своих воспоминаниях Черчилль писал: «В ночь с 11 на 12 февраля крейсеры „Шарнхорст“, „Гнейзенау“ и „Принц Евгений“ вышли из Бреста в море… Мы же в это время посчитали необходимым направить почти все самолеты-торпедоносцы в Египет… В ходе ожесточенных воздушных боев с мощным немецким авиационным прикрытием мы понесли тяжелые потери… Утром 13 февраля все немецкие корабли прибыли в свои порты. Эта новость привела британскую общественность в изумление и недоумение; случившееся было необъяснимо и расценивалось как свидетельство немецкого господства над проливами, что вызвало, естественно, народный гнев…»

Один из авторов немецкого триумфа — Блайхер — не получил даже благодарности.

Как всегда, мировые события переплетаются с сугубо личными. После скандального случая с крейсерами из Англии срочно прибыл парашютист, майор Ричардс, с задачей разобраться в причинах дезинформации. Кошка неуклюже изворачивается, сваливает все на «мсье Жана», который, мол, дал телеграммы, когда она была больна. Она сводит майора с Блайхером, который арестовывает его. Кошка потрясена, поняв, что Блайхер обманул ее. К тому же он на целую ночь уходит к Сюзанне. Этого вынести она уже не может.

Матильда направилась к Вомекуру. Он был не так приветлив, как всегда, и Кошка почувствовала, что он полон подозрений. Лукас засыпал ее вопросами. Она не могла и не хотела отрицать своей вины и призналась во всем…

…Семь лет спустя, давая показания в суде, Пьер де Вомекур сказал: «Когда она во всем призналась мне, я с ней сблизился, чтобы быть во всем уверенным, и знаю, что с той поры она вела честную игру»… Это ведь Франция!

Но удержать в секрете от Блайхера свою связь с Лукасом Кошка не смогла.

— Ты предала меня Койену, я тебя простил. Теперь ты предаешь меня Вомекуру. Я понимаю, что так будет и дальше. Но я не виню тебя. Просто нам надо расстаться. Тебе следует покинуть Францию, и чем быстрее, тем лучше. И в Испании, и в Швейцарии тебе будет небезопасно. Я отправлю тебя в Англию вместе с твоим Вомекуром. Мы обоснуем это тем, что тебе лично нужно прибыть с докладом по вопросу о крейсерах…

В тот же день Блайхер явился к полковнику. Рассудили так: если она честно работает, она выяснит все, что нужно о деятельности Французского отдела и вернется назад, укрепив свои позиции. А если не вернется, тогда игру придется кончать. Все равно, вечно она продолжаться не может. Блайхер активно уговаривал Кошку принять это предложение. Она долго раздумывала. С одной стороны, Лондон может встретить ее без того энтузиазма, на который рассчитывали немцы. С другой стороны, она может положить конец всей этой тягостной игре и снова перейти на другую сторону. На состоявшемся после войны процессе она настаивала на том, что собиралась признаться в своем предательстве и отдаться на милость властей в Лондоне. Перед Вомекуром стояла дилемма — либо прервать все контакты с Кошкой и скорее скрыться, либо принять ситуацию такой, как она есть, и надеяться на то, что немцы помогут им пробраться в Англию. Он выбрал второй путь, понимая, что идет на смертельный риск.

14 февраля 1942 года Блайхер послал сигнал в Лондон, срочно требуя вывезти Лукаса и Кошку, так как гестапо вышло на их след и их жизни находятся в опасности. Лондон ответил, что посылка самолета невозможна, но катер будет направлен. Место встречи подготовил агент УСО Коубурн.

17 февраля произошел обмен сигналами, подтверждающий прибытие катера в ночь на восемнадцатое. Однако первая и вторая попытки отправки окончились неудачей, причем не обошлось и без потерь: в руки немцев попали английский морской офицер и два агента УСО, прибывшие на катере. До конца войны они пробыли в лагерях, а укрывший агентов крестьянин был расстрелян. Немцы захватили и чемодан со шпионским грузом: два радиоприемника, 600 тысяч французских франков, пачку французских и немецких фальшивых документов, несколько коробок с патронами, взрывчатые вещества, пистолеты.

…Когда Матильда вернулась в Париж, дверь в ее бывшую квартиру открыла… Сюзанна. Произошел скандал, Блайхер едва смог успокоить женщин. Для того чтобы доказать Блайхеру, что она еще может пригодиться, Кошка идет на еще одно, последнее, предательство.

Она выдает руководителя группы Сопротивления в Лилле, Майкла Тротобаса, парашютиста, английского капитана, носившего кличку «Сильвестр». Его арестовывают, но так как улик против него нет, выпускают. Блайхер упрекает Кошку в дезинформации. Выйдя из себя, она кричит что представит ему свидетеля, который может подтвердить ее донос. Это — адвокат Броль.

Кошка договорилась с Бролем о встрече в ресторане. За соседним столиком устроился Блайхер. Она положила перед Бролем фотографии Майкла Тротобаса и спросила, знает ли он этого человека.

— Конечно. Это Сильвестр из лилльской группы, которая в вашу честь эмблемой себе взяла голову кошки…

Все это слышал Блайхер. Бролю, заметившему подозрительного человека за соседним столом, удалось бежать и спасти свою жизнь. При попытке нового ареста капитан Майкл Тротобас оказал вооруженное сопротивление и был убит.

На параде после освобождения Франции его группа промаршировала, неся во главе колонны стяг с наименованием группы и эмблему черной кошки.

Несколько дней спустя состоялась последняя попытка бегства Кошки и Лукаса, на этот раз удачная. По дороге из Саутгемптона в Лондон Вомекур доложил о предательстве Кошки сопровождавшему их офицеру. По приезде в Лондон прибывших развели по разным местам.

Кошку сразу арестовывать не стали: теперь уже английская разведка начала с ней игру. Ее арестовали только 29 июня 1942 года, в день тридцатидвухлетия, по обвинению в предательстве капитана Тротобаса и полковника (адвоката по гражданской профессии) Броля и по подозрению в предательстве нескольких членов организации «Интераллье».

В 1945 году Матильда Каррэ была передана французским властям. Следствие длилось почти четыре года. Матильду обвиняли в выдаче тридцати пяти патриотов. 4 января 1949 года Кошка предстала перед судьями. Все они в прошлом были участниками Сопротивления, и приговор суда был предрешен — смертная казнь. Он и был вынесен 8 января. 8 мая 1949 года, в день четвертой годовщины победы, смерть была заменена пожизненным заключением. Еще через шесть лет, по случаю десятилетия победы, Матильда Каррэ была помилована и освобождена. Она уехала в глубокую провинцию, где жила под чужим именем. В 1959 году издала свои мемуары. Умерла Кошка в 1970 году.

Пьер Вомекур в 1942 году снова был выброшен с парашютом во Франции и возглавил группу Сопротивления. Гестапо арестовало его. Следователи на этот раз не церемонились. Пьера избивали, выбили ему передние зубы, а затем до конца войны содержали в тяжелых условиях концлагеря. В 1949 году он выступал свидетелем на процессе Матильды Каррэ. Умер в Париже в 1965 году.

Унтер-офицер Хуго Блайхер не был признан военным преступником, благополучно вернулся на родину, где стал мирным владельцем табачного магазина.

ГОВОРЯЩИЕ КУКЛЫ

Большинство нацистских шпионок происходило из среднего класса — главной опоры национал-социалистов. Но абвер, руководимый адмиралом Канарисом, в котором почти до конца войны доминировали офицеры старой, прусской выучки, предпочитали вербовать женщин-агентов из титулованных и помещичьих семей.

Хотя «аристократические» юнкерские семьи в начале деятельности Гитлера смотрели на него самого свысока, большинство из них поддерживало его ультранационалистическую доктрину. Многие сестры и дочери германских аристократов с энтузиазмом примкнули к нацистам. И немало из них было втянуто в машину абвера. Некоторые участвовали в операции, направленной на подрыв военно-морской мощи Великобритании до вступления в войну Соединенных Штатов.

Гитлер и его генеральный штаб понимали, что, даже если они поставят на колени всю Западную Европу, Англия останется угрозой для нацистского господства. Они понимали и то, что пока Англия будет получать помощь от США и Канады, она не может быть побеждена.

Поэтому на Западе для Гитлера не было более важной проблемы, чем противостояние германских подводных лодок и английского флота в водах Атлантики. Не случайно оно вошло в историю как «Битва за Англию».

За несколько лет до начала войны западное полушарие оказалось объектом проникновения множества шпионов из Германии, а Латинская Америка — базой для создания аванпостов, обеспечивающих действия германских подводных лодок, целью которых во время войны станет изоляция Великобритании от остального мира. В Латинской Америке нацисты могли рассчитывать на поддержку германских националистов, которые во многих случаях происходили из семей немцев, целыми колониями живших в этих странах, но остававшихся верными своему «фатерланду». Многие из этих немцев стали фанатическими приверженцами гитлеризма. Более того, несколько латиноамериканских стран имели фашистские режимы, симпатизирующие идеям, исходившим из Берлина и Рима.

В Аргентине около 78000 немецкоязычных граждан принадлежали к германским «культурным обществам», нацистским клубам, гитлерюгенду и нацистским студенческим организациям. Немцы контролировали аргентинский бизнес. Многие ведущие газеты практически управлялись из германских посольств. Ведущая аргентинская авиакомпания «Аэропосто Аргентина» была ветвью «Люфтганзы», государственной немецкой авиакомпании. Одно из лучших зданий Буэнос-Айреса занимала «Трансоушн Эйдженси». Это агентство было монополистом аргентинского радиовещания, и хотя формально оно действовало как независимая радиокомпания, его работа полностью контролировалась нацистами. Немецким шпионам не было даже необходимости втайне манипулировать радиоаппаратурой — все делалось через «Трансоушн Эйдженси». Через него осуществлялся круглосуточный контакт немецких субмарин в Атлантике с руководством в Берлине. После падения Франции германские шпионы установили прямую радиосвязь с французскими атлантическими и западноафриканскими портами, контролируемыми правительством Виши.

В известной степени Аргентина совместно с небольшими латиноамериканскими странами стала продолжением оси Берлин — Рим. Позже она играла важную связующую роль между Берлином и Токио. Когда военная хунта пришла в Аргентине к власти, ее лидер Фаррель и полковник Перон даже вынашивали идею открыто примкнуть к «Оси» и объявить войну Англии. Однако германские секретные службы наложили вето на эту идею. «Нейтральная» Аргентина была гораздо полезнее в качестве дружественной «мирной» силы, нежели в качестве сомнительного участника войны.

Германский посол в Буэнос-Айресе барон Эдмунд фон Терманн играл в посольстве на вторых ролях после людей, реально управлявших там. Это были Ганс Веземан и Эрих Отто Майнен, руководящие работники германской разведывательной организации, которые сотрудничали с блистательной женщиной, носившей имя Анита Редер-и-Ристель, дочерью адмирала Эриха Редера, главнокомандующего германским Военно-морским флотом.

За несколько лет до войны Анита Редер вышла замуж за авантюриста, одним из многочисленных имен которого было Луиджи Ристель. В то время он имел гражданство Гондураса. Она приехала с ним в Латинскую Америку. В начале войны по обвинению в шпионаже в пользу Германии ее выслали из Гватемалы по требованию Британского посольства, раскрывшего ее делишки.

Хотя Гватемала стала слишком горячей точкой для Аниты, она, перебравшись в Буэнос-Айрес, не снизила своей активности и стала региональным резидентом. В это время доктор Христиан Цинзер руководил разведывательной сетью в Боливии; Ганс Мюллер — в Колумбии; Оскар Хельмут — в Венесуэле. Однажды Анита решила проинспектировать эти точки «шпионской империи» и отправилась в «командировку», сыгравшую роковую роль в дальнейших событиях…

Основная задача Аниты заключалась в получении информации о движении судов союзников. Наряду с этим она готовила базу для осуществления амбициозных планов адмирала Деница, заместителя ее отца. Дениц мечтал парализовать Панамский канал и «наполнить» Карибское море германскими подводными лодками. (Этот план частично удалось реализовать на последней стадии войны.)

Известно, что господство в Атлантике было вырвано из рук немцев дорогой ценой, но мало кто знает, каким образом немецкие шпионы сумели почти беспрепятственно обеспечивать поступление информации, которая чуть было не склонила чашу весов в битве за Атлантику на сторону Германии.

Немецкая разведка знала расписание движения судов, направлявшихся в Англию, и время их выхода из портов на атлантическом побережье.

Англия, несмотря на свою разведывательную сеть, раскинутую по всему миру, была почти бессильна перед лицом этой угрозы. Практически не было никакого контроля за состоянием дел от Магелланова пролива до 49-й параллели. Но кое в чем англичанам повезло. Благодаря нелепому инциденту, вызванному простым почтовым недоразумением, контрразведка союзников вышла на след заговора, который уже унес жизни тысяч людей…

Направленная из США в Аргентину посылка содержала несколько милых кукол и коротенькую записку. Получателя информировали, что вскоре будет выслана еще одна коллекция кукол.

Посылка прибыла из Нью-Йорка и была адресована «сеньоре Иннесе де Молинали», проживающей в Буэнос-Айресе, авенида О'Хиччине, 2565. Посылку возвратили с отметкой: «Адресат выбыл в неизвестном направлении. Вернуть отправителю». Этот маленький случай имел большие последствия. Он произошел вследствие грубой ошибки подчиненных Аниты Редер-и-Ристель, которая и была «сеньорой Молинали». Ее временное отсутствие в Буэнос-Айресе, вызванное желанием проконтролировать резидентуры в других странах, помешало доставке важного послания.

Американская почта пыталась вернуть посылку отправителю. Но так как на упаковке не оказалось его адреса, посылку вскрыли в нью-йоркском бюро невостребованных и безадресных писем. Из вложенной записки было видно, что она была отправлена мисс Мэри Уоллес, 1801 Ист Хай стрит, Спрингфилд, Огайо. Посылку немедленно отправили Уоллес.

Старая дева, мисс Уоллес, была возмущена: она никогда не слышала о сеньоре Молинали. Действительно, с самого раннего детства мисс Уоллес собирает кукол, и теперь у нее замечательная коллекция, насчитывающая более двух сотен самых разнообразных кукол, многие в необычайных костюмах; некоторые умеют ходить или говорить, друг танцуют на крышке музыкального ящика. Но она никогда не продает и тем более не желает экспортировать прекрасных американских кукол в Аргентину. Идет война, и люди должны вести себя соответственно, а не тратить время и деньги, направляя бессмысленные посылки на другой конец света. Все это мисс Уоллес выложила недовольным тоном почтальону, а затем и начальнику почты, который уже и не рад был, что связался со вздорной старухой. Тем более что она попросила проинформировать полицию, что он с удовольствием и сделал.

Когда полиция узнала суть дела, она не нашла ничего необычного в том, что посылка пропутешествовала в Аргентину и обратно. Но обстоятельства, ее сопровождавшие, насторожили начальника, и он отправил дело на рассмотрение ФБР. Там заинтересовались этим делом и поручили расследование специалистам-аналитикам. Они внимательно прочли записку, в которой оказалось несколько интересных фраз. Например: «Мистер Шоу последнее время был сильно болен, но вскоре выйдет на работу, после того как врачи вылечат его», или фраза о некой «Луизе», которая отправилась в дальнюю поездку, или о кукле, изображающей ирландского рыбака с сетью, «которой надо придать новую форму».

Аналитики интуитивно пришли к выводу, что «Мистер Шоу» — крейсер «Шоу», недавно поврежденный в бою; «Луиза» — крейсер «Луисвилль», отправившийся в рейд; а кукла рыбака с сетью — не что иное, как авианосец с противолодочной сетью, недавно направленный в Ирландское море…

…В своей модной лавке на Мэдисон-сквер в Нью-Йорке миссис Вальвали Дикинсон, молодая вдова, чувствовала себя самоуверенно и самодовольно. Над дверью лавки красовалась вывеска: «Куклы — антикварные — иностранные — местные». Торговля, очевидно, приносила неплохой доход. В сейфе миссис Дикинсон лежало 40000 долларов наличными. Кроме того, она владела множеством ювелирных изделий и ценными бумагами. В общей сложности набиралось 100000 долларов.

Миссис Дикинсон считалась крупным авторитетом по куклам. Это были не игрушки, а подлинные произведения искусства. На складе лежали сотни кукол, в том числе сделанных ею собственноручно, а также студентами нью-йоркского колледжа искусств и рукоделия. Здесь были куклы в роскошных одеждах французских королей и королев XVII и XVIII веков с высокими прическами и подлинными золотыми украшениями; леди в кринолинах, с драгоценными камнями; куклы, представлявшие народное искусство Африки и Южной Америки. Японские гейши соседствовали с венгерскими гусарами, испанские гранды — с тирольскими горцами, исполнители танца живота — с ирландскими пастушками.

Это был неплохой бизнес, потому что многие богатые американцы коллекционировали кукол и были готовы платить огромные деньги за шедевры.

Но главная часть состояния миссис Дикинсон образовалась не потому, что она продавала кукол, а потому, что она научила их говорить.

…Закрыв лавку в конце рабочего дня, она спешила в свою квартиру. Сегодня она волновалась: придет Германн или нет? Доставит ли он информацию, которая требуется немедленно? Заботы и беспокойства миссис Дикинсон были не того порядка, как у большинства американских деловых женщин. Те заботы совсем не интересовали ее. И вообще, это были не заботы Вальвали Дикинсон, а Мальвины фон Блюхер, происходившей из рода знаменитого германского фельдмаршала, сражавшегося с Наполеоном при Ватерлоо.

Мальвина была старшим нацистским сотрудником, посланным в Нью-Йорк Анитой Редер-и-Ристель. Она подчинялась буэнос-айресской резидентуре. Именно эта — вторая — жизнь доставляла ей беспокойство и бессонные ночи. Мальвина фон Блюхер, она же миссис Вальвали Дикинсон, работала совместно со своим любовником Германном Вернером. Он выступал под видом швейцарского инструктора по физкультуре и преподавал в школе американских офицеров военно-морского флота. Мальвина и Германн работали в тесном сотрудничестве с Эрнстом Фредериком Лемитцем и Гарри Шпретером, которые готовили воздушный рейд на Стейтен-Айленд (один из районов Нью-Йорка). Немецкие самолеты так никогда и не прилетели, но шпионы совмещали основную работу с наблюдением за судами, отправляющимися из нью-йоркской гавани в Англию.

Самой трудной задачей агентов во время войны является не получение информации, а ее доставка по назначению. Прямая связь оборвана. Тайные радиопередатчики быстро обнаруживаются. Шифрованные письма в нейтральные страны вскоре становятся добычей военной цензуры. Не будет преувеличением сказать, что история разведки — это история кодирования и пересылки информации.

Мальвина фон Блюхер и Анита Редер-и-Ристель заслужили свое место в истории разведки блестящим кодом, которым до них никто не пользовался. Их информация аккуратно и беспрепятственно доставлялась авиапочтой из Нью-Йорка в Буэнос-Айрес (а оттуда по радио — в Берлин)… с помощью кукол и коротких писем, сопровождавших их. Все послания выглядели как деловая корреспонденция, касающаяся торговли куклами. Посылки и письма имели обратные адреса постоянных покупателей миссис Дикинсон. Мальвина рассчитывала, что если по какой-либо причине посылка будет возвращена, то она попадет к лицу известному как коллекционер кукол, а тот вернет ее Мальвине, которая просто извинилась бы за ошибку клерка, перепутавшего адрес.

Было чистой случайностью, что мисс Уоллес взволновалась получением посылки, в которой она ничего не смогла понять, и подняла шум. До этого Мальвина фон Блюхер неоднократно использовала обратный адрес мисс Уоллес.

Однажды в посылке было четыре куклы, изображавших Сталина, Рузвельта, Черчилля и персидского воина. Это было накануне Тегеранской конференции, которая готовилась в большом секрете. Нацистские спецслужбы имели сведения о намерении лидеров трех держав встретиться. Собственно говоря, об этом знали во всем мире. Но никому не было известно, где произойдет эта встреча. Немецкая разведка узнала, что встреча должна произойти в Тегеране, и организовала попытку покушения на ее участников. Есть основание полагать, что первое известие о месте конференции немцы получили именно в посылке Миссис Дикинсон.

Когда в Спрингфилде мисс Уоллес навестили агенты ФБР, она еще больше возмутилась: она испытывала негодование, что из-за каких-то пустяков вмешиваются в ее любимое хобби. Она кричала, что ничего не знает ни о каком мистере Шоу, никогда не слышала о женщине, которую зовут Луиза, и никогда не интересовалась ирландскими рыбаками. Что вся эта история — какой-то бред, нонсенс!

Откровенно говоря, вначале агенты ФБР заподозрили мисс Уоллес в причастности к шпионажу. Но когда она упомянула, что некоторых кукол покупала в Нью-Йорке у «великого мастера» и эксперта по куклам, их внимание переключилось на миссис Дикинсон. Ее лавку взяли под наблюдение. Почту и посылки Мальвины начали проверять сразу, как только они попадали в почтовое отделение. Странные новые посетители зачастили в лавку. Они наводили подробные справки о куклах, но никогда не покупали их; не видели разницы между дешевой пластмассовой поделкой и подлинным произведением искусства.

Мальвина была озадачена. Но она была педантичным и дисциплинированным немецким агентом. Ее задачей была отправка в Буэнос-Айрес информации, которую Германн и другие агенты доставляли ей. И продолжала свое дело.

К этому времени директор ФБР Эдгар Гувер отдал распоряжение, распространенное на всю страну: «Задерживайте все письма, где упоминаются куклы». В результате штаб-квартира контрразведки оказалась заваленной кучами безобидной корреспонденции. Письма от маленьких девочек к их любимым бабушкам и тетям, письма от любящих бабушек и тетушек к своим внучкам и племянницам. В дополнение — огромное количество деловых писем компаний, производящих кукол или торгующих ими. И, конечно, письма молодых людей, которые пишут друг другу о своих «куколках», или влюбленных, называющих «куколкой» свою любимую.

Однако среди десятков тысяч писем с упоминанием кукол и посылок, в которых они пересылались, оказались и те, которые Мальвина отправляла не из Нью-Йорка. Хотя Мальвина и не знала того, о чем мы рассказали выше, но она начала паниковать, так как чувствовала, что находится под наблюдением.

Она решила, что должна встретиться с одним из руководителей германской разведывательной сети, который жил в Кливленде. Мальвина была проинструктирована, что должна искать встречи с ним лишь в случае крайней необходимости. Когда она приехала в Кливленд, то к своему ужасу узнала, что человек, к которому она приехала, уехал в Калифорнию. Она направилась вслед за ним. Во время своего путешествия чуть ли не с каждой станции отправляла SOS-письма во все предусмотренные на этот случай адреса. Она всегда употребляла «кукольный язык», и все ее письма были перехвачены.

Опытная и изощренная в делах Мальвина, за годы, проведенные в обстановке спокойствия и безнаказанности, утратила свои разведывательные навыки. Внезапно обнаружив, что является объектом слежки, Мальвина растерялась и запаниковала. Вместо того чтобы прекратить всякую деятельность и «залечь на дно», она впала в истерику.

Сеть, раскинутая Гувером, сжималась. Контакты Мальвины оказались раскрытыми, «кукольный язык» расшифрован, связи с соучастниками разорваны. Она вернулась в Нью-Йорк растерянная и напуганная. Ее последней ошибкой была попытка спасти нажитое богатство. Когда она появилась в своей лавке на Мэдисон-сквер, ее помощник, Альва, на которого она оставила дело, исчез. Вместо него за прилавком оказалась незнакомая женщина. Два задумчивых мужчины в шляпах сидели в ее офисе…

Вначале агент подвел ее к сейфу и изъял оттуда 40000 долларов и драгоценности. Затем ее доставили к Гуверу.

В штаб-квартире ФБР Мальвина сразу во всем призналась. В попытке спасти свои деньги она назвала имена всех своих сообщников. К разочарованию Мальвины, ее обвинили… в уклонении от уплаты налогов. Министерство финансов предъявило иск на сумму, практически совпадающую с изъятой у нее наличностью и драгоценностями. В суд она была доставлена после шести месяцев пребывания в женской тюрьме. Имидж «великого мастера» она потеряла и выглядела как типичная немецкая домохозяйка. За время нахождения в тюрьме она поправилась на 25 фунтов. Лемитц и Гарри Шпретер к этому времени уже были осуждены. Каждый «заработал» десятилетнее заключение в тюрьме Алькатрас. Во время суда над ними районный прокурор зачитал несколько расшифрованных писем, написанных «кукольным языком».

— Куклы болтали слишком много, и мы научились понимать их, — пошутил прокурор.

Он продолжил свое выступление переводом письма, сопровождающего посылку из Бостона с 31 куклой; 27 из них были в ирландских костюмах, одна изображала вождя индейского племени, две — английских воинов и одна — норвежского лыжника.

Прокурор расшифровал язык этой посылки:

— Крейсер «Президент Гардинг» должен сопроводить конвой 27 судов, направляющихся в Ирландию с двумя английскими крейсерами и норвежским транспортом «Лепель». Дата посылки, судя по всему, должна быть 13 или 14 апреля. Другими словами, это была дата намеченного отплытия конвоя.

Мальвина кивнула. Она призналась во всем. К тому же у нее не было оснований бояться за себя: она была лишь свидетельницей. Она не имела намерения навредить Америке или Британии.

Судья холодно принял признание Мальвины, потому что в результате ее деятельности было торпедировано немало судов и были потеряны тысячи жизней.

Всхлипывая и сморкаясь, спрашивая, получит ли она обратно свои деньги и ценности, Мальвина покинула место свидетеля. Она стала худшим образцом женщины-разведчицы — легко впадала в панику, предала всех своих товарищей, думала только о спасении себя и своих денег. Она была умной, но оказалась слабой перед лицом опасности. Она была очень плохим шпионом. Но все же добилась многого. Триумфальные рейды германских подводных лодок были успешными во многом благодаря ее усилиям.

Нет смысла жалеть Мальвину. Вместо электрического стула по законам военного времени она получила всего лишь десять лет тюрьмы.

ПЁРЛ-ХАРБОР

Еще в 80-х годах XIX века японцы поняли, что, для того чтобы стать хозяевами Тихого океана, им придется когда-нибудь столкнуться с Америкой. Поэтому еще задолго до окончания XIX века они насадили в Гонолулу своих шпионов, которые направляли в Токио еженедельные донесения об американских оборонительных сооружениях и американской активности. Не меньше внимания уделялось и Филиппинам после захвата их американцами в результате испано-американской войны 1898 года.

Особенно серьезно шпионской деятельностью против Соединенных Штатов японцы начали заниматься с 1927 года. Они развернули ее в районах, представляющих интерес для американцев и англичан: на Филиппинах, в Гонконге, Сингапуре, Малайе, Голландской Восточной Индии, Французском Индокитае и Сиаме.

В 1938 году федеральный суд предъявил обвинение 18 германским агентам. При этом было установлено, что в Америке японская и немецкая секретные службы сотрудничают. Опасаясь международных осложнений, госдепартамент запретил предавать это дело гласности. В июне 1939 года, в ответ на непрерывно поступающие сообщения об активной деятельности японских и нацистских шпионов в Панаме, на Гавайях и Филиппинах, президент Рузвельт сделал официальное заявление, что все дела, связанные со шпионажем, передаются в ведение Федерального бюро расследований, внешней разведки и военно-морской разведки.

Еще в декабре 1935 года Япония аннулировала Вашингтонский договор, установивший соотношение военно-морских сил США, Англии и Японии как 5:5:3. Год спустя Япония подписала антикоминтерновский пакт с Германией и Италией. В сентябре 1940 года в Берлине был заключен военный союз между Германией, Японией и Италией (так называемый Тройственный пакт).

С этого времени Япония практически уже начала войну на Тихом океане, заключив соглашение с правительством Виши о размещении японских войск в Индокитае для ведения военных действий против Китая, спровоцировав франко-сиамскую войну и вмешавшись в нее.

2 июля 1941 года можно считать днем начала осуществления японских планов захвата всей Юго-Восточной Азии и Тихого океана. Несмотря на то что это могло привести к войне с США и Англией, Япония захватила Индокитай.

О предстоящем вторжении японцев в Индокитай американцы узнали заблаговременно. Еще в 1921 году они вскрыли дипломатические шифры Японии. Правда, затем дешифровальная служба США на какое-то время приостановила свою работу, когда в 1929 году госсекретарь США Симпсон прекратил ее финансирование.

Но уже в 1930 году в американской армии была создана собственная Армейская дешифровальная служба. Начался поединок между японскими шифровальщиками и американскими дешифровальщиками. В 1934 году ВМС Японии закупила партию немецких коммерческих шифраторов, на основе которых была создана самая секретная японская шифросистема. Но помимо нее существовали и другие. Ими пользовались военное и военно-морское министерства, МИД; причем только в МИДе было четыре шифросистемы, которые использовались в зависимости от степени секретности передаваемых сообщений.

Однако осенью 1940 года специалисты Армейской дешифровальной службы реконструировали самую стойкую японскую шифромашину и изготовили несколько ее копий, одну из которых передали англичанам. Американцы стали читать наиболее важную шифрованную переписку японцев легче, чем некоторые менее секретные сообщения, передаваемые менее сложными шифрами.

Самую сложную японскую систему американцы назвали «пурпурной»: именно по ней отправлялись наиболее важные телеграммы. Одна из таких телеграмм касалась японских планов захвата Индокитая и была перехвачена и расшифрована американской дешифровальной службой.

Узнав о намерениях Японии, правительство США немедленно заморозило все японские активы. Точно так же поступили Канада и Англия. Голландия ввела систему лицензий. И хотя Япония оказалась отрезанной от всех важных для нее источников импорта военных материалов, она приступила к осуществлению своих планов и захватила Индокитай.

Действиям вооруженных сил Японии сопутствовала активная разведывательная деятельность. Шпионы, имеющие самые разные звания на действительной службе в военно-морских силах Японии — от лейтенанта до капитана первого ранга, наводнили западные районы США и Центральной Америки. Повара, дантисты, парикмахеры, коммивояжеры, фермеры, рыбаки, студенты, должностные лица многочисленных японских консульств собирали по крупицам и передавали иногда пустяковую, а иногда и ценную информацию, из которой специалисты в Токио создавали целостную картину положения в стране будущего противника. Целая армия шпионов готовила Центральную Америку к тому часу, когда флотилия японских судов войдет в Калифорнийский залив и создаст в Мексике, Коста-Рике и Никарагуа базы, откуда Япония начнет завоевание Соединенных Штатов.

На территории США другие агенты великого императора занимались подготовкой того дня, когда его армии вторгнутся в эту страну. По существу, все японцы, проживающие вдоль тихоокеанского побережья США от Сиэтла до Сан-Диего, работали на японскую разведку. Япония имела в США несколько резидентур: легальных в посольстве и консульствах и нелегальных под разными крышами.

Одним из резидентов был доктор Такаси Фурусава, окончивший Стэнфордский университет, президент Южно-Калифорнийского общее врачей-японцев, президент рыболовного клуба Южной Калифорнии Приехав в 1930 году в Лос-Анджелес, Фурусава снял дом на Уэллерстрит, 17/2 и открыл частную лечебницу, куда мог обратиться любой больной. Однако ни один пациент, ни американец, ни японец, не был принят в нее на стационарное лечение. Лечебницу посещали только японцы, приезжающие из отдаленных районов США. Оставались на два-три дня и, «вылечившись», они уезжали, направляясь сразу в порт, чтобы попасть на японский пароход, отплывающий в Японию. Супруга доктора, госпожа Фурусава, вела активный образ жизни, была одной из основательниц лос-анджелесского отделения женского патриотического общества Японии, правление которого находилось в официальной резиденции японского консула.

Внимание американской контрразведки Фурусава привлек в тот день, когда на одной из лос-анджелесских улиц был насмерть сбит машиной японский студент Тории. Студент оказался капитаном 3-го ранга японского ВМФ. Но не это вызвало интерес спецслужб. Почему бы военному моряку не изучать английский язык? Но при нем был портфель, и, узнав о гибели Тории, Фурусава позвонил в полицию и прежде всего поинтересовался, где находится портфель и как с ним собираются поступить. Успокоился он, лишь узнав, что портфель отдадут консулу. За Фурусавой и его домом было установлено наблюдение. Оно позволило установить наличие связи между японскими и немецкими агентами на Восточном и Западном побережьях. Одним из таких агентов оказался немецкий граф Германн фон Кейтль. В поле зрения ФБР он попал, когда навестил клинику Фурусавы. За ним было установлено тщательное наблюдение. Обнаружилось, что за время его пребывания в клинике ее посетили странные пациенты — японские атташе из Лос-Анджелеса, Сан-Франциско, Сиэтла и Портленда, мест, имеющих важное значение для военно-морского флота США. Когда фон Кейтль вернулся в Нью-Йорк, наблюдение за ним продолжили и установили, что именно он обеспечивает связь между японскими и немецкими агентами.

Связь существовала и на дипломатическом уровне. Именно она чуть было не нарушила всю дешифровальную службу США. Случилось это так. Советник германского посольства в Вашингтоне сообщил в МИД Германии о том, что госдепартамент США владеет ключом к японской шифросистеме. Германский МИД информировал об этом японского посла в Германии Осима, а тот, в свою очередь, 3 мая 1944 года передал это сообщение в Токио. Из Токио вся эта информация вернулась в Вашингтон, но уже в виде телеграммы в адрес японского посла Намура. Эта телеграмма и его ответ, что «некоторые наши шифры, хотя точно и неизвестно, какие именно», были перехвачены и дешифрованы Армейской дешифровальной службой США. Руководство забило тревогу: теперь японцы наверняка сменят шифры, и это как раз тогда, когда назревают опасные события! Однако произошло невероятное! Японцы не поверили слухам о вскрытии американцами их самых стойких шифров!

Американцы, конечно же, предприняли меры по ограничению круга лиц, имеющих право знакомиться с дешифрованной перепиской японцев. Но оставалась еще одна существенная проблема: своевременность ознакомления с содержанием расшифрованных радиограмм тех лиц, кого это касалось. А то ведь что получалось: начальникам штабов родов войск, не говоря уже о военном министре и президенте, телеграммы доставлялись в разное время, и зачастую они не могли обсудить друг с другом содержащиеся в них сведения. Это, как мы увидим позже, также сыграло свою роль в трагедии Пёрл-Харбора.

К осени 1941 года сложилась обстановка, когда руководство страны чуть ли не ежедневно требовало информацию от дешифровальщиков. Именно эта информация заставила принять решение о создании командования вооруженными силами США на Дальнем Востоке. Оно было принято под влиянием телеграмм, в которых Германия в начале предлагала Японии напасть на английские колониальные владения в, и тем самым втянуть США в войну на Дальнем Востоке.

Японская агентура активизировала свою работу, в том числе и вербовку американских военнослужащих и моряков. ФБР разоблачило многих из них, в том числе капитана 3-го ранга Фарнсуорта, военно-морского писаря Томпсона и других. Среди японских агентов оказался и бывший камердинер Чарли Чаплина Коно. Именно он в марте 1941 завербовал известного американского артиста Мюзик-холла Али Блэйка. О вербовке Блэйк сразу же доложил в военно-морскую разведку и в дальнейшем действовал по ее указаниям. Он сказал Коно, что намерен вернуться в военно-морской флот, где когда-то служил. Коно горячо поддержал это намерение, особенно когда услышал, что Блэйк собирается идти служить на флагманский корабль «Пенсильвания», который находился на Гавайях и стоял в гавани Пёрл-Харбор. С того момента, когда Блэйк «согласился» работать на японцев, они не оставляли его без присмотра. Более того, к слежке присоединились и немцы. Его неотступно сопровождали и на пути в Гонолулу, и когда он прибыл туда. Там Блэйк «завербовал» своего друга Кемпбелла (тоже агента военно-морской разведки), и они стали поставлять японцам составленную разведкой дезинформацию.

В конце концов Блэйку удалось ускользнуть от наблюдавших за ним японцев и немцев (по данным военно-морской разведки, те хотели «убрать» его после выполнения задания). Удивительно, что японцев горячо интересовала пустяковая информация, точнее, дезинформация, которую передавал им Блэйк. Напрашивается вопрос: не было ли все это отвлекающим мероприятием японской разведки. В этом деле удивляло и другое: почему оно не было доведено до логического конца и не завершилось поимкой шпионов с поличным. Скорее всего сказались разобщенность и взаимная неприязнь сотрудников военно-морской разведки и ФБР.

Из всех дел о японском шпионаже, реализованных ФБР накануне и после 7 декабря 1941 года, можно сделать вывод, что была схвачена только вершина айсберга, составлявшего японскую разведывательную деятельность в США. Ведь ни ФБР, ни другим американским спецслужбам не удалось разоблачить даже тех, кого считают главными виновниками катастрофы, постигшей американский флот в Пёрл-Харборе. Это была семья немцев, работавшая на японскую и на германскую разведки и проживавшая Гавайских островах, точнее, в непосредственной близости от главной стоянки американского флота на Тихом океане. В предвоенные годы японская разведка испытывала большую нужду в «белых» шпионах, которых можно было бы внедрить в те страны, где азиаты могли вызвать подозрение.

15 августа 1935 года в Гонолулу высадилась семья доктора Бернарда Юлиуса Отто Куэна: сам доктор Куэн, его жена Фридель, их сынишка Ханс Иоахим и дочь фрау Куэн от первого брака, восемнадцатилетняя красавица Рут (сестра адъютанта доктора Геббельса, гитлеровского министра пропаганды). Она, собственно говоря, и была виновницей того, что Куэны оказались заброшенными в такую даль — жена Геббельса не потерпела присутствия в Берлине молодой и красивой любовницы своего любвеобильного супруга. По обоюдному согласию немецкой и японской разведок семья Куэнов отправилась выполнять задание фюрера и императора.

Доктор Куэн занимался этнографическими исследованиями, а Рут открыла в Пёрл-Харборе салон красоты для жен офицеров Тихоокеанского флота США. Как известно, подобные салоны — лучшее место для сбора сведений, интересующих разведку. В этой семейке шпионили все, даже подросший к 1941 году Ханс Иоахим, часто бывавший на кораблях и приносивший оттуда много интересной информации.

Рут Куэн изобрела систему сигнализации в японское консульство и на суда японского флота. 2 декабря 1941 года Рут и ее отец впервые опробовали новую систему. В этот день консул Окуда получил от них точную информацию о количестве, планах и расположении судов в гавани Пёрл-Харбор. На следующее утро генеральный консул, резидент японской разведки Нагоа Кита, по коротковолновому передатчику сообщил эту информацию в штаб-квартиру японской военно-морской разведки.

Теперь время исчислялось часами. Рут и Бернард Куэны знали точную дату нападения на Пёрл-Харбор. Судьба американского флота была в их руках.

Японский флот выступил из залива Танкан (Курильские острова) 26 ноября 1941 года и взял курс на Гавайи. Окончательное решение о начале войны на Тихом океане против США, Англии и Голландии было принято японскими правящими кругами 1 декабря 1941 года. 2 декабря японское главное командование отдало приказ военно-морскому флоту быть готовым атаковать Пёрл-Харбор.

3 декабря Армейская дешифровальная служба дешифровала телеграмму из Токио в адреса японских дипломатических и консульских представительств в Вашингтоне, Гонолулу, Лондоне, Маниле, Сингапуре и Гонконге. Им предписывалось приступить к уничтожению шифров, что было явным признаком: начало войны — дело ближайшего времени. Однако американское правительство не придало значения этому факту. Почему? Судить не нам.

Существуют самые разные версии причин неготовности США к войне, вплоть до того, что Рузвельт, мол, знал о планах японцев, но никак не реагировал на них: ему надо было «встряхнуть» американский народ, чтобы тот с энтузиазмом вступил в войну. (Кстати, события 11 сентября 2001 года подтвердили, что всплеск патриотизма у американцев возникает после позорных и обидных поражений.) Известно лишь, что американские военно-морские силы и армия не были готовы к отражению нападения на Гавайи: система воздушного оповещения армии не работала; ни армия, ни флот не вели постоянной разведки; зенитные и прибрежные батареи не были укомплектованы личным составом, и ни одна из них не была обеспечена боеприпасами.

В ночь на 7 декабря 1941 года радиостанция ВМС США перехватила шифротелеграмму, которая в течение 9 минут передавалась по дипломатической линии радиосвязи Токио — Вашингтон. Она предназначалась японскому посольству в США и была закодирована самым сложным «пурпурным» кодом.

К 5 часам утра по вашингтонскому времени, в воскресенье 7 декабря, американским криптографам удалось расшифровать телеграмму, которая гласила: «Послу следует вручить наш ответ правительству США (если возможно, государственному секретарю) в 01.00 (имелось в виду в 13 часов) 7 декабря по вашему времени». «Ответ», о котором говорилось в телеграмме, передавался из Токио в Вашингтон в течение предыдущих 18 часов, был на английском языке, и его последнее предложение звучало так: «Японское правительство должно с сожалением уведомить американское правительство, что ввиду позиции, занятой последним, правительство Японии не может не считать, что никакой возможности достигнуть соглашения путем переговоров не имеется».

К 9 часам утра «ответ» был полностью расшифрован и отпечатан в 14 экземплярах, что тоже заняло определенное время. Дополнительная же телеграмма (о времени вручения ноты с «ответом»), хотя и была зашифрована, но еще не была переведена.

В 9.30 утра специалист в области японского языка капитан-лейтенант Элвин Крамер, выехал в Белый дом к министру ВМС Ноксу, у которого на 10.00 была назначена встреча в здании госдепартамента с госсекретарем Хэллом и военным министром Стимпсоном для обсуждения состояния зашедших в тупик американо-японских переговоров. Но ни военным, ни дипломатам не было известно, когда японцы заявят об этом официально. Крамер передал лишь окончание ноты и вернулся на свое рабочее место, получил переведенный ответ дополнительной телеграммы и вновь помчался в госдепартамент.

Когда начальник штаба сухопутных войск США генерал Маршалл в 11.30 утра прибыл в здание военного министерства, его ожидала кипа бумаг, но самой верхней из них была японская дипломатическая нота, а под ней — телеграмма о времени ее вручения. Внимательно ознакомившись с ними, генерал понял опасность складывающейся ситуации и составил текст предупреждения для регионального командования американскими вооруженными силами, который гласил: «Сегодня в час по восточному стандартному времени японцы вручат нам кое-что, похожее на ультиматум. Им также приказано уничтожить все шифромашины. Нам точно неизвестно, что нас ожидает в ближайшее время, но мы должны быть в состоянии готовности».

Почему же при такой добросовестной и квалифицированной работе американских дешифровальных служб оказалась возможной катастрофа в Пёрл-Харборе? Отбросим тезис о традиционном недоверии власть предержащих к докладам разведки — ведь здесь были не сомнительные донесения сомнительных агентов, а вполне четкие, адекватные перехваченные документы потенциального противника. Может быть, именно обилие этих документов, в частности, отражающих интерес японцев к передвижениям боевых кораблей США в районе Пёрл-Харбора наряду с передвижениями в зоне Панамского канала и во всех портах, притупило остроту внимания должностных лиц, анализирующих их. Кроме того, японцы были достаточно осторожны и ни разу не упомянули о предстоящем нападении именно на Пёрл-Харбор.

Итак, предвоенная битва разведок на этом заканчивалась, уступив место битвам флотов и армий.

Что же происходило в это время за много тысяч километров и за шесть часовых поясов к западу от Вашингтона, в центре Тихого океана?

В 7 часов 02 минуты утра по местному времени два молодых американских солдата, обслуживающих радиолокационную станцию на острове Саху, заметили на экране радиолокатора сигналы, указывающие на приближение большой группы самолетов, которые находились на расстоянии около 200 километров и летели по направлению к острову. Проверили аппаратуру — она оказалась в порядке. Тогда позвонили в информационный центр. Сначала никто не отвечал, потом трубку взял лейтенант, который посоветовал не проявлять беспокойства, так как это, видимо, американские самолеты, летящие из США.

Еще до этого, в 6 часов 30 минут, американский миноносец «Уорд» заметил небольшую подводную лодку в запретной зоне в районе Пёрл-Харбора. Он обстрелял ее и забросал глубинными бомбами, о чем в 6 часов 53 минуты была сделана запись в вахтенном журнале. На базу было послано предупреждение. Но никаких мер предосторожности принято не было. Защищающая гавань противоторпедная сеть не была закрыта, и в гавань проникли две японские подводные лодки. Одна из них, между прочим, имела задание вывезти семейство Куэнов.

В 7 часов 55 минут Рут, наблюдавшая за небом в морской бинокль, толкнула отца: «Папа, вот они, они здесь!»

Атакующие воздушные силы японцев обрушились на бухту Пёрл-Харбор, где стояли 7 из 8 линкоров, свыше 80 крейсеров, миноносцев, минных заградителей, тральщиков и других кораблей Тихоокеанского флота Соединенных Штатов. Японцы совершили восемь заходов на стоящие в гавани корабли. Налет продолжался до 8 часов 25 минут.

Наступило затишье до 8 часов 40 минут, после чего начался налет пикирующих бомбардировщиков на порт и аэродромы, которые были полностью разрушены. В 9 часов 45 минут налет прекратился, и японские самолеты скрылись.

Все линейные корабли и большая часть других кораблей американского флота были потоплены или выведены из строя. Погибли почти 2500 человек, около 1000 пропали без вести и около 1500 были ранены.

Всего за 1 час 45 минут американская военная мощь на Тихом океане рухнула. На протяжении почти всего налета Рут Куэн наблюдала в бинокль за результатами нападения, а отец передавал световыми сигналами ее данные. Но в самый разгар их работы в дом ворвались три американских офицера, случайно заметившие световые сигналы. Семья Куэнов была арестована, и все взрослые члены этой семьи впоследствии предстали перед судом. Каждый брал вину на себя. Отец был приговорен к смертной казни, замененной пожизненным заключением. В 1952 году он был освобожден и уехал в Аргентину. Мать и дочь были оправданы за недостаточностью улик и интернированы до конца войны. По данным на 1960 год, Рут Куэн под другой фамилией жила в Германии и работала учительницей.

Широкомасштабная разведывательная операция японцев в полной мере удалась в Пёрл-Харборе, а также в Голландской Восточной Индии, на Тихоокеанских островах, в Сингапуре, Малайе, Бирме.

Что касается территории собственно США, то там японцы успеха не имели. После начала войны все граждане японской национальности были интернированы вплоть до ее окончания.

ПОРАЖЕНИЕ ЯПОНЦЕВ У ОСТРОВА МИДУЭЙ

Практически вся первая половина 1942 года прошла при полном преимуществе японского флота на Тихоокеанском театре военных действий. Судите сами. 19 февраля они атаковали и захватили остров Тимор, прервав сообщение между Австралией и Голландской Индией; 27 февраля и 1 марта потопили два голландских крейсера и эсминец, четыре английских эсминца и тяжелый крейсер, американский и австралийский крейсеры. Через несколько дней в районе острова Ява японцы уничтожили еще два эсминца, две канонерки и военно-морской танкер. Потери японцев — один поврежденный эсминец. В начале марта 1942 года японцы оккупировали Индонезию, а вскоре и Бирму, захватили многочисленные острова на Тихом океане.

Японская авиация повсюду либо вытеснила, либо уничтожила авиацию союзников. Цели, поставленные Японией на первом этапе войны были достигнуты быстро и с весьма малыми потерями.

Больших успехов достигли японцы и в борьбе с торговым флотом противника. Только у западного побережья Индии в этот период было уничтожено значительное число судов общим водоизмещением 140 тысяч тонн.

Со вступлением в командование Тихоокеанским флотом США адмирала Ч.У. Нимица американцы начали огрызаться: они совершили не только нападения авианосцев на японские опорные пункты в южных морях Тихого океана, но и воздушные налеты на Токио.

Японцы были уверены, что американские бомбардировщики, появившиеся над их столицей, поднялись с аэродрома острова Мидуэй, поэтому они поставили себе задачу: как можно быстрее овладеть этим островом. Поскольку неожиданных ударов по Японии можно было ожидать со стороны Алеутских островов, было решено занять и эти острова. Наконец, японцы приняли решение о захвате Порт-Морсби, который расположен на южном побережье Новой Гвинеи. Этот порт должен был стать их основным опорным пунктом для борьбы с Австралией.

Таким образом, в свои далеко идущие планы японцы включали захват острова Мидуэй, Алеутских островов и Порт-Морсби, а в последующем — Новой Каледонии и островов Фиджи и Самоа.

Для того чтобы отвлечь внимание американцев от планируемой ими высадки десанта на остров Мидуэй, японцы провели целый рад операций: японские самолеты атаковали гавань Датч-Харбор в восточной части Алеутских островов, а японские десантники были высажены на островах Атту и Кыска в западной части Алеут; подводные лодки совершили нападение на Сидней (Австралия) и Диего-Суаре (остров Мадагаскар).

Поэтому, когда американцы 20 мая 1942 года перехватили оперативный приказ главнокомандующего японским объединенным флотом адмирала И. Ямамото с подробным изложением тактических приемов при нападении на некую цель, они не знали, о какой именно цели идет речь. Длина шифровки указывала на ее важность. Американские криптографы расшифровали девять десятых телеграммы, но целую неделю не могли разобраться с оставшейся одной десятой, а именно она содержала самое главное — информацию о том, какой же остров японцы собираются атаковать. Не были определены также дата и время начала операции. От точности расшифровки зависел ход дальнейших операций на Тихом океане да и само существование Тихоокеанского флота США. Озабоченное высшее военное руководство страны, видя, что криптографы зашли в тупик, поручили выяснение этого вопроса также военно-морской разведке и Управлению стратегических служб.

Однако криптографы не дремали. Начальник Подразделения технического шпионажа (ПТШ) США Джозеф Рошфор решил перехитрить японцев. Он понимал, что одним из наиболее вероятных объектов их нападения может стать остров Мидуэй, поэтому обратил на него самое серьезное внимание. Рошфор составил донесение, в котором гарнизон Мидуэя сообщал, что его установка для опреснения воды якобы вышла из строя. Донесение было передано открытым текстом в расчете на то, что японцы прочтут его. И действительно, через пару дней среди расшифрованных японских телеграмм удалось на одну, в которой говорилось: «Гарнизон AF испытывает недостаток воды». Так было раскрыто кодовое слово, которым японцы именовали Мидуэй. Именно эти две буквы повторялись в приказе Ямамото несколько раз.

Теперь надо было выяснить дату и время нападения.

Штаб адмирала Нимица выдвинул предположение, что нападение должно произойти 3 июня. Криптоаналитики сначала не поддержали предположение, но в ходе дальнейшей дешифровки приказа Ямамото оказалось, что адмирал Нимиц прав. И хотя с 1 июня японцы изменили свой код, уже ничто не могло изменить хода событий. Гарнизон острова Мидуэй был серьезно усилен и располагал теперь 27 истребителями и 68 бомбардировщиками; кроме того, здесь находились 37 летающих лодок, предназначенных в основном для ведения разведки, но пригодных к использованию в качестве бомбардировщиков или торпедоносцев. В состав двух американских эскадр, посланных к острову, входили 3 авианосца, 8 крейсеров и 15 эсминцев.

3 июня 1942 года летающие лодки, базирующиеся на острове Мидуэй, обнаружили приближающуюся японскую эскадру. Они пытались атаковать японцев, но безуспешно. Утром 4 июня 108 самолетов, поднятых с японских авианосцев, совершили налет на остров. При этом 35 машин было сбито американцами. Это явилось завязкой сражения.

Сначала военное счастье было на стороне японцев. В ходе воздушных налетов американских бомбардировщиков ни одному из них не удалось достичь прямого попадания, причем из 42 самолетов назад вернулось только 6. Но затем американцы потопили один за другим четыре японских авианосца («Сориу», «Кага», «Акаги», «Хирид»), а сами потеряли только один («Йорктаун»).

В ночь на 5 июня Ямамото, линкоры которого не сделали ни одно выстрела, приказывает своему флоту повернуть назад. Но американцам удается потопить еще один тяжелый крейсер («Микума»).

Американские историографы считают сражение у острова Мидуэй не только решающим в ходе войны на Тихом океане, но и вообще поворотным пунктом Второй мировой войны. Это утверждение проникло и на страницы учебника истории для российских школьников, где Сталинградская и Курская битвы упоминаются только между прочим. Вряд ли можно принять всерьез это утверждение, хотя надо отдать должное героизму и умению американских моряков и летчиков. И, конечно, признать заслуги радиоразведки. Адмирал Нимиц в своих воспоминаниях писал: «Мидуэй был в основном победой радиоразведки. Пытаясь нанести удар внезапно, японцы сами попали под внезапный удар».

Германский адмирал флота Вильгельм Маршалл тоже отдал должное криптоаналитикам США: «Благодаря хорошо налаженной радиоразведке американцы сумели разгадать, где японцы нанесут свой главный удар».

Что касается японского адмирала Ямамото, который хвастал, что будет диктовать американцам условия мира в Белом доме, то он тоже пал жертвой радиоразведки. 18 апреля 1943 года Ямамото вылетел в инспекторскую поездку по японским базам на Тихом океане. Американская радиоразведка перехватила и расшифровала телеграммы о времени и маршруте его следования. В тот же день самолет с адмиралом был сбит американским истребителем.

Чтобы не расшифровать источники информации, американцы категорически отрицали участие в ликвидации Ямамото. Его гибель была объяснена обычной авиакатастрофой, и правда об этом стала известна лишь много лет спустя после войны.

ТЕГЕРАНСКАЯ АКЦИЯ

Речь здесь пойдет об операциях двух разведок — немецкой и советской, действовавшей в контакте с английской.

Накануне и в первый период Второй мировой войны гитлеровская Германия превратила Иран в плацдарм враждебных действий против СССР и Англии. Множество германских тайных агентов обосновалось в странах Ближнего и Среднего Востока, особенно в Иране. К августу 1941 года их число достигло 4 тысяч человек, в большинстве своем в районах, примыкающих к границе с СССР.

Это была германская «пятая колонна» в Иране. В иранских правительственных учреждениях действовали германские «советники» и «инструкторы», стремившиеся вовлечь страну в войну против СССР, идею которой поддерживал сам прогермански настроенный иранский властитель Реза-шах Пехлеви. Немцы создавали в Иране тайные аэродромы в пустынях, склады оружия и боеприпасов, организовывали и обучали диверсионные группы, перебрасываемые в СССР. Создалась серьезная угроза фашистского переворота в Иране, представлявшего опасность для Советского Союза и всей антигитлеровской коалиции.

Советское правительство неоднократно пыталось повлиять на Реза-шаха. Оно трижды — 26 июня, 19 июля и 16 августа (при этом 19 июля и 16 августа совместно с Англией) предупреждало иранское правительство о создавшейся угрозе вовлечения Ирана в войну и обращало его внимание на опасность деятельности фашистской агентуры на его территории. Но безрезультатно. Обстановка продолжала ухудшаться.

Несмотря на прогерманские настроения Реза-шаха, которому 17 августа 1941 года германский посол Эттель (офицер СС) предложил военную помощь, немцы развернули подготовку заговора с целью свержения шаха, не решившегося вступить в войну. Для подготовки переворота в Тегеран тайно прилетал начальник абвера адмирал Канарис. Операция намечалась на 22 августа. Потом ее отложили на 28 августа, так как к Реза-шаху 23 августа обратился Гитлер с личным посланием. Он призывал шаха «не уступать нажиму со стороны США и Англии, так как Германия скоро займет южные области Советского Союза».

Однако немецкая разведка не успела осуществить свои намерения. Стремясь предотвратить происки германской агентуры и обеспечить бесперебойный транзит через Иран, СССР и Англия в августе 1941 ввели в Иран свои войска. При этом СССР действовал в соответствии со ст. 6 советско-иранского договора 1921 года. Советские войска были введены на север Ирана, английские — на юг. Реза-шах отрекся от престола и выехал в Южную Африку. Позднее, в конце 1942 года, в южные иранские порты высадились и американские войска.

Перед немецким шпионско-диверсионным центром в Иране была поставлена основная задача: нарушать коммуникации от Персидского залива к границам СССР, по которым США и Англия доставляли вооружение и снаряжение для Красной армии. Немецкие диверсанты неоднократно взрывали мосты, туннели, рельсовый путь Трансиранской магистрали.

В северных районах Ирана агентурной сетью руководил бывший генеральный консул в Тебризе, агент абвера Юлиус Шульце-Хольт. В 1943 году он скрывался в районе Исфахана — бывшей столицы Ирана — у руководителя Кашкайских племен Насер-хана и имел постоянную радиосвязь с Берлином.

В районе Тегерана орудовал резидент немецкой политической разведки Майер. Он нашел себе оригинальное прикрытие — могильщика на армянском кладбище и поддерживал связь с Шульце.

Майер был специалистом своего дела. Англичане, арестовавшие Майера в 1943 году, характеризовали его «молодым, энергичным, истерическим, отважным человеком, истинным эсэсовцем, фанатиком национал-социализма, изображавшим из себя сверхчеловека». Он свободно владел персидским языком, был умелым конспиратором, часто применял средства маскировки, изменял внешность, иной раз пользовался униформой офицера иранского генштаба.

В сентябре 1939 — феврале 1940 года Майер работал в Москве экспертом «Рейхсгруппе Индустри». Вернувшись в Берлин, он представил доклад, в котором утверждал, что советская экономика на подъеме, Красная армия сильна и нет никаких оснований надеяться на антибольшевистское восстание. Доклад не понравился главарям рейха, и Майера «сослали» в Тегеран. Настоящее его имя Рихард Август, и, по некоторым данным, он имел звание штурмбаннфюрера СС, что соответствует армейскому майору.

Майер прибыл в Тегеран вместе с еще одним эсэсовцем, Романом Гамотой, в октябре 1940 года. После начала войны и ввода советских войск в Иран он оказался без связи с Центром и поддерживал ее через Шульце, затем сумел наладить радиосвязь с Берлином и начал энергично формировать иранские националистические организации, враждебные Советскому Союзу и Англии.

Через некоторое время в Тегеране и других иранских городах число прогерманских националистических групп достигло двадцати. Среди них главными стали «Голубая партия» («Хезб-а-Кабут») и «Иранские националисты» («Меллиюн-е-Иран»). Депутат меджлиса Ноубахт, получивший в 30-е годы образование в Германии и переведший на фарси книгу Гитлера «Майн кампф», возглавил первую из них. Фанатичный нацист, ненавидевший англичан, известный общественный деятель и литератор, он сумел собрать около трех тысяч сторонников. Партия носила конспиративный характер, была строго централизована, ее высшим руководящим органом была Центральная секция (ЦС). Каждый член ЦС руководил деятельностью 50 «пятерок», то есть 250 членами партии. С ним были связаны только старшие «пятерок». Кроме ЦС, существовали секции: военная, гражданская, по делам племен. Каждый член партии давал клятву верности и имел при себе карточку голубого цвета.

«Голубая партия» ставила своей целью изгнание англо-советских войск из Ирана, подготовку почвы для захвата власти, совместного с германской армией удара в тыл союзников, борьбу с правительством, «бессильным противодействовать англо-советскому режиму и вмешательству во внутренние дела Ирана». Партию поддерживали такие генералы, как Захеди (будущий премьер-министр после свержения Мосаддыка в 1953 году), Язданпанах, Размара и другие. Сочувствовал партии и молодой шах Мохаммед Реза Пехлеви.

Майер лично подготовил для «Меллиюн-е-Иран» программу, основанную на принципах и идеях национал-социализма, разработал детальный план действий на территории всей страны. Донесения, которые он получал, носили, например, такой характер: «В Тегеране начальник центрального арсенала полковник Багаи по условленному сигналу откроет доступ частям и организациям и выдаст им 30 тысяч винтовок и 20 миллионов патронов». «Голубая партия» оказывала содействие и Майеру, и Шульце-Хольтусу, который после высылки из Ирана резидента абвера в Тегеране Шнехта взял на себя его обязанности. Он поддерживал тесные связи с японской резидентурой, которая до закрытия посольства Японии в Тегеране снабдила его пятью радиостанциями, с помощью которых он установил связь с Берлином.

После ввода союзных войск в Иран Шульце-Хольтус был интернирован в шведском посольстве, но переоделся в национальную персидскую одежду, отрастил бороду, выкрасил ее хной и под видом муллы бежал к Насер-хану.

Активно действовал в Тегеране и упомянутый выше Роман Гамота, работавший под крышей конторы «Иран-Экспресс». Он имел репутацию организатора подпольных групп и знатока партизанской борьбы, много разъезжал по Ирану, говорил по-русски. Накануне войны заболел малярией и уехал в Германию. Он был лично известен главарям третьего рейха. В мае 1943 года Гиммлер писал Гитлеру: «Хотя враги назначили большую цену за голову Гамоты и его жизнь неоднократно подвергалась опасности, он после излечения от малярии намерен вернуться в Иран».

В августе 1943 года Гамота был сброшен с парашютом в районе Тегерана и после приземления связался с Майером. Чтобы не возвращаться больше к нему, скажем, что после провала операции «Длинный прыжок» — покушения на лидеров «большой тройки», Гамота бежал из Ирана. После войны он был арестован в Австрии.

Работали в Иране и офицеры СД Пауль Вейзачек и Франчек Эмери Иштван, которые занимались заброской агентуры в Баку, Тбилиси и Ашхабад, а также фон Раданович, Вольф, Рутенберг и другие.

После ввода советских войск в Иран началась основательная чистка его от фашистской агентуры. Вейзачек, Иштван и многие другие были арестованы. Англичане, опередив советскую контрразведку, арестовали Майера. Они отправили его в Индию, и после этого сведений о нем не поступало.

Часть арестованной советской контрразведкой агентуры была депортирована в СССР, часть передана англичанам. Только по делу партии «Меллиюн-е-Иран» были арестованы 3 иранских генерала, 10 полковников, 27 офицеров других званий, 62 железнодорожных служащих и 48 гражданских лиц. Все же многим удалось скрыться. Часть агентов была перевербована. Так же работали и англичане. Удар, нанесенный немецкой разведке в Иране, был сокрушительным.

В разоблачении вражеской агентуры немалую роль сыграла группа «легкой кавалерии» — команда молодежи, действовавшей под руководством «Амира» — молодого человека, ставшего впоследствии известным разведчиком, Героем Советского Союза, — А.Н. Вартаняна. Только эта группа за пару лет выявила не менее 400 лиц, так или иначе связанных с германской разведкой. «Семерка» — другое название «легкой кавалерии» — выявила двух радистов Майера, обершарфюрера СС Хольцапфеля и унтершарфюрера СС Рекстрока, а также ряд немецких пособников, которые предоставляли убежище Майеру. Главный помощник Майера Отто Энгельке был также выявлен и арестован с помощью «семерки». К концу 1943 года, лишившись руководства и радиосвязи, германская разведка значительно ослабила свою деятельность.

Хотя Иран и был основательно очищен от немецкой агентуры, она продолжала действовать, уйдя в глубокое подполье. Правда, иранское правительство под нажимом советских и английских военных властей приняло некоторые меры в отношении групп Майера и Шульце, арестовало и выслало из страны некоторых агентов, все же часть из них скрывалась в Тегеране, и они могли организовать покушение на «большую тройку».

Каким образом фашистской разведке стало известно о предстоящей конференции руководителей трех держав? Скорее всего эти сведения «просочились» через сейф английского посла в Турции Хьюджессена, камердинером которого был знаменитый немецкий агент «Цицерон» (Элиас Базна), тот самый «Цицерон», с которым нацисты расплатились 200000 фальшивых фунтов стерлингов.

Немецкая разведка разрабатывала план операции, носившей кодовое название «Длинный прыжок» и имевшей целью убийство Сталина, Черчилля и Рузвельта, намереваясь тем самым изменить ход Второй мировой войны.

Руководил операцией из Берлина начальник СД Кальтенбруннер, а на месте ее должен был возглавить штурмбаннфюрер СС Отто Скорцени. На помощь Шульце и Майеру в район Шираза были сброшены опытные диверсанты во главе со штурмбаннфюрером СС Мерцем, снабженные радиопередатчиками, большим количеством оружия. У Кумского озера была сброшена группа террористов из команды Отто Скорцени. Диверсанты были укрыты в надежном убежище, затем, замаскированные под местных жителей, на верблюдах двинулись к Тегерану. Возле столицы их встретили с грузовиком, на который они поместили снаряжение.

После того как группа разместилась и освоилась в Тегеране, ее радисты вышли на связь с Берлином. Но радиопередатчики были запеленгованы, их сообщения расшифрованы. Действовавшие в тесном контакте советская и английская разведки смогли получить информацию о намерениях немецких террористов. И хотя эта группа была ликвидирована, у руководства советских спецслужб не было полной уверенности в том, что немцы не предпримут новых шагов к реализации своей операции «Длинный прыжок». Лишь много лет спустя станет известно, что, узнав о провале передовой группы, Берлин решил не направлять в Тегеран главных исполнителей теракта. Планы немецких спецслужб подтвердил в 1966 году и Отто Скорцени, заявив, что имел поручение от Гитлера организовать покушение на «большую тройку».

Информация о террористических намерениях немцев в Тегеране была получена и известным разведчиком Н.И. Кузнецовым, действовавшим в немецком тылу под видом офицера вермахта. Ему проговорился об этом его «приятель» штурмбаннфюрер Ортель, готовившийся вылететь в Тегеран. В этой обстановке соответствующими службами союзников были приняты исключительные меры безопасности, получившие название «Эврика». Само прибытие глав делегаций было обставлено должным образом. Если Сталин с аэродрома уехал в советское посольство, сопровождаемый только машинами с охраной, то на пути Черчилля через каждые 50 метров стояли иранские кавалеристы и к его охране были привлечены почти все иранские спецслужбы.

Что касается Рузвельта, то американцы применили свой любимый прием. Был «заказан» один маршрут от аэродрома до посольства, по которому и двинулась машина президента с эскортом, а сам президент на другой машине без всякой охраны направился совершенно другой дорогой. Автор этих строк был свидетелем того, как американские службы безопасности повторили этот маневр в 1979 году в Вене, куда президент Картер прибыл для подписания договора ОСВ-2.

В Тегеран для охраны аэродрома и мест заседаний прибыли полк НКВД и танковый полк.

Для лучшей охраны и большей безопасности советского и английского посольств, которые находились недалеко друг от друга, узкая улица была перекрыта брезентовыми стенками, чтобы скрыть происходящее от посторонних глаз. По городу патрулировали воинские наряды союзников, усиленная охрана была выставлена в районе, где проводилась конференция, и на подступах к нему. Обширная территория советского посольства с большим старинным красивым парком, где проходили заседания «большой тройки», надежно охранялась снаружи и изнутри плотным кольцом автоматчиков.

Когда президент США Ф.Д. Рузвельт прибыл в американское посольство в Тегеране, расположенное в полутора километрах от места проведения встреч глав государств, он получил письмо И.В. Сталина с приглашением переехать, в целях безопасности, в советское посольство и остаться там на все время конференции. Президент США принял приглашение, Черчилль не возражал против этого и даже поддержал решение Рузвельта, но он же впоследствии говорил, что «русские украли президента».

И ход, и результаты этой выдающейся конференции достаточно хорошо известны, так что нет смысла повторяться. Коснемся лишь одно вопроса: воспользовались ли советские спецслужбы тем обстоятельством, что президент США временно оказался на «их» территории.

Никакие официальные документы на этот счет автору неизвестны. Есть лишь два сомнительных источника, которые для соблюдения объективности придется все же привести. Один из них — книга О. Гордиевского и К. Эндрю, в которой авторы пишут: «…НКВД разработал простой, но при этом достаточно эффективный способ подслушивания Рузвельта и его союзников в Тегеране. Молотов заверил американцев, что имеет информацию о готовящемся немецком покушении, и заявил, что резиденция США, расположенная в миле от советской и английской резиденций, недостаточно безопасна. Когда Черчилль предложил Рузвельту жить в английском посольстве, американский президент, видимо не желая давать русским повода для подозрений в англо-американском сговоре, легкомысленно принял настойчивое предложение Сталина остановиться на территории именно советского посольства. Шеф военного отдела секретариата кабинета министров генерал Исмей писал в своих мемуарах: "Мне очень хотелось узнать, были ли микрофоны установлены заранее в отведенном для нас помещении. (Кстати, несмотря на наличие самой современной поисковой техники, американцы ни одного микрофона не обнаружили. — И.Д.) В общем-то нет никаких оснований сомневаться (курсив мой. — И.Д.), что микрофоны там действительно были"». Таким образом, О. Гордиевский и К. Эндрю делают свои утверждения только на основании собственного заключения о том, что Сталин не должен был бы упустить столь благоприятный момент.

Есть и еще один источник — это мемуары сына Л. Берии, Серго. Он вспоминает о том, как в ноябре 1943 года был неожиданно командирован в Тегеран, где его, 19-летнего парнишку (хотя и сына члена Политбюро, но мы-то знаем, что для Сталина это ничего не значило), вызвал к себе Сталин. Между ними якобы произошел такой разговор. Сталин поинтересовался, как идет учеба в академии, и тут же перешел к делу.

"— Я специально отобрал тебя и еще ряд людей, которые официально нигде не встречаются с иностранцами, потому что то, что я поручаю вам, это неэтичное дело…

Выдержал паузу и подчеркнул:

— Да, Серго. Это неэтичное дело…

Немного подумав, добавил:

— Но я вынужден… Фактически сейчас решается главный вопрос: будут ли они нам помогать или не будут. Я должен знать все, все нюансы… Я отобрал тебя и других именно для этого. Я выбрал людей, которых знаю, которым верю. Знаю, что вы преданы делу. И вот какая задача стоит лично перед тобой…

Вероятно, Иосиф Виссарионович такую же задачу поставил и перед моими новыми товарищами. А речь шла вот о чем. Все разговоры Рузвельта и Черчилля должны были прослушиваться, расшифровываться и ежедневно докладываться лично Сталину. Где именно стоят микрофоны, Иосиф Виссарионович мне не сказал. Позднее я узнал, что в шести-семи комнатах советского посольства, где остановился президент Рузвельт. Все разговоры с Черчиллем происходили у него именно там. Говорили они между собой обычно перед началом встреч или по их окончании. Какие-то разговоры, естественно, шли между членами делегаций и в часы отдыха.

Основной текст, который я ему докладывал, был небольшим по объему, всего несколько страничек. Это было именно то, что его интересовало. Сами материалы были переведены на русский, но Сталин заставлял нас всегда иметь под рукой и английский текст.

В течение часа-полутора ежедневно он работал только с нами. Это была своеобразная подготовка к очередной встрече с Рузвельтом и Черчиллем. Он вообще очень тщательно готовился к любому разговору. У него была справка по любому обсуждаемому вопросу, и он владел предметом разговора досконально. Вспоминаю, как он читал русский текст и то и дело спрашивал:

— Убежденно сказал или сомневается? Как думаешь? А здесь? Как чувствуешь? Пойдет на уступки? А на этом будет настаивать?

Без английского текста, собственных пометок, конечно, на все вопросы при всем желании не ответишь. Поэтому работали серьезно. Учитывали и тот же тембр голоса, и интонацию".

Можно ли верить воспоминаниям С. Берии? Судя по тому, что в них собрано очень много измышлений, ошибок и просто лжи — не очень. Впрочем, пусть уважаемый читатель решает сам.

После окончания конференции Рузвельт направил Сталину телеграмму, в которой, в частности, писал:

«…Я спешу высказать Вам свою личную благодарность за Ваше внимание и гостеприимство, выразившиеся в предоставлении мне жилого помещения в Вашем посольстве в Тегеране. Там мне было не только в высшей степени удобно, но я также вполне сознаю, насколько больше мы смогли сделать в короткий период времени благодаря тому, что были столь близкими соседями во время нашей встречи…»

А на пресс-конференции 17 декабря 1943 года Рузвельт сделал следующее заявление: «Маршал Сталин сообщил, что, возможно, будет организован заговор с целью покушения на жизнь всех участников конференции. Он просил меня остановиться в советском посольстве, с тем чтобы избежать необходимости поездок по городу… Для немцев было довольно выгодным делом, если бы они могли разделаться с маршалом Сталиным, Черчиллем и со мной в то время, как мы проезжали бы улицам Тегерана, поскольку советское и американское посольства отделены друг от друга расстоянием в милю».

Как мы теперь знаем, «выгодное для немцев дело» провалилось.

ТЕРРОРИСТИЧЕСКИЕ ПЛАНЫ ФЮРЕРА

Гитлер не без основания считал Сталина своим сильнейшим и опаснейшим противником и желал его устранения. Наряду с крупной террористической операцией, ставившей своей задачей расправу с лидерами всех трех ведущих держав на Тегеранской конференции, и безумной идеей использовать Риббентропа для убийства Сталина, Гитлер вынашивал планы и других операций. Главным действующим лицом одной из них стал некий Петр Шилов.

Петр Иванович Шилов, он же Шило, он же Политов, он же Тавр, родился в селе Бобрик Нежинского района Черниговской области, по национальности — русский. Окончил школу, поступил в институт, бросил его и пошел работать по хозяйственной части. Но вскоре авантюрная жилка в его характере взяла верх. Уже в 1932 году, в возрасте 23 лет, он был арестован за растрату 1300 рублей государственных денег. Как раз в это время вышел Закон от 7 августа 1932 года «Об усилении уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества». Он предусматривал суровые наказания, вплоть до расстрела. Однажды, когда арестантов повели в городскую баню, Шилов вместе с группой заключенных проломал стенку и бежал. Паспортного режима в стране в то время еще не было, поэтому Шилову без труда удавалось устраиваться на разные денежные должности, где он совершал растраты. Дважды, в 1934 и 1936 годах, его арестовывали, но каждый раз он благополучно сбегал.

В 1939 году, уже став профессиональным рецидивистом, он по фиктивным документам получил фамилию Таврин, устроился начальником Туринской геологоразведочной партии Исыковского приискового управления, прииск «Урал-Золото». Видимо, его заворожило это название, и он решил, что сможет сорвать здесь хороший куш. (По другой версии, перед войной он по поддельным документам устроился следователем в Воронежскую прокуратуру.)

Но грянула война. 14 августа 1941 года его призвали в Красную армию. Вскоре он попал на фронт, где успел стать кандидатом в члены ВКП(б) и стать заместителем командира, а затем и командиром пулеметной роты 1196-го полка 369-й стрелковой дивизии 30-й армии Калининского фронта.

Возможно, его военная карьера продолжалась бы и дальше, но 29 мая 1942 года он был вызван к уполномоченному Особого отдела капитану Васильеву, который поинтересовался, почему Шилов переменил фамилию на Таврина. Сейчас трудно сказать, что наврал Шилов капитану Васильеву, но тот не стал задерживать его и отпустил в подразделение.

Более того, на другой день, 30 мая, Шилов был послан на разведку в немецкий тыл. Он уже понял, что Особому отделу стали известны его прошлые преступления, и не ждал ничего хорошего. Поэтому, оказавшись в немецком тылу, он умышленно отстал от своей группы, «потерялся» и при виде первого же немца поднял руки вверх. Вряд ли уже тогда он намеревался изменить Родине, просто надеялся до конца войны отсидеться в лагере военнопленных.

Он знал о том, что немецкие солдаты-фронтовики не особенно жалуют перебежавших к ним добровольно, тем более уголовников. Поэтому на допросе заявил, что он сын полковника царской армии, преследовался органами советской власти, в связи с чем и был вынужден перейти на сторону немцев. К Шилову отнеслись как к обычному военнопленному и направили в офицерский лагерь — Летцинскую крепость (Восточная Пруссия). Там в июле 1942 года и произошла роковая для Шилова встреча с одним из будущих ближайших помощников генерала Власова генералом Жиленковым, содержавшимся в том же лагере. Бывший рецидивист и бывший секретарь райкома ВКП(б) нашли общий язык. Жиленков рассказал, что, попав в плен, выдал себя за шофера, работал в немецкой воинской части, но был опознан и заключен в Летцинскую крепость. Настроенный крайне антисоветски, он обрабатывал военнопленных в соответствующем духе и написал такого же рода брошюру «Первый день войны в Кремле».

В 1943 году Шилов попал в Венскую тюрьму. (Впоследствии на допросе в Отделе НКГБ СССР по борьбе с бандитизмом он показал, что в тюрьму его посадили после попытки побега из лагеря военнопленных, однако этот факт ничем не подтвержден.) В июне 1943 года Шилова вызвали офицеры гестапо, назвавшиеся Байером и Тельманом, и предложили сотрудничать с германской разведкой. Без всяких душевных колебаний Шилов согласился. В августе 1943 года он был переведен из Венской тюрьмы в специальный лагерь СД близ города Зандберг и зачислен в особую команду (зондеркоманду).

Зондеркоманда состояла из 23 агентов германской разведки, намеченных для активной работы на территории СССР. В конце августа 1943 года Шилов был доставлен в Берлин к оберштурмбаннфюреру (подполковнику) СС Грейфе, который расспрашивал о его прошлом, выяснял причины, побудившие дать согласие на сотрудничество с германской разведкой. Грейфе рассказал о заданиях, которые придется выполнять на территории СССР — разведка, диверсии, террор, — и предложил подумать, что из этого больше устраивает Шилова, заявив, что снова вызовет его из лагеря в Берлин.

Шилов вернулся в Зандберг. Там произошла вторая встреча, окончательно решившая его судьбу. В начале сентября в лагерь приехали Власов и Жиленков, уже ставший его заместителем. Целью приезда была передача немцам отряда, сформированного из белогвардейцев и военнопленных, для участия в боях в Югославии. После «парада» Жиленков бродил по лагерю и беседовал с военнопленными. Шилов подошел к нему и они разговорились. Шилов рассказал, что согласился работать на германскую разведку и зачислен в зондеркоманду. Жиленков одобрил его поведение, заявив: «Наконец-то я увидел тебя там, где ты должен быть давно». В ходе дальнейшего разговора Шилов рассказал о том выборе, который предложил ему Грейфе.

Выслушав Шилова, Жиленков, чуть не брызгая слюной, в самых резких выражениях стал высказываться о советском правительстве и доказывать, что сейчас самой важной задачей является убийство Сталина, так как за этим последует развал Советского государства. Он горячо рекомендовал Шилову принять задание по террору и обещал по прибытии в Берлин принять необходимые меры для переброски Шилова в СССР. Сделав какие-то заметки в записной книжке, он вместе с Власовым уехал.

А вскоре Шилов вновь был вызван к Грейфе. Это было 4 или 5 сентября 1943 года. Грейфе вновь подробно расспрашивал Шилова о прошлом и причинах, по которым он выбрал задание по террору. Шилов сослался на рекомендации Жиленкова. После этого Грейфе предложил Шилову разработать и представить в письменном виде план совершения террористического акта. Для этого Шилова поселили в одной из гостиниц. В тот же день к нему приехал Жиленков, которому Шилов пожаловался на трудности в составлении плана. Жиленков увез Шилова к себе на квартиру и, как опытный аппаратчик, сам быстро составил план и предложил Шилову лишь переписать его. Большая часть плана состояла из антисоветских и антисталинских выпадов, доказывающих необходимость устранения Сталина, затем было указано, что теракт должен быть совершен путем проникновения на какое-либо торжественное заседание. Переписав план, Шилов лишь добавил, что ему нужны 500000 рублей, документы и пистолеты.

На следующий день Шилов вручил план Грейфе. Тот одобрил его и направил Шилова в распоряжение начальника команды «Цеппелин» («Норд») майора Отто Крауса, в город Псков, куда Шилов и прибыл 23 сентября 1943 года. В Пскове он занимался физической подготовкой и тренировался в стрельбе. Там же он использовался как агент-провокатор по выявлению советских партизан и подпольщиков.

6 ноября 1943 года Шилова вновь вызвали в Берлин. Грейфе интересовался, как идет подготовка, и дал указание ускорить ее завершение. Шилову объявили, что из Пскова он будет переведен в Ригу, так как в Пскове якобы слишком много советской агентуры, которая может узнать о подготовке Шилова к переброске за линию фронта. 5 декабря Шилов прибыл в Ригу, куда вскоре в связи с обстановкой на фронте была переброшена вся команда «Цеппелин».

В это время в жизни Шилова произошли два события. Во-первых, у него появилась жена — Шилова (Адамчик) Лидия Яковлевна, двадцатиоднолетняя дамочка неизвестного происхождения и профессии. Она была предложена ему германской разведкой в качестве напарницы-радистки, подготовленной командой «Цеппелин». Агенты понравились друг другу, и у них началась семейная жизнь.

Во-вторых, сразу же по приезде в Ригу Краус заявил Шилову, что он должен быть заброшен под видом инвалида Отечественной войны. В этой связи он потребовал, чтобы Шилов согласился на хирургическую операцию, в результате которой он станет хромать на одну ногу. Краус связал Шилова с немецкими врачами, которые доказывали ему, что после войны сделают еще одну операцию, после чего нога станет нормальной. Шилов категорически отказался от этого, ибо предложение было нелепым хотя бы потому, что хромота — особая примета.

Тогда Краус предложил хирургическим путем сделать на теле следы ранений. Шилов отказывался и от этого, но под давлением Крауса вынужден был согласиться. В рижском госпитале Шилову под наркозом сделали большую рану на животе и две небольшие раны на руках. Он пролежал в госпитале 14 дней. Послеоперационные следы были схожи с зарубцевавшимися ранами. Чтобы скрыть этот факт от жены, Шилов по указанию Крауса сообщил ей, что уезжает в командировку на фронт, а по возвращении из госпиталя рассказал, что был ранен. После 20 января 1944 года подготовка Шилова была продолжена. С ним занимался сам Краус, но, кроме того, у него были три беседы со знаменитым в то время Отто Скорцени. Шилов знал, что Скорцени участвовал в похищении Муссолини, который был арестован после капитуляции Италии. Первая встреча состоялась в ноябре 1943 года в Берлине. Скорцени расспрашивал Шилова о его прошлом. Беседа носила в основном ознакомительный характер.

В январе 1944 года Шилов получил приказ Крауса выехать в Берлин; его сопровождал переводчик СД Делле, который сообщил, что полковник Грейфе погиб в начале января 1944 года в автокатастрофе, а на его место назначен штурмбаннфюрер (майор) СС Хенгельхаут, который хочет познакомиться с Шиловым.

Через два-три дня Делле привез Шилова в служебный кабинет Скорцени, на Потсдамерштрассе, 28. В беседе Скорцени объяснил Шилову, какими личными качествами должен обладать террорист. По ходу он поделился деталями организации похищения Муссолини. При этом подчеркнул, что если Шилов хочет остаться живым, то должен действовать решительно и смело и не бояться смерти, так как малейшее колебание и трусость могут его погубить. Он рассказал, как во время похищения он, перепрыгнув через ограду замка, очутился в двух шагах от стоящего на посту карабинера. «Если бы я тогда хоть на секунду замешкался, — сказал Скорцени, — то погиб бы. Но я без колебаний прикончил карабинера и, как видите, выполнил задание и остался жив».

Весь разговор сводился к тому, чтобы доказать Шилову, что осуществление террористических актов в отношении специально охраняемых лиц вполне реально, что для этого требуются только личная храбрость и решительность и что при этом человек, участвующий в операции, может остаться живым и стать таким же героем, каким стал он, Скорцени. Тогда же, в январе 1944 года, состоялась и третья встреча Шилова со Скорцени. На этот раз он расспрашивал Шилова о Москве и пригородах и прямо поставил вопрос: возможно ли осуществление в СССР такой операции, какую он провел в Италии. У Шилова создалось впечатление, что Скорцени разрабатывает план похищения кого-то из руководителей советского правительства. Он ответил Скорцени, что, по его мнению, проведение такой операции в СССР намного сложнее, чем похищение Муссолини из Италии.

После последнего свидания со Скорцени началась стадия непосредственной подготовки Шиловых к заброске в СССР. В ходе этой подготовки 6 июня их на несколько дней должны были перебросить за линию фронта, так сказать для стажировки. Выполнив несложное задание, Шиловы должны были перейти линию фронта и вернуться в Ригу. Но по техническим причинам операция не состоялась. Теперь подготовка начала наращивать темпы. Шилова ознакомили уже не с тем «стратегическим» планом, который составил Жиленков, а с подробными указаниями о его дальнейших действиях.

Для заброски Шиловых в советский тыл был подготовлен четырехмоторный самолет специальной конструкции. Он имел несколько шасси с каучуковыми гусеницами, что позволяло садиться на неприспособленных площадках. В самолет был помещен мотоцикл с коляской, который выезжал из фюзеляжа по откидной платформе.

Шилов был снабжен семью пистолетами с комплектом отравленных и разрывных пуль, пятью гранатами, миной и специальным аппаратом под названием «панцеркнакке» с бронебойно-зажигательными снарядами к нему. Аппарат состоял из небольшого ствола, который с помощью специального устройства крепился на правой руке. Аппарат портативный, его можно спрятать в рукаве пальто. В ствол помещался реактивный снаряд, приводимый в действие нажатием специальной кнопки, соединенной с электрической батарейкой, спрятанной в кармане одежды. Перед переброской через линию фронта Шилов тренировался в стрельбе из «панцеркнакке», при этом снаряды пробивали бронированные плиты толщиной 45 миллиметров.

Отто Краус предупредил Шилова, что машины, в которых ездят члены советского правительства, бронированы и снабжены специальными пуленепробиваемыми стеклами. «Панцеркнакке» он должен был применить в том случае, если бы ему представилась возможность совершить террористический акт на улице во время прохождения правительственной машины.

Отравленными и разрывными пулями Шилову следовало стрелять, если бы он очутился на близком расстоянии от И.В. Сталина.

По плану Крауса, после высадки из самолета Шилов должен был проникнуть в Москву и легализоваться. Для этого он был снабжен несколькими комплектами воинских документов, большим количеством чистых бланков, а также штемпелей и печатей военных учреждений. Кроме того, для придания большего авторитета личности Шилова ему были вручены: Золотая Звезда Героя Советского Союза, орден Ленина, два ордена Красного Знамени, орден Александра Невского, орден Красной Звезды, две медали «За отвагу», орденские книжки к ним, а также специально сфабрикованные вырезки из советских газет с указами о присвоении ему звания Героя Советского Союза и награждении перечисленными орденами и медалями. Все это, разумеется, на имя майора Таврина. Обычно германская разведка своих агентов, забрасываемых в СССР, снабжала фабрикуемыми ею же поддельными орденами, но Шилову были выданы подлинные. Впоследствии выяснилось, что орден Ленина и Золотая Звезда Героя Советского Союза принадлежали генерал-майору Шепетову, геройски воевавшему в 1941 году и замученному в фашистском плену.

В Москву Шилову предстояло следовать с документами на имя заместителя начальника контрразведки «Смерш» 39-й армии 1-го Прибалтийского фронта. По прибытии в Москву он должен был сменить эти документы, так как, по словам Крауса, хотя они совершенно надежны, длительное время находиться по ним в одном месте опасно. Гораздо надежнее по прибытии в Москву изготовить на имеющихся чистых бланках документы на имя офицера Красной армии, находящегося в отпуске после ранения. В Москве Шилову нужно было подыскать место для жилья на частной квартире и прописаться по этим документам.

Обосновавшись таким образом в Москве, Шилов должен был, расширяя круг своих знакомых, установить личные отношения с техническими работниками Кремля либо с другими лицами, имеющими отношение к обслуживанию руководителей страны. При этом ему рекомендовалось знакомиться с женщинами, в частности, с такой категорией сотрудников, как стенографистки, машинистки, телефонистки, и через них выяснять места пребывания членов правительства, маршруты движения правительственных машин, а также установить, где и когда должны проходить торжественные собрания или заседания с участием руководителей страны.

Краус предупреждал Шилова, что такие сведения получить нелегко и поэтому рекомендовал устанавливать интимные отношения с нужной ему категорией женщин. Он даже снабдил Шилова специальными препаратами, которые при подмешивании в напитки вызывают у женщин сильное половое возбуждение, что следовало использовать в интересах дела. Шилова предупредили, что шпиономания и бдительность — в характере советских людей, поэтому все нужные сведения следует выведывать в очень осторожной форме.

Для проникновения на торжественные заседания с участием членов Политбюро Шилов должен был использовать документы Героя Советского Союза и соответствующие знаки отличия, а проникнув на подобное заседание, в зависимости от обстановки, приблизиться к И.В. Сталину и стрелять в него отравленными и разрывными пулями. Было рекомендовано также, если представится возможность, стрелять и в других членов Политбюро — Молотова, Берию и Кагановича.

На следствии Шилов рассказал, что немцы готовили много групп для переброски в советский тыл, и что за последнее время в портняжные мастерские СД в Риге доставлено большое количество материала для пошива красноармейского обмундирования и погон. Существует легенда о том, что Шилов на спор с Краузе, чтобы подчеркнуть свое хладнокровие и отсутствие бдительности у немецких военнослужащих и местного населения, два часа разгуливал по улицам Таллина, куда его специально привезли для этого эксперимента, в новой советской форме с погонами, и никто его не задержал. Было ли это на самом деле, сказать трудно.

Итак, к сентябрю 1944 года подготовка Шилова и Шиловой закончилась. В ночь с 4 на 5 сентября они вылетели на задание. В 1 час 50 минут пост ВНОС засек вражеский самолет, движущийся на высоте 2500 метров в сторону Можайска. В 3 часа ночи на обратном пути самолет был обстрелян и стал приземляться с загоревшимся мотором в районе деревни Яковлево-Завражье Кармановского района Смоленской области.

К указанному месту была направлена опергруппа. От местных жителей стало известно, что после приземления самолета из него на мотоцикле выехали мужчина и женщина в форме военнослужащих, которые остановились в деревне Яковлево и интересовались дорогой на Ржев, после чего направились в сторону районного центра Карманово. На их задержание направился начальник Кармановского райотдела НКВД старший лейтенант милиции Ветров с группой работников из пяти человек. Какими средствами передвижения располагал тогда райотдел? Лошадьми и велосипедами. Вот на велосипеде и погнался Ветров за мотоциклом и встретил его в двух километрах от Карманова. Ехавшими на мотоцикле оказались мужчина в кожаном летнем пальто с погонами майора, с четырьмя орденами и Золотой Звездой Героя Советского Союза, и женщина в шинели с погонами младшего лейтенанта.

Из спецдонесения о задержании агентов немецкой разведки Таврина и Шиловой:

"Остановив мотоцикл и отрекомендовав себя начальником РО НКВД, тов. Ветров потребовал документы у ехавшего на мотоцикле майора, который предъявил удостоверение личности на имя Таврина Петра Ивановича — Зам. нач. ОКР «Смерш» 39-й армии 1-го Прибалтийского фронта.

На предложение тов. Ветрова следовать в РО НКВД Таврин категорически отказался, мотивируя тем, что ему, как прибывшему по личному вызову с фронта, каждая минута дорога.

Лишь с помощью прибывших работников РО УНКВД Таврина удалось доставить в РО НКВД.

В Райотделении Таврин предъявил удостоверение за № 1284 от 5/IX 44 г. со штампом начальника п.п. 26224, что он командируется в г. Москву, Главное управление НКО «Смерш», и телеграмму Главного управления КРО «Смерш» НКО СССР № 01024 и такого же содержания командировочное удостоверение.

После проверки документов… была запрошена Москва и установлено, что Таврин в Главное управление КРО «Смерш» не вызывался и таковой на работе в КРО «Смерш» 39-й армии не значится… он был обезоружен и сознался, что он переброшен на самолете немецкой разведкой для диверсий и террора… Задержанные с вещ. доказательствами доставлены в НКВД СССР…"

Дальше события развивались так. Шилов и Шилова во всем признались и дали развернутые показания. Это дало возможность завязать «радиоигру» с немецким разведцентром, в ходе которой Шилова поддерживала с ним двустороннюю радиосвязь. Из Москвы направлялись ничего не значащие радиограммы, например о заведении Шиловым знакомств с людьми, имеющими знакомых в Кремлевской больнице, и т.д. Просили денег и новые батареи для рации. В ответ немцы благодарили за службу и предложили объединиться с другой, более крупной группой. Эту группу нашли и обезвредили.

Последнюю радиограмму Шилова отправила 9 апреля 1945 года, но ответа уже не получила.

После окончания войны конспиративную квартиру Шиловых сохраняли еще несколько лет, надеясь, что на нее может выйти кто-нибудь из немецких разведчиков. Но никто не появился.

Уголовное дело по обвинению Шиловых по ст.ст. 58-1а (измена Родине) и 58-8 (приготовление к совершению террористического акта) было рассмотрено Военной коллегией Верховного суда СССР 1 февраля 1952 года. Обвиняемые были приговорены к расстрелу. Шилов-Таврин был расстрелян 28 марта 1952 года, Адамчик-Шилова 2 апреля 1952 года.

Рассказывая о деле Шилова, нельзя не упомянуть о роли советской разведки в его разоблачении.

В показаниях Шилова не раз проскальзывали такие выражения: «Должен вместе с тем заметить, что постановка конспирации в команде „Цеппелин“ в Риге была такова, что подобные факты (например, заброска через линию фронта групп агентов с диверсионными заданиями. — И.Д.) становились известными многим агентам»; «Краус периодически организовывал так называемые „комраденабенды“ — товарищеские ужины, на которые приглашалась доверенная агентура, в том числе и я. На этих „ужинах“ происходили обсуждения очередных мероприятий „Цеппелина“ и намечались конкретные лица для выполнения заданий»; «…другие адреса мне были даны работниками команды „Цеппелина“ в Риге, бывшими военнослужащими Красной армии, знавшими о переброске меня в Москву… Тенников дал мне адрес своей жены, Якушев дал адрес своей личной знакомой…»

При такой постановке «конспирации» в «Цеппелине» действующей там советской агентуре было нетрудно узнать все необходимое о вылете Шилова с его заданием. Этим, в частности, и объясняется повышенная бдительность постов ВНОС и органов внутренних дел 5—6 сентября 1944 года.

Существовал и еще один план убийства Сталина, который можно назвать фантастическим. По этому плану (о нем вспоминал Шелленберг в своих мемуарах) убийство должен был совершить лично Риббентроп на какой-то конференции, где он мог встретиться со Сталиным. Шелленберг высмеял этот план, и к нему больше не возвращались.

По поводу планов Гитлера по устранению враждебных ему руководителей государств надо заметить, что он покушался не только на жизнь Сталина. В 1934 году по указанию Гитлера был убит канцлер Австрии доктор Дольфус. При возвращении в Софию после аудиенции у Гитлера в 1944 году был убит болгарский царь Борис, собиравшийся заключить сепаратный мир с союзниками. Трижды гестапо пыталось убить Уинстона Черчилля, одного из самых ненавистных нацистам человека.

Одним из немецких агентов, намеревавшихся совершить террористический акт, стал доктор Жан Виллев Тер Браак, голландский ученый и писатель. Началась его история с того, что в октябре 1940 года недалеко от Букингемпшира была замечена высадка немецкого парашютиста. И хотя шпиона не нашли, английская полиция усилила слежку за иностранцами.

Один из сыщиков, изучая донесения полицейских, заметил, что через несколько дней после происшествия с парашютом в Кембридже появился ученый по имени Тер Браак. После разговора по телефону с местной полицией стало известно, что этот человек, появившись в Кембридже, снял небольшую квартиру и зажил мирной жизнью ученого, занимающегося научной работой. Тер Браак рассказал своему соседу, что он голландский эмигрант, бежавший как раз перед вторжением. Война привела его в Кембридж, где условия благоприятствовали работе над книгой, посвященной лекарственным растениям голландских колоний. Тер Браак зарегистрировался в полиции, представив голландский паспорт, который не казался фальшивым. Единственным событием в жизни Тер Браака были редкие поездки в Лондон по делам, связанным с его книгой, или по общественным. Об этом доктор, человек довольно молчаливый, не рассказывал.

Сотрудники Особого отдела проследили, как однажды он садился в поезд, следовавший до Ливерпуль-стрит. Вскоре они обнаружили, что Тер Браак проявляет необычный интерес к Уайт-холлу, Даунинг-стрит и к «крепости», воздвигнутой за Адмиралтейством, на Хорс Гардс Перейд, где кабинет министров собирался в сравнительной безопасности.

Странное совпадение: доктор интересовался районами, подвергавшимися бомбардировкам, особенно когда их осматривал Черчилль, который имел обыкновение посещать эти места. Однако улик для ареста еще не было. Необходимо было сделать обыск в его квартире. И когда доктор в очередной раз отправился в Лондон, агенты Секретной службы проникли в его квартиру.

Сразу же удалось найти доказательства того, что жилец являлся шпионом, причем довольно неосторожным. Компрометирующие документы даже не были спрятаны. В одной из папок обнаружили записи о передвижениях Черчилля и других министров. Под половицами скрывался мощный радиопередатчик. Другие документы содержали ценный материал о системе германского шпионажа и свидетельствовали о некоторых ее грубых просчетах.

У Тер Браака было три паспорта, причем все голландские. Печать английского иммиграционного чиновника была неуклюже подделана, а инициалы не подходили к фамилиям ни одного из сотрудников этого пункта. Радиостанция, способная вести передачу на расстояние до 600 миль, два немецких револьвера, записи, секретный код — все это не оставляло никаких сомнений, что основной задачей Тер Браака в Англии было убийство премьер-министра и других военных руководителей…

Но Тер Браак не вернулся в свою квартиру. Он понял, что за ним следят, и сумел ускользнуть от своих преследователей. Через двадцать четыре часа после этой последней поездки в Лондон он застрелился, предпочтя пулю в лоб из собственного револьвера виселице…

Еще одной целью нацистских убийц был президент Чехословацкой республики доктор Эдуард Бенеш. Рано утром во вторник 13 мая 1942 года с немецкого самолета, пролетавшего над Хертфордширом, на парашюте спустился Карл Рихард Рихтер — адъютант Гейнлейна, знаменитого гаулейтера Судетской области. Он приземлился в поле около деревни Лондон Колни, между Барнетом и Сент-Олбансом. К полю примыкал лесок. В нем-то и укрылся Рихтер. Вторник и следующую ночь он, закопав свои вещи, провел в лесу. Позже на месте, где он прятался, нашли замаскированный парашют, комбинезон, заряженный автоматический пистолет, портативный радиопередатчик, лопату, пакет с продуктами, крупную сумму денег и большие географические карты Лондона и окружавших его графств. В среду Рихтер несколько часов изучал местность, а вечером отважился отправиться в Сент-Олбанс и Лондон.

Чистая случайность привела к аресту и казни Рихтера в Вондсвортской тюрьме. Шофер грузовой машины сбился с дороги. Увидев Рихтера, он окликнул его и спросил, как проехать. Но тот не знал дороги. Его легкий иностранный акцент заставил шофера насторожиться, хотя Рихтер свободно говорил по-английски. Через несколько минут шофер увидел полицейского, ехавшего на велосипеде, и рассказал ему о подозрительном иностранце. Полицейский оказался находчивым человеком, он бросился в погоню и остановил Рихтера.

Через два дня после приземления Рихтера в Англии его допрашивали эксперты разведки. Убедившись, что игра проиграна, Рихтер начал хвастаться своими успехами… Он рассказал, что был гестаповским чиновником в Судетах, а в Англию послан шпионить за чехами и убить президента Эдуарда Бенеша — главу чехословацкого правительства в Лондоне. Рихтер не сомневался, что ему удалось бы сделать это, если бы не его «невезение». К тому же приземлился он 13 мая! При обыске Рихтера было найдено несколько сот фунтов стерлингов английскими и американскими банкнотами и пистолет.

Судебный процесс по делу Рихтера продолжался четыре дня; он был одним из самых продолжительных судебных процессов по делу о шпионаже, проводившихся при закрытых дверях. План убийства выяснялся во всех подробностях. Рихтер до конца держался высокомерно. Он шел на эшафот в кандалах. Его повесили в Вондсвортской тюрьме 10 декабря 1942 года, после того как его апелляция была отклонена.

ОПЕРАЦИЯ «МОНАСТЫРЬ»

Эту историю много лет назад в самых общих чертах, не называя имен и деталей, мне поведал Виктор Николаевич Ильин, секретарь Московского отделения Союза писателей, а в прошлом ответственный сотрудник НКВД, один из тех, кто стоял у истоков операции «Монастырь». Загоревшись идеей написать о ней, я обратился в пресс-бюро КГБ. Но там на меня замахали руками: «Что ты, что ты! Это совершенно секретная операция!»

Миновали годы, и теперь можно спокойно рассказать о ней.

В самом начале Великой Отечественной войны возникла необходимость проникнуть в агентурную сеть абвера, действовавшую на территории СССР. Можно было перевербовать нескольких агентов — радистов абвера и с их помощью выманивать других немецких агентов. Так обычно и делалось. Но, во-первых, такая оперативная игра не могла продолжаться длительное время, а во-вторых, в ходе ее вряд ли можно было передать противнику серьезную дезинформацию. Поэтому генерал Судоплатов и его помощники Ильин и Маклярский решили слегендировать существование в СССР некоей организации, приветствующей победу немцев и желающей помочь им. Образцы для подражания были: блестящие операции «Синдикат-2» и «Трест», проведенные ВЧК — ОГПУ в 20-е годы.

Кандидаты в подпольную монархическую организацию вскоре нашлись — они все были на учете в НКВД. Ими стали бывший предводитель дворянского собрания Нижнего Новгорода Глебов, член-корреспондент Академии наук Сидоров, поэт Садовский и другие. Все они по прихоти судьбы жили на территории Новодевичьего монастыря, в своего рода «Вороньей слободке», были безобидными ворчунами, и НКВД их не трогал, а иногда и пользовался их услугами. Наиболее яркой фигурой был поэт Садовский, жена которого гадала на картах и давала сеансы спиритизма. Ее посещали жены высокопоставленных деятелей, например, супруга члена Политбюро А.И. Микояна. В СССР Садовский как поэт не был известен, но в Германии издавались его поэмы, в том числе и та, в которой он восхвалял немецкую армию. Из этих лиц с помощью агентуры и была создана организация «Престол»; по месту жительства ее членов получившая оперативное наименование «Монастырь».

Одновременно подыскивалась кандидатура главного участника операции — агента, который будет подставлен немцам. Им стал Александр Петрович Демьянов, выходец из дворянской офицерской семьи, с 1929 года сотрудничавший с органами госбезопасности, проверенный на многих делах. Перед войной он вошел в контакт с немецкими разведчиками в Москве, и этот контакт так успешно развивался, что немцы практически считали Демьянова своим агентом, присвоив ему кличку «Макс». В НКВД же он имел псевдоним «Гейне».

Он был введен в операцию «Монастырь», после чего 17 февраля 1942 года было организовано его «бегство» через линию фронта. Немецкая контрразведка вначале с недоверием отнеслась к «Гейне». Его с пристрастием допрашивали и проверяли, не доверяя рассказам о существовании «Престола», по поручению которого он бежал к немцам, чтобы просить у них помощи. Был даже инсценирован расстрел «Гейне», но он держался мужественно и не дал немцам повода заподозрить его.

После того как из Берлина поступил ответ на запрос фронтового подразделения абвера о том, что перебежчик является «Максом», которому можно доверять, отношение к нему изменилось. Немецкие разведчики, считая «Макса» «своим человеком» стали готовить его к заброске в советский тыл. Подготовка была кратковременной, но чрезвычайно интенсивной. Он изучал тайнопись, шифровальное и радиодело. Перед отправкой с ним беседовал высокопоставленный сотрудник абвера. Обсудили условия связи. Договорились, что курьеры, прибывающие в Москву, будут являться к его тестю, а тот будет связывать их с «Гейне» (тесть был в курсе операции).

15 марта 1942 года, спустя всего 26 дней после «перехода» «Гейне» к немцам, его сбросили на парашюте над Ярославской областью. В тот же день он был доставлен в Москву.

Через две недели, как и было условлено перед заброской, «Гейне» вышел в эфир. С этого дня началась его регулярная радиосвязь с немецкой разведкой. Операция «Монастырь» развивалась успешно, стало ясно, что ее возможности выходят далеко за рамки целей, намеченных вначале. Теперь речь могла идти не только о вылавливании немецкой агентуры, но и о снабжении немцев крупномасштабной дезинформацией, подготовленной на самом высоком уровне.

24 августа и 7 октября 1942 года к «Гейне» явились обещанные курьеры. Доставили новую рацию, блокноты для шифрования и деньги. Двое из четырех захваченных курьеров были перевербованы. Теперь «информация» к немцам шла по двум рациям. 18 декабря 1942 года «Гейне» и один из радистов были награждены немцами орденом — «Железным крестом с мечами» за храбрость.

Радиоигра продолжалась. Курьеры немецкой разведки все чаще прибывали не только в Москву, но и в другие города, где «Престол» также имел свои опорные пункты, в частности, в Горький, Свердловск, Челябинск, Новосибирск, безусловно интересные для немецкой разведки. Всего за время оперативной игры было захвачено более 50 агентов, арестовано 7 их пособников, получено от немцев несколько миллионов рублей.

Но главная заслуга участников операции «Монастырь» заключалась в передаче большого количества отличной дезинформации. Ценность этой «информации» была определена не сотрудниками, проводившими операцию «Монастырь», а германским командованием и руководством английской разведки.

Все было очень хорошо продумано. Во-первых, были найдены фиктивные источники информации среди бывших офицеров царской армии, служивших в Генеральном штабе у маршала Б.М. Шапошникова. Они были еще не старыми людьми (45—55 лет) и охотно подключились к игре. Во-вторых, вся дезинформация готовилась на высшем уровне, с участием заместителя начальника Генштаба генерала С.М. Штеменко, а в ряде случаев согласовывалась с наркомом путей сообщения, членом Государственного Комитета Обороны Кагановичем и даже с самим Верховным главнокомандующим И.В. Сталиным. Важные операции Красной армии в 1942—1943 годах действительно осуществлялись там и тогда, где и когда их «подсказывал» «Гейне», однако они носили второстепенный, отвлекающий характер. Например, 4 ноября 1942 года «Гейне» сообщил, что Красная армия нанесет по немцам удары под Ржевом и на Северном Кавказе. Немцы стали готовиться к их отражению. Туда были переброшены дополнительные и немецкие (секретно), и советские (демонстративно) войска. Даже сам маршал Г.К. Жуков приказом Ставки из-под Сталинграда, где готовилась крупнейшая наступательная операция, подготовленная им, прибыл под Ржев. Он, не зная об игре, затаил обиду на Сталина, направившего его на второстепенный, даже третьестепенный участок фронта. Узнав о прибытии Жукова — «генерала „Вперед!“» — немцы еще более усилили свою оборону, ослабив другие участки фронта.

Конечно, немцы отразили начатое под Ржевом наступление, и никакое мастерство Жукова спасти дело не могло. Тысячи солдат полегли в этих боях. Но зато начавшееся 19 ноября 1942 года неожиданно для немцев стратегическое наступление под Сталинградом завершилось полной победой. 300-тысячная армия противника во главе с генерал-фельдмаршалом Паулюсом была уничтожена или пленена. Наступил решающий перелом во Второй мировой войне. В этом есть заслуга и скромного агента НКВД «Гейне» — Александра Петровича Демьянова.

Не меньшую роль сыграл «Монастырь» и в летней кампании 1943 года. «Гейне» сообщил немцам, что советские войска сконцентрированы на юге и востоке от Курска, но они недостаточно маневренны, поэтому их использование затруднено. Он также сообщил о том, что планируется осуществить наступательные операции к северу от Курска и на южном фронте. Переход же советских войск на Орловско-Курской дуге к стратегической обороне, а затем и к решающему наступлению оказался для немцев неожиданным. «Курская битва поставила германскую армию перед катастрофой», — справедливо отметил Сталин.

Официально «Гейне» работал под другой фамилией младшим офицером связи в Генштабе Красной армии. Его телеграммы касались в основном железнодорожных перевозок воинских частей, военной техники и т.д., что давало возможность немцам рассчитать заранее планируемые нашей армией действия. Но руководители операции «Монастырь» исходили из того, что наблюдение за железными дорогами ведется и настоящей немецкой агентурой. Поэтому по указанным «Гейне» маршрутам под брезентовыми чехлами направлялись деревянные «танки», «орудия» и другая «техника». Чтобы подтвердить сообщения «Гейне» о совершенных «его людьми» диверсионных актах, в прессе печатали заметки о вредительстве на железнодорожном транспорте. Информация, сообщаемая «Гейне», делилась на сведения, добытые его «источниками» и им самим. Конечно, при этом «его» информация была беднее, с учетом занимаемого им невысокого положения.

Как же воспринималась направляемая «Гейне» информация?

В 1942 — первой половине 1944 года донесения «Макса» принимались радиостанциями абвера в Софии и Будапеште. Среди них были сведения о важнейших решениях Ставки, о суждениях маршала Шапошникова и других советских военачальников. Бывший руководитель разведпунктов абвера в этих точках Рихард Клатт в своих показаниях, данных американской спецслужбе летом 1945 года, рассказал, что донесения «Макса» высоко оценивались в «Отделе иностранных армий „Восток“» Генштаба сухопутных войск Германии. Как правило, решения не принимались до поступления от службы абвера материалов «Макса». Генерал Гелен в своих послевоенных воспоминаниях отзывался об «источнике из Москвы» как о большом достижении службы Канариса.

Некоторые сотрудники абвера сомневались в безукоризненности сообщений «Макса», но в целом считали, что он заслуживает доверия. Шеф внешнеполитической разведки Германии Вальтер Шелленберг имел некоторые сомнения в достоверности информации «Макса». Он поделился этим с начальником генштаба сухопутных войск генералом Гудерианом. Тот ответил, что было бы безрассудным отказаться от этой линии, поскольку материалы уникальны, и других возможностей, даже близко стоящих к этому источнику, нет.

В 1942 году советской разведке удалось на короткое время наладить сотрудничество с руководящим работником шифровальной службы абвера, полковником Шмитом. Он успел передать ряд важных разведывательных материалов абвера, полученных из Москвы. При анализе почти все они оказались дезинформацией «Гейне». Шмит, связанный и с британской разведкой, передал и ей ряд сообщений «Гейне», оформленных в виде ориентировок штаба сухопутных войск.

Интересно отметить, что дезинформационные материалы «Гейне» трижды возвращались в советские органы госбезопасности. Впервые в феврале 1943 года — через Шмита; затем в марте того же года — через члена «кембриджской пятерки» Бланта, который также сообщил, что немцы имеют важный источник в высших военных сферах в Москве. В апреле английская разведка передала миссии связи советской разведки в Лондоне изложение сообщения «Гейне» в Берлин, якобы полученного агентурным путем, скрыв при этом, что она читает немецкие шифры.

О том, что у абвера имеется ценный источник в штабе Красной армии, Сталину сообщил У. Черчилль в 1943 году.

Операция «Монастырь» сошла на нет летом 1944 года, когда, согласно легенде, «Гейне» из Генштаба был направлен на службу в железнодорожные войска в Белоруссии, а в действительности принял участие в новой радиоигре под названием «Березино».

«БЕРЕЗИНО» ПРОТИВ «БРАКОНЬЕРА»

Летом 1944 года развернулась крупнейшая наступательная операция «Багратион», названная в честь русского полководца Отечественной войны 1812 года. В результате этой операции Белоруссия была полностью освобождена от фашистов.

Однако отдельные немецкие подразделения, оказавшиеся в окружении, пытались выбраться из него. Большей частью их уничтожали или брали в плен. Этим обстоятельством воспользовалась разведка, начав с противником новую радиоигру, получившую название «Березино». Ее «крестным отцом» можно назвать Сталина, подсказавшего замысел игры разведчикам. Следовало ввести немцев в заблуждение, создав впечатление активных действий их частей в тылу наших войск, а затем обманным путем заставить немецкое командование использовать свои ресурсы на их поддержку. Руководителем операции стал начальник 4-го управления НКВД Судоплатов, которому помогали Эйтингон, Маклярский и Мордвинов. Работой радистов руководил Вильям Фишер.

18 августа 1944 года «Гейне», он же Александр Демьянов, он же «Макс», по своей рации сообщил немцам, что в районе реки Березина скрывается немецкая часть численностью свыше двух тысяч человек под командованием подполковника Шерхорна.

В действительности такой части не существовало. Подполковник Генрих Шерхорн был взят в плен в районе Минска и завербован советской контрразведкой. В его группу были включены агенты-немцы, бывшие военнопленные, а также немецкие антифашисты. Руководила Шерхорном и всей его «частью» особая оперативная группа советской разведки. Ей в помощь было придано двадцать автоматчиков. Вот и вся «армия» Шерхорна. К тому же, чтобы уберечь операцию от случайностей, подступы и ее расположение тщательно охранялись войсковыми патрулями, а недалеко от нее было замаскировано несколько зенитных и пулеметных установок.

Немцы не сразу отреагировали на радиограмму «Гейне». Видимо, они по каким-то своим учетам и каналам проверяли личность подполковника Шерхорна. Наконец 25 августа дали указание «Гейне» связаться с Шерхорном, сообщить точные координаты части для выброски груза и присылки радиста.

«Гейне» к этому времени был (для немцев) прикомандирован к воинской части, расположенной в местечке Березино, недалеко от места, где «скрывался» Шерхорн. Он «сумел» связаться с подполковником, сообщить немцам его местонахождение. Была подобрана удобная площадка для сброса грузов и посадки самолетов. Об этом «Гейне» информировал Берлин.

В ночь с 15 на 16 сентября по указанным координатам немцы выбросили трех радистов. Их встретили и доставили к Шерхорну. Они сообщили, что о части Шерхорна было доложено Гитлеру и Герингу, которые велели передать, что для ее спасения будет предпринято все возможное. В часть будут направлены врач и офицер из авиачасти, который должен подбирать площадку для посадки самолетов. Двух немецких радистов удалось завербовать, и они включились в «игру», подтверждая существование части Шерхорна.

27 октября 1944 года на площадку выбросили еще двух парашютистов — врача Ешке и унтер-офицера авиации Вильда. Они передали Шерхорну письмо командующего группой немецких армий «Центр» генерал-полковника Рейнгарда, который, в частности, писал:

"…Я с гордостью слежу за путем вашего движения и всегда буду делать все для оказания Вам помощи. Пусть Вашим паролем будет «Германия превыше всего».

Хайль Гитлер.

Рейнгард".

Вильд был завербован и сообщил немецкому командованию о благополучном прибытии. Доктор Ешке, несмотря на свою мирную профессию, оказался фашистом-фанатиком. Его заперли в землянке, ночью он выбрался, убил часового и застрелился из его оружия. Гибель часового была единственной потерей с нашей стороны при проведении операции «Березино».

Немцы продолжали выбрасывать грузы с продовольствием, снаряжением, медикаментами. 21 декабря сбросили двух радистов-немцев и четырех белорусов, окончивших немецкую разведшколу. Радисты-немцы также были завербованы и использовались в «игре».

Немецкое командование предложило Шерхорну разбить свою «часть» на группы, чтобы они самостоятельно шли к линии фронта. Это было «выполнено». Теперь немецкому командованию приходилось опекать уже не одну а три «воинские части».

После того как группы двинулись в путь на Запад, они получали значительное количество грузов с немецких самолетов. Продовольствие (шоколад, галеты, глюкоза, которой наша армия вообще на довольствии не имела) проходило лабораторную проверку, потом его давали собакам, и лишь после этого употребляли люди. А немцам все время сообщали, что задержки в пути происходят из-за отсутствия продовольствия и боеприпасов.

Иногда сообщалось о диверсиях в тылу Красной армии, которые якобы совершают части Шерхорна.

В ноябре—декабре 1944 и после января 1945 года немецкое командование регулярно присылало Шерхорну лично, а также солдатам и офицерам его части поздравительные телеграммы, благодарности, пожелания успехов и даже награды — Железные кресты. 28 марта 1945 года Шерхорн получил радиограмму за подписью начальника германского генерального штаба. В ней сообщалось о присвоении ему звания полковника и награждении Рыцарским крестом I степени.

Фронт стремительно двигался вперед, и часть Шерхорна никак не могла «догнать» его. Первого мая 1945 года немцы сообщили Шерхорну о самоубийстве Гитлера, а 5 мая, уже после падения Берлина, прислали последнюю радиограмму: «Превосходство сил одолело Германию. Готовое к отправке снаряжение воздушным флотом доставлено быть не может. С тяжелым сердцем вынуждены прекратить оказание вам помощи… Что бы ни принесло нам будущее, наши мысли всегда будут с вами, которым в такой тяжкий момент приходится разочаровываться в своих надеждах».

«Игра» закончилась. Каковы ее результаты?

По архивным данным, за время «игры» немцы совершили тридцать девять самолетовылетов, выбросили двадцать два радиста (их всех арестовали), тринадцать радиостанций, двести пятьдесят пять мест груза с вооружением, боеприпасами, обмундированием, медикаментами, продовольствием и один миллион семьсот семьдесят семь тысяч рублей.

Как же эта «игра» выглядела со стороны немцев? Об этом есть убедительные свидетельства, изложенные в мемуарах знаменитого гитлеровского разведчика Отто Скорцени. Итак, несколько отрывков из его воспоминаний:

"Узнав о существовании группы Шерхорна, мы в считанные дни разработали план под кодовым названием «Браконьер»… Наш проект предусматривал создание четырех групп, каждая из которых состояла из двух немцев и трех русских… и имела портативную радиостанцию…. После обнаружения отряда Шерхорна следовало соорудить… взлетно-посадочную полосу. Тогда можно было бы постепенно эвакуировать солдат на самолетах.

В конце августа первая группа поднялась в воздух… В ту же ночь состоялся сеанс радиосвязи с группой П. «Скверная высадка, — докладывали наши парашютисты. — Попробуем разделиться, находимся под пулеметным огнем». Сообщение на этом заканчивалось… Ничего больше, никаких новостей от группы П. Скверное начало.

В начале сентября в полет отправилась вторая группа С… Однако следующие четыре дня и ночи радио молчало. Но на пятую ночь наше радио уловило ответ. Сначала прошел настроечный сигнал, затем особый сигнал, означавший, что наши люди вышли на связь без помех (нелишняя предосторожность: отсутствие сигнала означало бы, что радист взят в плен и его силой заставили выйти на связь). И еще великолепная новость: отряд Шерхорна существует и С. удалось его обнаружить! На следующую ночь подполковник Шерхорн сам сказал несколько слов — простых слов, но сколько в них было сдержанного чувства, глубокой благодарности! Вот прекраснейшая из наград за все наши усилия и тревоги!

Через сутки вылетела третья пятерка с унтер-офицером М. во главе. Мы так никогда и не узнали, что с ними случилось… Группа М. исчезла в бескрайних русских просторах.

Ровно через 24 часа вслед за группой М. на задание отправилась четвертая группа, которой командовал Р…

Теперь нам предстояло удовлетворить наиболее насущные нужды отряда Шерхорна, более трех месяцев находившегося в полной изоляции и лишенного буквально всего. Шерхорн просил прежде всего побольше медицинских препаратов, перевязочных средств и врача. Первый прыгнувший с парашютом врач при приземлении сломал обе ноги и через несколько дней скончался. Следующему врачу повезло, и он приземлился целым и невредимым. Из донесения врача следовало, что состояние раненых плачевно, и Шерхорну было приказано немедленно приступить к подготовке эвакуации…

Шерхорну направили специалиста по быстрому развертыванию взлетно-посадочных полос в полевых условиях. Но едва начались подготовительные работы, как русские мощным ударом с воздуха сделали выбранное место непригодным… После переговоров с Шерхорном решили, что отряду следует покинуть обнаруженный лагерь и совершить 250-километровый переход на север… Шерхорн предложил разделить отряд на две маршевые колонны…

Поздней осенью 1944 года колонны медленно потянулись на север… Не обходилось без кровопролитных схваток с русскими военными патрулями, число погибших и раненых росло с каждым днем…

Несмотря на предосторожности, несметное число тюков и контейнеров попало в руки русской милиции… Но даже не это было нашей главной заботой. С каждой неделей количество горючего, выделяемого нам, неизменно сокращалось… каждая новая просьба натыкалась на все большие трудно. Несмотря на отчаянные мольбы Шерхорна, пришлось сократить число вылетов самолетов снабжения. Думаю, ни Шерхорн, ни его солдаты, в невероятно сложных условиях пробивавшиеся через русские леса, не в состоянии были понять наши проблемы. Чтобы поддержать их дух… я каждый радиосеанс старался высказывать неизменный оптимизм.

В феврале 1945 года… сообщения, все еще регулярно приходившие от Шерхорна, были полны отчаяния: «Высылайте самолеты… Помогите нам… Не забывайте нас…» Единственная хорошая весть: Шерхорн встретил группу П., первую из четырех заброшенных групп, которую считали бесследно сгинувшей в августе 1944 года. В дальнейшем содержание радиосообщений стало для меня сплошной пыткой. Мы уже не в состоянии были посылать более одного самолета в неделю. К концу февраля нам перестали выделять горючее… Крах и невероятный хаос, поразивший многие службы, окончательно добили нас. Не могло быть и речи о вылете самолета с помощью для несчастных, тем более об их эвакуации.

И все равно наши радисты ночи напролет не снимали наушники. Порой им удавалось засечь переговоры групп Шерхорна между собой, порой до нас долетали их отчаянные мольбы. Затем, после 8 мая, ничто больше не нарушало молчания в эфире. Шерхорн не отвечал. Операция «Браконьер» окончилась безрезультатно".

Вот так, по мнению руководства абвера, выглядела одиссея Шерхорна и его группы.

В начале 50-х годов Шерхорн и члены его группы были освобождены и выехали в Германию.

Александр Петрович Демьянов, он же «Гейне», он же «Макс», вернулся в Москву, был награжден орденом Красной Звезды, и благополучно дожил до 1978 года.

«Руководитель радиослужбы» Шерхорна Вильям Фишер прославился в 60-х годах как знаменитый разведчик Рудольф Абель.

МАЙОР МАРТИН, КОТОРОГО НЕ БЫЛО

Обман противника всегда был одним из основных принципов ведения войны. К военным хитростям прибегали с тех пор, как начались войны. В эту «игру» играют так давно, что придумывать новые методы, чтобы скрыть свои силы и намерения, стало нелегко. При этом дезинформационные разведывательные мероприятия должны разрабатываться и проводиться в жизнь со всей тщательностью и осторожностью, иначе вместо введения в заблуждение противника можно раскрыть свои собственные секреты.

Примером такой тщательно разработанной комбинации стала операция «Минсмит», осуществленная английской разведкой в 1942—1943 годах. Тогда было решено после захвата Туниса начать вторжение в Италию через Сицилию. Достаточно взглянуть на карту, чтобы понять, что это самый короткий и удобный путь. Но это понимал и противник. Что можно было сделать, чтобы спутать его расчеты? Над этим вопросом упорно думали разведчики, пока однажды не родился план так называемой отвлекающей операции, автором которого стал капитан-лейтенант Айвен Монтегю. Он же с коллегами и довел его до логического конца.

— А что если достать мертвое тело, — предложил однажды Монтегю, — одеть его в форму морского офицера и снабдить документами, из которых следовало бы, что мы собираемся высадиться не на Сицилии, а в другом месте? Нам не придется сбрасывать тело на землю, так как самолет может быть сбит над морем по пути в Африку. Труп вместе с документами прибьет течением к берегу либо во Франции, либо в Испании. Лучше — в Испании: там немцам труднее будет произвести детальный осмотр тела, в то же время они непременно получат от своих франкистских друзей документы или по крайней мере их копии…

Началось оживленное обсуждение предложения Монтегю. Взвешивались все возможности этого плана. Предстояло уточнить целый ряд деталей: в каком состоянии должен быть труп после авиакатастрофы над морем; что обычно бывает причиной смерти в подобных случаях; что может обнаружиться при вскрытии тела; можно ли достать подходящее тело и т.д. Эти вопросы требовали ответа в первую очередь, и, если они окажутся удовлетворительными, можно будет приступать к осуществлению плана. Никто не сомневался, что испанцы, если только дать возможность, сыграют предназначенную им роль, и тогда откроются блестящие перспективы.

Пока обсуждались ответы на поставленные вопросы, занялись поисками трупа. Казалось бы, во время войны сделать это нетрудно. Однако все было не так просто по ряду причин. Одна из них — необходимость сохранения тайны. Нельзя же пойти к родственникам умершего и после объяснений забрать тело человека, которого они оплакивают.

Требовалось решить, какое именно тело нужно. Ведь если этот человек погиб при авиакатастрофе, то он не должен иметь признаков смерти от других причин. Провели консультацию с опытным патологоанатомом сэром Бернардом Спилзбери. Он был человеком надежным и не задавал лишних вопросов, а выслушав Монтегю, сразу дал нужный совет: жертвы авиакатастрофы над морем умирают от повреждений, полученных при ударе самолета о воду, тонут или погибают просто от отсутствия помощи, имеют место и случаи шока. Если на тело надеть спасательный жилет, то можно использовать труп человека, который либо утонул, либо умер от почти естественной причины, лучше всего от воспаления легких.

Теперь надо было найти труп. Открыто этого делать было нельзя. Поиски трупа показались бы подозрительными и вызвали бы ненужные толки.

Одно время даже подумывали, не похитить ли труп на кладбище. Для этого наводили справки у военных врачей. Однако как только намечалась возможность заполучить труп, оказывалось, что либо родственники не дают согласия, либо им нельзя доверять. Нередко не устраивала причина смерти. Наконец услышали о человеке, который только что скончался от воспаления легких после длительного пребывания на морозе. Нашли родственников умершего и убедились, что они сохранят в тайне тот минимум сведений, который придется им сообщить: что цель благородная и что останки будут достойно погребены, хотя и под чужим именем. Согласие было получено при условии, что никто никогда не узнает фамилии умершего.

Сэр Спилзбери, ознакомившись с телом, сказал, что оно вполне подходит для намеченных целей, и ни один патологоанатом в Испании при вскрытии не обнаружит истинной причины смерти.

Тело оставили на хранение в холодильнике до той поры, когда все будет готово для исполнения задуманного.

Операции решили дать название «Минсмит», что означает «начинка». Юмор мрачный, но вполне подходящий в данном случае. Определились, куда следует подбросить тело. Выбрали городок Уэльва в Испании, где активно действовал немецкий агент, имевший связи с испанскими чиновниками. Можно было быть уверенным, что, узнав о теле английского офицера и его документах, этот агент сделает все, чтобы заполучить их или, во всяком случае, поставит в известность свое начальство в Мадриде.

Выбор города Уэльва объяснялся удаленностью от Гибралтара, куда испанцы могли бы отправить тело и где появление трупа неизвестного офицера вызвало бы ненужные разговоры среди английских военнослужащих, которые могли бы дойти до немцев.

На запрос разведки главный гидрограф ВМФ сообщил, что ветры, дующие в районе Уэльвы в апреле, должны прибить «предмет» к берегу. О том, что за «предмет» имелся в виду, разведка умолчала.

Раздумывая о средствах транспортировки, пришли к выводу, что сбрасывать тело с самолета нельзя, оно получило бы слишком сильные повреждения. Из других средств выбрали подводную лодку, которая могла бы близко и скрытно подойти к берегу. Разрешение на использование лодки было получено. Моряки-подводники пояснили, что спустить тело на воду можно через боевую рубку.

И тут не обошлось без консультации с сэром Спилзбери. Он посоветовал поместить тело в вертикально поставленный контейнер и обложить его сухим льдом, который вытеснит кислород и сохранит тело таким, будто оно находилось в воде несколько дней.

Теперь требовалось решить, какой документ следует положить в портфель, чтобы заставить немцев изменить свои планы и диспозицию войск, и какими убедительными деталями придать документу видимость подлинного.

Одно было совершенно ясно: если цель операции — обмануть немцев, заставить их действовать в соответствии с содержанием подкинутого документа, то эти должен быть «важный» документ. Здесь не сыграешь на «болтливости» офицера среднего ранга. Даже «разглашение» служебной тайны бригадным генералом или контр-адмиралом в его переписке с другим лицом, равным ему по званию, не произвело бы должного впечатления.

Раз требуется убедить германский генеральный штаб, что объектом очередного удара англичан будет вовсе не Сицилия (хотя все данные указывают именно на нее), значит, надо представить ему документ, подобный тем, какие пересылают друг другу люди, действительно знающие подлинные планы и которые не могут ошибиться или быть замешанными в отвлекающую операцию. Немцы должны хорошо знать отправителя и адресата и, главное, быть уверенными в том, что эти лица полностью осведомлены о стратегических замыслах союзного командования.

Монтегю предложил, чтобы письмо написал генерал сэр Арчибальд Нэй, заместитель начальника имперского Генерального штаба, командующему армией в Тунисе генералу Александеру. Адрес — штаб 18-й группы армий. Письмо следовало написать примерно так: «Послушай, старина, я хочу, чтобы ты знал, как хорошо мы понимаем твои затруднения, но у нас есть свои проблемы. Начальник имперского Генерального штаба был вынужден отклонить некоторые твои требования, хотя ты на них настаиваешь. Имеются очень важные причины, по которым мы не можем сейчас удовлетворить твои просьбы. Вот они…» Другими словами, в это дружеское письмо было решено включить сведения объяснения, которые нельзя вставить в официальные бумаги. Такое письмо — и только такое — может убедить немцев, что следующим объектом англичан будет не Сицилия. И найдено оно могло быть только в портфеле погибшего офицера, а не в пакете с обычными официальными документами, направляемыми армиям за границу.

Прицел английской разведки был очень далек (ведь другого выхода не оставалось), поэтому следовало ожидать, что на пути реализации идей можно столкнуться с немалыми трудностями. Ибо многие даже весьма способные и компетентные люди не могли понять, что требовалось для этой операции. Для этого нужен был совершенно особый подход, особое мышление: одну и ту же задачу необходимо уметь рассматривать одновременно с различных точек зрения.

Ты — английский контрразведчик. В немецкой разведке, в Берлине, есть лицо, занимающее такое же положение. Не имеет значения, какие выводы из документа сделаешь ты, англичанин, с твоим английским складом ума и характера. Важно, какие выводы сделает то лицо (с его немецким складом ума и характера). Важно, как немецкий контрразведчик поймет этот документ. Поэтому, если ты хочешь, чтобы он пришел к определенному заключению, ты должен дать ему сведения, которые заставят его (а не тебя заставили бы) прийти к такому заключению. Но он может оказаться подозрительным и захочет подтверждений. Ты должен предугадать, какие справки он начнет наводить (а не какие справки навел бы ты), и дать ему такие ответы, которые бы его удовлетворили. Другими словами, ты должен помнить, что немец мыслит и реагирует не так, как ты, и на время заставить себя мыслить его понятиями.

Но ты не должен забывать и о германском верховном командовании. Если твой план удастся, вражеский контрразведчик будет убеждать его в правоте своих выводов, которые ты навязал ему. Германское верховное командование не знает обо всех трудностях союзников. Например, оно не знает, что у англичан не хватает десантных судов, и поэтому может поверить, что какая-то определенная операция возможна, хотя твое командование отлично знает, что она исключена. Твой план должен обмануть германский штаб, а не английский.

Когда группа «Минсмит» рассматривала возможности операции с точки зрения введения противника в заблуждение, рассуждения велись следующим образом. Поскольку большая часть сил союзников находится в Тунисе, безнадежно пытаться убедить немцев, что англичане решатся направить конвои с войсками через узкий пролив мимо их аэродромов в Сицилии в восточную часть Средиземного моря. Поэтому отвлекающий объект должен находиться где-то западнее Италии. Таким образом, в плане операции против Сицилии уже была избрана Сардиния. Было решено убедить немцев, что союзники собираются пройти мимо Сицилии и захватить Сардинию и Корсику, чтобы открыть для вторжения все итальянское побережье и Южную Францию.

Однако Монтегю считал, что поскольку нельзя полагаться на серию «утечек», которые могут не дойти до немцев, а используется только один-единственный документ, то у «лука» разведки может быть и вторая «тетива». Следовало убедить немцев, что армия Вильсона не примет участия в операции против Сардинии, а высадится в Греции и начнет наступление на Балканах. А если эта затея удастся, то тем самым силы противника будут распылены больше, чем если бы обман строился только на одном отвлекающем объекте — Сардинии. Поэтому в письме к генералу Александеру должен был содержаться намек на подготовку двух операций: под командованием генерала Эйзенхауэра против Сардинии и, возможно, Корсики и под командованием фельдмаршала Вильсона против Греции. Монтегю предложил также, чтобы из письма явствовало, будто англичане намерены убедить немцев, что собираются начать вторжение в Сицилию. Прелесть этого предложения заключалась в том, что если «утечка» сведений о действительных планах англичан и произойдет, то немцы отнесутся к этому как к элементам отвлекающей операции, о которой они узнают из письма к Александеру. Проглотив приманку — это единственное письмо — они не поверят никакой правдивой информации, которая просочится к ним.

В таком виде план операции «Минсмит» был представлен Комитету начальников штабов, и тут-то начались неприятности!

Члены Комитета заявляли: «Слишком опасно делать ставку на такое письмо. Оно должно быть на более низком уровне, в нем просто следует назвать неверную дату. Мы не убедим немцев, а только привлечем их внимание к Сицилии. Мы не должны упоминать о Сардинии как о фактическом объекте, так как, если немцы откроют наш обман, это прямо укажет им на Сицилию». В конце концов, сэр Арчибальд Нэй написал письмо, о котором его просила разведка. В нем, дабы немцы не заподозрили обмана, он давал понять, что состоится операция и в восточной части Средиземного моря с высадкой в Греции и что англичане хотят заставить немцев поверить, будто удар в западной части Средиземного моря нацелен на Сицилию (поэтому Сицилия не может быть фактическим объектом).

Правда, в письме прямо не упоминалась Сардиния (это запретил Комитет начальников штабов), так как это слишком ясно указывало бы на Сицилию, если обман откроется.

Получив письмо, разведке надо было думать о «человеке», который повезет его. Ведь скорее всего тело передадут английскому консулу в Испании, начнется переписка, поиски погибшего офицера, а он нигде не числился, и это может стать достоянием немцев. После долгих обсуждений решили одеть «погибшего» «офицером морской пехоты». Возник вопрос с фотографией для удостоверения личности. У родственников не было подходящей, а сделать с трупа не удалось. Нашли молодого офицера, похожего на «объект», и под каким-то предлогом сфотографировали его, но вышло неудачно. Вскоре повезло: на одном из совещаний Монтегю встретил «близнеца» покойного. Снимок получился замечательный.

Оставалось придумать имя и звание. Младшему офицеру вряд ли доверили бы важное письмо, а офицером высокого ранга сделать его было нельзя — во-первых, слишком молод, а во-вторых, о нем бы слышали другие офицеры. «Присвоили» звание «капитан с временным званием майора» (такая практика была в Англии в военное время). Фамилию выбрали из списка офицеров морской пехоты — Мартин (там было несколько человек с такой фамилией), а имя дали самое распространенное — Уильям. Так на свет появился майор морской пехоты Уильям Мартин; на это имя изготовили удостоверение «взамен утерянного» (что могло бы объяснить его свежий вид).

Немцы, конечно, заинтересуются, зачем майор Мартин летел в Северную Африку? Почему заместитель начальника имперского генерального штаба доверил ему свое личное письмо?

Причину нашли: готовилась операция по высадке десанта, а майор Мартин оказался специалистом именно по этой части. Его снабдили соответствующим документом, составленным Монтегю. Это было письмо от командующего морскими десантными операциями лорда Маунтбэттена сэру Каннингхэму, главнокомандующему военно-морскими силами на Средиземном море, с наилучшими для майора Мартина рекомендациями и с многозначительной припиской: «Пусть привезет с собой немного сардин: здесь они по карточкам». Шутка была тяжеловесной, но вполне во вкусе немцев. Они, безусловно, должны были догадаться, о чем идет речь. Так и случилось. Намек на Сардинию сыграл определенную роль в последующем успехе.

Монтегю применил еще одну хитрость: упомянул в письме о Дьеппе, где англичане потерпели тяжелое поражение от немцев. Он считал, что о письме с этим упоминанием обязательно доложат высшему немецкому командованию.

Как и предполагал Монтегю, это письмо оказалось единственным из документов майора Мартина (не считая основного документа), полную копию которого английская разведка нашла после войны в немецких архивах и который тщательно изучала немецкая разведка.

Еще одно письмо, подписанное лордом Маунтбэттеном, было адресовано генералу Эйзенхауэру и содержало просьбу написать предисловие к брошюре о деятельности английских коммандос. Заканчивалось оно словами: «Майор Мартин пользуется моим полным доверием».

Все письма были упакованы в двойные конверты и уложены в портфель, прикрепленный цепочкой к шинели майора Мартина. Эта цепочка была единственным сомнительным штрихом в убедительно нарисованной картине, так как английские офицеры не имели привычки пользоваться ею. Но немцы не обратили на эту деталь внимание, или слишком велико оказалось искушение представить начальству важнейшие документы, а такую «деталь» можно было проигнорировать.

Когда все было готово, члены группы «Минсмит» подумали, что грозит опасность превращения майора Мартина в образец добродетелей. Ему надо было придать недостатки. Такими оказалась некоторая беспечность, халатность (он потерял удостоверение и не продлил пропуск).

Мартину достали подержанное обмундирование, соответствующие званию погоны, офицерское белье. Теперь Мартина следовало снабдить личными вещами и наделить человеческим характером.

Монтегю был совершенно уверен, что немцы обратят внимание на самые незначительные детали и попытаются найти упущения в «гриме» майора Мартина, и только не найдя их, убедятся в подлинности всей истории, а значит, и документов, которые попадут к ним в руки. Монтегю не ошибся: как он узнал позже, немцы обратили внимание даже на дату на корешках двух театральных билетов, найденных в кармане майора Мартина.

Характер Мартина подтверждался бумагами, которые оказались в его карманах. Он был не прочь весело провести время, поэтому у него завалялось приглашение в ночной клуб. Отсюда и письмо из банка, в котором говорится, что майор превысил свой кредит. Приезжая в Лондон, он мог останавливаться в армейском клубе, отсюда счет за проживание там.

В карманы Мартина положили письма, из которых вырисовывались подробности его жизни. Решили «обручить» Мартина перед его отъездом в Африку. Итак, в конце марта он познакомился с хорошенькой девушкой по имени Пэм и почти сразу (по обычаям военного времени) обручился с ней. Она подарила ему свою фотографию, а он ей обручальное кольцо. У него было два письма от нее: одно, написанное во время загородной поездки, а другое — в конторе (когда хозяин вышел по делам), чрезвычайно взволнованное: жених намекнул, что его посылают куда-то за границу, может быть, на войну. Счет за обручальное кольцо был не оплачен (ведь кредит в банке кончился). В своем письме отец майора, человек со старыми взглядами, не одобряет скоропалительного обручения сына и настаивает, чтобы он немедленно составил завещание, раз уж решился на такой глупый поступок.

Письма от невесты, приложив к ним свою фотографию, написала девушка, подружка сотрудницы разведки, вложив в них весь свой талант и пыл молодости. Отцовское письмо в старинном стиле сочинил член группы «Минсмит».

Документы из банка, клубов, счет за кольцо приходилось приобретать не без трудностей: нужны были подлинные бумаги с соответствующими датами. Монтегю носил письма в карманах, тер их о брюки, чтобы придать им нужный вид.

Теперь следовало получить «добро» высших инстанций на операцию. Когда премьер-министру доложили о ней и сказали, что в случае неудачи есть риск выдать намерение высадиться в Сицилии, Черчилль сказал:

— Вряд ли это будет иметь значение. Только дурак может не понимать, что мы нацелились на Сицилию.

Было поставлено одно условие: план операции нужно довести до сведения американского командующего генерала Эйзенхауэра. Если у него возникнут возражения или если стратегические замыслы союзников изменятся до того, как тело будет спущено в море, операцию придется отменить. Но Эйзенхауэр возражений не имел.

После этого приступили к подготовке тела. Немало трудностей составило одеть труп, хранящийся в холодильнике, особенно натянуть на ноги ботинки. С этим справились. Затем разложили по карманам бумажник, с письмами и документами и всякие мелочи, которые могут оказаться у путешествующего человека: мелкие денежные купюры, монеты, спички, сигареты, связку ключей, использованные билеты в театр и два автобусных билета.

Портфель хотели вначале отправить отдельно, но потом решили прикрепить его сразу: вдруг в момент выгрузки тела в море командир подводной лодки забудет о нем.

Когда все было готово, контейнер с телом погрузили в машину и отправились на базу подводных лодок. Но «путешествие» чуть было не закончилось раньше времени. Проезжая мимо кинотеатра, увидели очередь на приключенческий фильм. Кто-то из сопровождающих сказал: «Вот бы этим любителям детективов заглянуть в наш контейнер!» Стали так хохотать, что шофер налетел на столб…

Контейнер погрузили в подводную лодку. О грузе в контейнере знали только командир лодки и офицер, которые должны были участвовать в выгрузке тела. Остальной команде объяснили, что в лодке находится метеорологический буй, который приказано поставить у берегов Испании.

19 апреля 1943 года в 18.00 по английскому летнему времени подводная лодка «Сераф» вышла в море. К Уэльве подошли через десять суток, 29 апреля. В 4.30 утра лодка всплыла, и пять офицеров вышли на палубу. Командир лодки только сейчас посвятил их в суть операции. Офицеры молчали, только один из них сказал: «А разве мертвое тело не приносит несчастье?»

Открыли контейнер. Провели последнюю проверку. Все было в порядке. Командир надул спасательный жилет «майора». Оставалось только одно, хотя это и не требовалось по инструкции. Четыре офицера склонили обнаженные головы, отдавая последний долг умершему, а командир произнес несколько слов из заупокойной молитвы.

Лодка находилась всего в 1500 метрах от берега. Легкий толчок, и неизвестный поплыл к берегу в свой последний и самый важный путь. «Майор Мартин» отправился на войну.

3 мая поступило донесение от британского военного атташе в Мадриде, в котором говорилось, что 30 апреля испанские рыбаки подобрали возле берега в районе Уэльвы тело майора Мартина. Оно было погребено с отданием всех воинских почестей на кладбище в Уэльве в присутствии военных и гражданских лиц. В донесении не упоминалось ни о портфеле, ни о каких-либо официальных бумагах.

Началась переписка с военным атташе, от которого требовали разыскать и отправить в Лондон важные документы и личные письма, находившиеся у Мартина и в его портфеле. Несколько дней спустя атташе сообщил, что ему передали открытый портфель. Позже узнали, что немецкий резидент в Уэльве очень скоро узнал имена тех, кому адресованы письма, находившиеся в конвертах, но ему так и не удалось получить их копии. Письма отправили в Мадрид, а затем в Лондон. Именно там результаты экспертизы неопровержимо показали, что письма вынимали из конвертов, хотя сургучные печати выглядели нетронутыми. А насколько тесно сотрудничали немцы и испанцы, было известно. Оставалось надеяться, что германская разведка в Испании сыграла свою роль. Теперь свою роль должен был сыграть Берлин.

Чтобы не допустить эксгумации трупа и повторной экспертизы причины смерти, поспешили установить надгробную плиту с надписью: «Уильям Мартин. Родился 19 марта 1907 года. Умер 24 апреля 1943 года. Любимый сын Джона Глиндери Мартина и покойной Антони Мартин из Кардифа, Уэльс». И по-латыни: «Сладостно и благородно умереть за родину. Покойся в мире».

Комитет начальников штабов проинформировал Черчилля, находившегося в Вашингтоне: «Начинка проглочена целиком».

В пятницу 4 июня в газете «Таймс» в списке погибших появилось и имя майора Мартина. По случайному совпадению в этом же списке оказались контр-адмирал Мак и капитан 1-го ранга Бивор, ставшие жертвой авиакатастрофы над морем. Если немцы читали эту газету, то она еще раз подтвердила правдивость легенды.

Айвену Монтегю пришлось помучиться с разными ведомствами, которые требовали подробностей о гибели Мартина (для статистики), разыскивали его завещание, приказ о присвоении звания и т.д. Но все обошлось.

Теперь за дело взялась немецкая разведка. Ведь представить руководству рейха письма таких высоких военачальников означало успех, которым любая разведка может гордиться. Это не переписка каких-то младших офицеров! То, что сэр Арчибальд Нэй написал генералу Александеру, должно быть правдой!

Германский генштаб не мог не принять во внимание такую ценную и достоверную информацию.

Как же развивались события? Ранним утром 10 июля 1943 года союзники высадились на Сицилии. Почти не было сомнений, что немцы отказались от намерения оборонять ее с юга (как раз там, где произошла высадка), а сосредоточили свои наличные силы на севере, обращенном к Корсике и Сардинии. Точка зрения британских официальных лиц относительно операции «Минсмит» была сформулирована в докладе адмирала Каннингхэма: «Чрезвычайно эффективная отвлекающая операция и правильный выбор маршрутов подхода сыграли свою роль».

Уже после войны Айвену Монтегю удалось ознакомиться с немецкими архивными материалами — немецкими переводами писем, обнаруженных в портфеле «майора Мартина», и связанной с этим перепиской.

Как и ожидалось, немцы сразу поняли чрезвычайную важность найденных документов для своего главного штаба и не теряли времени. Их содержание было телеграфом сообщено в Берлин. Но Центр потребовал у Мадрида данные, подтверждающие подлинность документов.

После тщательного изучения вопроса немецкая разведка пришла к нескольким очень важным выводам, в том числе: подлинность захваченных документов вне подозрений; Сицилия будет использована в качестве отвлекающего объекта при наступлении в восточной части Средиземного моря.

В делах немецкой разведки сохранился доклад от 15 мая о тщательном обследовании и анализе всех бумаг, найденных при майоре Мартине и подтверждающих подлинность самого майора и всех его документов.

Сведения, почерпнутые из немецких военно-морских архивов, обнаруживают реакцию на операцию «Минсмит» со стороны немецкого верховного командования. Результаты операции превзошли самые смелые ожидания. В документах германского генштаба, в частности, говорилось:

"…Изучение полученных материалов позволяет сделать следующие выводы:

1. Ожидается крупная высадка морского десанта в восточной и западной части Средиземного моря:

(а) объект операции в восточной части… (оба на западном побережье Пелопоннеса),

(б) объект операции, которую должен провести генерал Александер в западной части Средиземного моря, не упоминается. Шутливое замечание в письме указывает на Сардинию… Предполагаемый отвлекающий объект — Сицилия".

Из записей адмирала Деница о его беседах с фюрером известно, что Гитлер был убежден в подлинности документов майора Мартина. Вот запись из дневника Деница: «Фюрер не согласен с дуче в том, что наиболее вероятным объектом вторжения является Сицилия. Более того, по мнению фюрера, обнаруженные английские документы подтверждают предположение о намерении противника нанести удар по Сардинии и Пелопоннесу».

Гитлер настолько поверил «майору Мартину», что даже 23 июля, почти через две недели после высадки союзников в Сицилии, назначил своего любимца генерала Роммеля командующим силами, которые были сосредоточены в Греции, куда тот и вылетел 25 июля 1943 года.

1-я немецкая танковая дивизия чуть ли не через всю Европу из Франции двинулась на полуостров Пелопоннес. У греческого побережья были поставлены три новых минных заграждения. Корабли немецкого ВМФ были переброшены к берегам Греции, в том числе и торпедные катера из Сицилии. На греческом побережье были установлены береговые батареи, а также приняты другие меры предосторожности. Все это основывалось на документах майора Мартина.

Немцы метались, перебрасывая силы с одного участка фронта на другой. Но даже когда вторжение на Сицилию стало свершившимся фактом, они не смогли направить туда серьезных подкреплений…

…Мы-то, русские, знаем, почему. Именно в июле 1943 года развернулось решающее сражение на Курской дуге, окончательно переломившее ход Второй мировой войны в пользу союзников. Все главные силы немецких войск и заботы германского командования были сосредоточены там, в далекой России.

ОСВОБОЖДЕНИЕ МУССОЛИНИ

Вспомним военную обстановку в июле 1943 года. На восточном фронте под Курском советские армии перемололи наступающие немецкие войска и перешли в решительное контрнаступление. Величайшее в истории танковое сражение было выиграно русскими. Последняя попытка немцев снова захватить инициативу на востоке провалилась.

В это же время, в ночь с 9 на 10 июля, англо-американские войска начали высадку на Сицилии. Итальянская армия находилась на грани краха.

19 июля 1943 года на вилле близ Фельтры состоялась последняя встреча Гитлера и Муссолини на итальянской земле. Гитлер настоятельно требовал от дуче активизировать участие Италии в войне. Тот отмалчивался.

Через неделю по приказу короля Муссолини был арестован. Главой правительства Виктор-Эммануил назначил маршала Бадольо. Гитлер был уверен, что король и Бадольо хотят как можно скорее вывести страну из войны и не остановятся перед тем, чтобы выдать союзникам его личного друга Бенито Муссолини. Действительно, правительство Бадольо вело тайные переговоры с союзниками, завершившиеся подписанием 8 сентября 1943 года перемирия.

Но еще до этого германские войска в Италии оказались в незавидном положении: с одной стороны, итальянцы все еще оставались союзниками, а с другой — были готовы выступить против немцев.

Фюрер считал своей обязанностью спасти Муссолини от выдачи союзникам. 26 июля 1943 года, на второй день после ареста Муссолини, Гитлер и Гиммлер поручили генералу Штуденту, командиру воздушно-десантной дивизии, дислоцированной в Италии, организовать освобождение Муссолини. Непосредственным руководителем операции был назначен гауптштурмфюрер СС (звание, соответствующее капитану) Отто Скорцени. При этом ни германское командование, ни посольство в Италии не были поставлены в известность о предстоящей операции, получившей кодовое наименование «Дуб».

В целях предосторожности, по приказу Бадольо, Муссолини неоднократно переводили из одного места заключения в другое. Сначала его поместили на корвет «Персефона», превращенный в плавучую тюрьму. Потом перевезли на остров Понца. Но немцам местонахождение дуче не было известно.

Генерал Штудент и Скорцени в качестве его адъютанта вылетели в Рим. В освобождении Муссолини предполагалось вначале использовать 50 человек из «спецназа» Скорцени, затем, когда в дело включились парашютисты генерала Штудента, число участников возросло до 106.

Прежде всего требовалось установить местопребывание дуче. Вскоре гитлеровская служба безопасности в Италии, которую возглавлял представитель гестапо Капплер, получила от своих итальянских коллег, оставшихся верными фашизму и итало-германскому союзу, известие, что Муссолини находится в городе Специя на Лигурийском побережье. Эта информация стоила немцам 50 тысяч фунтов стерлингов, которые ввиду ожидавшейся англо-американской оккупации считались надежной валютой.

Как только генерал Штудент передал эту информацию в ставку фюрера, оттуда поступила команда немедленно приступить к операции. Однако на следующий день дуче опять куда-то перевели. Стало известно, что его поместили в морскую крепость Санта-Маддалена. Штудент и Скорцени разработали новую операцию, как вдруг из Берлина поступила телеграмма, что по данным абвера Муссолини находится на небольшом островке неподалеку от острова Эльбы, откуда его и следует освободить.

Штудент испросил аудиенцию у фюрера и вместе со Скорцени вылетел в его ставку. Фюрер принял их точку зрения и отменил свой приказ о нападении на остров, оставив целью Санта-Маддалену. Более того, он разрешил привлечь к намеченной ими операции флотилию торпедных катеров, несколько тральщиков и роту добровольцев из состава бригады СС, стоящей на Корсике, а также прикрытие со стороны зенитной батареи на Корсике и Сардинии.

«Однако, — предупредил Гитлер, — Италия все еще является нашим союзником». В случае неудачи он будет вынужден дезавуировать Скорцени перед мировым общественным мнением, заявив, что тот действовал самовольно и ввел в заблуждение командиров подразделений, помогавших ему.

Штудент и Скорцени удовлетворенные вернулись в Рим, где вдруг выяснилось, что Муссолини в Санта-Маддалене уже нет. Это было крупным разочарованием. Все приказы пришлось отменить и снова заняться розыском дуче. Для этого были предприняты всевозможные меры, в частности, такой трюк, как попытка вручения подарка от фюрера в день рождения Муссолини. К Бадольо обратился командующий германскими войсками в Италии фельдмаршал Кессельринг с просьбой разрешить ему лично вручить Муссолини подарок Гитлера. Но Бадольо под каким-то надуманным предлогом ответил вежливым отказом.

Время уходило, и обстановка менялась не в пользу немцев. Несколько итальянских дивизий были отозваны с фронта, фактически они окружили немецкие войска в Риме. Надо было торопиться. И вот… Удалось выяснить, что Муссолини помещен в уединенном туристском отеле «Кампо императора», расположенном в труднодоступном горном массиве Гран-Сассо (район Абруццо). Добраться туда можно было только по подвесной дороге. Двести карабинеров охраняли это место, охрана дуче была поручена Полито, бывшему инспектору тайной полиции.

Поскольку в распоряжении диверсантов не имелось ни карты, ни подробного описания местности вокруг курорта, Скорцени и его помощнику Радлю пришлось вылететь туда на самолете и сделать несколько аэрофотоснимков. Тогда же они обнаружили невдалеке от здания горного отеля большой луг, пригодный для посадки планеров или небольших самолетов.

Чтобы подтвердить данные о том, что Муссолини находится именно там, в отель был послан врач-немец под предлогом навести справки, можно ли использовать курорт для лечения немецких солдат. Но врача не допустили даже к нижней станции подвесной дороги, а когда он позвонил в отель и попросил к телефону директора, трубку взял какой-то офицер и объяснил, что курорт и окружающая местность закрыты для посещения, так как там теперь находится полигон. Сомнений больше не оставалось: в отеле содержится Муссолини.

Штудент и Скорцени долго обсуждали, как высадить десант — на парашютах или на планерах. Остановились на последнем варианте. Генерал дал команду немедленно доставить из Южной Франции 12 транспортных планеров. День "Д" был назначен на 12 сентября, а час "Ч" — на семь утра. Точно в это время планеры должны приземлиться на верхнем плато, а батальон курсантов-парашютистов из дивизии генерала Штудента — овладеть станцией подъемника в долине.

Для морального воздействия на охрану и для того, чтобы не допустить казни Муссолини, в группу диверсантов включили итальянского офицера, сторонника фашистов. Он был горд тем, что выполняет личный приказ самого фюрера.

Вдруг, когда все уже было готово, по союзническому радио объявили, что дуче только что прибыл в Северную Африку на борту итальянского военного корабля. Но Штудент и Скорцени расценили это сообщение как дезинформационную утку и операцию не отменили.

Прилет планеров DFS-30 задерживался, они прибыли только в 11 часов утра. Поэтому операцию пришлось перенести на 14 часов.

В 13 часов самолеты с прицепленными на буксире планерами тронулись в путь. Два планера перевернулись при взлете, два разбились при посадке, но остальные приземлились благополучно, а планер, на котором был Скорцени, — всего в 15 метрах от здания отеля. Ошеломленные карабинеры не оказали никакого сопротивления. Десантники с дикими криками: «Mani in alto!» («Руки вверх!») ворвались в отель, а затем и в комнату, где находился Муссолини. Он и сам не сразу понял, что произошло.

Скорцени приказал разыскать коменданта. Вскоре появился итальянский полковник. Он попросил несколько минут на размышление, а когда вернулся, преподнес Скорцени хрустальный бокал с вином и произнес: «За победителя!» Тут же отдал команду прекратить сопротивление. Теперь Скорцени мог представиться Муссолини.

— Дуче, фюрер прислал меня, чтобы освободить вас.

Растроганный дуче заключил Скорцени в объятия.

— Я знал, что мой друг Адольф Гитлер не покинет меня!

Среди десантников находился кинооператор, посланный Геббельсом, — он снимал пропагандистский фильм о героическом освобождении дуче.

Теперь предстояло возвращение с освобожденным пленником. На маленьком самолете-наблюдателе «Шторьх» к отелю прилетел личный пилот генерала Штудента Герлах. Ему удалось совершить благополучную посадку. Он мог взять с собой тучного Муссолини, но когда Скорцени, массивный человек ростом 195 сантиметров, потребовал место и для себя, Герлах взбунтовался: его самолет не был рассчитан на такой груз.

Тем не менее Скорцени удалось уломать летчика. С огромным риском, буквально на грани гибели, тому удалось взлететь, оторвавшись от земли перед пропастью. Посадка в Риме со сломанным шасси тоже прошла мастерски.

В тот же день Муссолини и Скорцени прибыли в Вену.

Операция «Дуб» стоила жизни 31 десантнику и пилоту, а 16 человек получили тяжкие увечья, хотя не раздалось ни одного выстрела. Такой ценой Гитлеру был преподнесен политический труп дуче.

Около полуночи германское радио известило о предстоящем «важном сообщении». Затем диктор торжественным тоном зачитал сообщение о том, что германские парашютные войска, служба безопасности, войск СС под командованием одного венского офицера СС осуществили операцию по освобождению дуче, «захваченного в плен кликой изменников… Операция стоила больших потерь».

Вначале имя Скорцени не упоминалось. Затем полился щедрый поток наград, повышений и подарков. Скорцени улыбался с экранов, на собраниях гитлерюгенда, в «Союзе германских девушек». Геббельс вовсю использовал успех операции «Дуб» для реанимации угасающего боевого духа немцев!

Гитлер создал в Северной Италии марионеточное правительство во главе с дуче, который уже ничего не решал, сидя в отведенной для него резиденции в Рокка делла Крамината. Он безропотно выполнял приказы обергруппенфюрера СС Карла Вольфа.

27 апреля 1945 года партизаны захватили Муссолини, когда он, переодетый в немецкую шинель и каску, пытался бежать с немецкой колонной. В создавшейся обстановке Комитет национального освобождения Италии принял декрет о казни Муссолини и членов его правительства. 28 апреля 1945 года Муссолини был казнен, а после расстрела повешен вверх ногами рядом с Кларой Петаччи, преданной ему любовницей, искренне любившей «великого дуче».

КАК БЫЛ УБИТ КУБЕ

После захвата Белоруссии Гитлер назначил ее гаулейтером своего любимца, старого члена нацистской партии Вильгельма фон Кубе. 1100 дней свирепствовал в столице Белоруссии кровавый фашистский режим. Его сущность была цинично определена Герингом: «В интересах долговременной экономической политики все вновь оккупированные территории на Востоке будут эксплуатироваться как колонии и при помощи колониальных методов».

Однако «колониальные методы» — сказано слишком мягко. Это были дикие, бесчеловечные по своей жестокости массовые акции, направленные против местного населения.

В начале июля 1941 года в предместье Минска был создан концентрационный лагерь, куда фашисты согнали более 140 тысяч военнопленных и причисленных к ним мужчин местного населения. Докладывая о положении в этом лагере смерти министру Розенбергу, советник Дорш 10 июля 1941 года писал: «Пленные, согнанные в это тесное пространство, едва могут шевелиться и вынуждены отправлять естественные надобности там, где стоят… По отношению к пленным единственно возможный язык слабой охраны, сутками несущей бессменную службу — это огнестрельное оружие, которое она беспощадно применяет…»

Такие же кровавые дела творились в созданном оккупантами еврейском гетто, где томилось до 80 тысяч человек. Всего в Минске и его окрестностях захватчики уничтожили около 400 тысяч советских граждан. И каждый раз истребление советских людей сопровождалось чудовищными изуверствами. Фашисты жгли на кострах живых людей, истязали обреченных перед казнью. Тысячи жителей города были угнаны на каторжные работы в Германию. «Люди плачут, а мы смеемся над их слезами», — писал к себе в «фатерланд» обер-ефрейтор Иоганн Гердер.

Для большинства населения бесчеловечный фашистский режим олицетворял генеральный комиссар Белоруссии гаулейтер Вильгельм фон Кубе. Член германского рейхстага, видный деятель национал-социалистской партии, он был непосредственным виновником того, что творилось в Белоруссии. Он являлся не простым исполнителем чьей-то «злой воли», а тираном-фанатиком, палачом и садистом. Десятки тысяч людей, в том числе женщины, дети и старики, были уничтожены по его личному указанию. В день массового расстрела евреев колонну из нескольких тысяч несчастных обреченных людей, растянувшуюся на целый квартал, провели перед Кубе, стоявшим на Юбилейной площади и «любовавшимся» этим зрелищем. Однажды в кругу офицеров Кубе сказал:

— Надо, чтобы только одно упоминание моего имени приводило в трепет русского и белоруса, чтобы у них мозг леденел, когда они услышат «Вильгельм Кубе». Я прошу вас, верных подданных великого фюрера, помочь мне в этом.

Понятна ненависть, которую он вызывал в народе. Поэтому многочисленные крестьянские сходы в освобожденных партизанами деревнях, суды партизанских отрядов и групп сопротивления в городах требовали покарать Кубе. Это был голос народа, и к нему нельзя было не прислушаться, чем и объясняется то, что в 1942 году как в Москве, так и в Белоруссии было принято решение о ликвидации Кубе.

К этому времени на всей оккупированной территории развернулась массовая борьба патриотов с вражескими силами. Сотни и тысячи партизанских отрядов и подпольных организаций действовали в Белоруссии. Часть из них возникла стихийно — рабочие, служащие, крестьяне, студенты, школьники, «окруженцы» и бежавшие из лагерей военнопленные сами объединялись в группы сопротивления. Ряд отрядов был создан партийными и комсомольскими организациями. Широко практиковалась заброска в тыл врага специальных групп, в состав которых входили специалисты по разведке, диверсиям, минно-подрывному делу, радиосвязи. В Белоруссию было переправлено 437 групп такого рода (более 7200 человек), являвшихся тем стержнем, вокруг которого создавались новые отряды.

В числе направляемых в тыл находились и ОРГД — оперативные разведывательно-диверсионные группы. Одной из задач, поставленных перед ними, была ликвидация гаулейтера Кубе. Операция считалась важной не только потому, что являлась актом возмездия. Требовалось показать фашистам, кто истинный хозяин на белорусской земле. Поэтому к осуществлению этой операции было привлечено сразу несколько групп ОРГД. Кроме того, в районе Минска действовали группы оперативной военной разведки Разведуправления Генштаба Красной армии. Надо сразу оговориться, что все эти группы имели задания, связанные не только с ликвидацией Кубе, и успешно выполняли их. Но мы будем говорить лишь о том, что касается Кубе.

Первоначальные сведения, полученные разведкой, были неутешительными: Кубе имеет надежную охрану, он чрезвычайно бдителен и осторожен, постоянно меняет маршруты и время движения автомашин, может не явиться или сильно опоздать на назначенное им же мероприятие, избегает показываться в общественных местах.

В то же время выяснилось, что Кубе склонен к роскоши и содержит поистине «королевский двор», у него в услужении находится чуть ли не сотня местных жителей — горничных, поваров, кухарок, шоферов, садовников и т.д. В его распоряжении находилось также подразделение так называемого «корпуса самообороны», набранного из числа местных «добровольцев».

Вот среди его окружения и требовалось искать и найти тех, кто готов участвовать в акте возмездия. Но как искать? Ведь все они дали обязательство служить «новому порядку» и лично Кубе и, даже будучи честными людьми, вполне могли, опасаясь провокации со стороны гестапо, доложить о подходе нашего разведчика. Надо было собрать минимум сведений об этих людях, их взглядах и настроениях. Это и в обычных условиях непросто, а в обстановке гитлеровского террора, всеобщего страха и взаимных подозрений сам выход на них уже являлся актом героизма, особенно не первая, а вторая встреча. Кто знает, что ждет его на этой встрече, кто придет вместе с тем человеком или вместо того человека, которому она назначена…

Тем не менее разведчики начали изучение обстановки и отбор предполагаемых участников акции, тех, к кому можно было бы обратиться с просьбой о помощи. Удалось выяснить расположение генерального комиссариата, установить место жительства Кубе, а также лиц, имевших доступ в здание комиссариата и в квартиру Кубе, и завязать первоначальные контакты со многими из них. Попутно выяснилась интересная деталь: при всей своей бдительности гестаповцы выпустили из внимания тот факт, что некоторые лица из обслуживающего персонала имели близких родственников, являвшихся сотрудниками партийных и правоохранительных органов. Иные и сами работали в них на технических должностях. Оказались и такие, у которых появились личные счеты к захватчикам, — их родные пали жертвами фашистских зверств.

Активная работа разведчиков в окружении Кубе привела к тому, что вскоре они приобрели более пятидесяти (!) агентов в этой среде. Эти люди занимали самые разнообразные должности, и с помощью каждого из них делался новый шаг к цели. Среди них была горничная Кубе и две его домашние работницы, библиотекарша его личной библиотеки и повар, машинистка адъютанта Кубе и экономка его заместителя Кайзера, шофер областного комиссариата и командир подразделения «корпуса самообороны», управляющий домами, расположенными в непосредственной близости от комиссариата, и работница городской управы Минска, имевшие обширные связи в генеральном и областном комиссариатах, работница столовой СД и другие.

Теперь, когда зверь был обложен со всех сторон, казалось, можно было начать на него охоту.

К ней приступили разведчики как органов госбезопасности, так и Генштаба. Но обилие сил и средств, брошенных на уничтожение Кубе, сопровождалось иногда неразберихой и путаницей, вызванными тем, что где-то, на каком-то уровне отсутствовали должное взаимопонимание и контактная связь. И сразу же началась огорчительная серия неудач разведчиков и удивительного везения Кубе — «везунчика Кубе», как его между собой называли коллеги.

17 февраля оперативная группа подполковника Кирилла Орловского получила данные о том, что Кубе вместе с компанией высокопоставленных офицеров комиссариата собирается на охоту в Ляховичский лес. Была устроена засада и уничтожена колонна автомашин с направляющимися на охоту офицерами. Но Кубе среди них не оказалось: где-то на полпути он приказал шоферу развернуться и ехать домой.

Месяц спустя агент группы «Местные» — командир подразделения «корпуса самообороны» — Куликовский вызвался самостоятельно расправиться с Кубе. На вопрос начальника разведки, понимает ли Куликовский, на что идет, тот ответил: «Я знаю, вернуться живым мне не удастся. Но у меня свои счеты с немцами».

20 марта он, пользуясь своим служебным пропуском, проник в здание генерального комиссариата и занял место, откуда мог застрелить проходившего по коридору Кубе. Но что-то в поведении Куликовского показалось охранникам подозрительным, и они окружили его. В завязавшейся схватке Куликовский убил двух офицеров-гестаповцев и застрелился.

Некоторое время спустя сорвалась диверсия на заводе, где ремонтировались привезенные с фронта танки и который намеревался посетить Кубе. Все было подготовлено для взрыва, но Кубе не приехал. Сорвалась и попытка нападения на Кубе во время его предполагаемого визита в свое недавно приобретенное имение в Минской области. Вместо этого он собрался вместе со своим заместителем Кайзером на инспекционную поездку в Барановичи. Как обычно, ехать он должен был на машине сопровождении усиленной охраны.

На этот раз в машину Кубе удалось заложить мину замедленного действия. Взрыв мины прогремел в Барановичах в назначенный час. Ожидаемого результата он не дал: Кайзер вышел из машины за несколько минут до взрыва. А Кубе, верный себе, в последний момент решил остаться в Минске.

Усилия военной разведки в «охоте» на Кубе тоже оставались тщетными. Хотя отдельные успехи были. Например, в начале июня 1943 года поступили данные о том, что из Минска в направлении Слуцка собирается выехать группа высших должностных лиц. Не исключалось, что среди них может находиться и Кубе.

По дороге была устроена засада. О ее результатах 2 июля 1943 года «Правда» опубликовала следующее сообщение: «Стокгольм, 1 июля (ТАСС). Гитлеровская газета „Минскер цайтунг“ сообщает, что 10 июня белорусскими партизанами были убиты: немецкий „областной комиссар“ Людвиг Эренлейтер, правительственный инспектор Генрих Клозе, начальник областной жандармерии обер-лейтенант Карл Калла…» В сообщении приводился список других уничтоженных жандармов и гитлеровских «хозяйственных руководителей».

К сожалению, и на этот раз Кубе среди них не было.

В начале сентября разведчикам стало известно, что в офицерской столовой Управления полиции безопасности и СД состоится банкет, на который в качестве почетного гостя должен прибыть сам Кубе. В результате произведенного взрыва было убито 30 и тяжело ранено 50 немецких офицеров. Кубе на банкет не явился.

И еще одно «торжественное мероприятие» было использовано для покушения на Кубе. От агентуры поступило сообщение о том, что немецкими властями готовится встреча прибывшего с фронта командного состава и что среди встречающих должен быть и Кубе. Оперативная группа «Местные» организовала в здании вокзала взрыв, который произошел в назначенное время. Среди прибывшего командного состава и участников встречи было много убитых и раненых, но Кубе приехал на вокзал с опозданием.

Всего было тщательно разработано более десятка вариантов плана уничтожения фашистского палача. Собирались взорвать кинотеатр, куда он должен был наведаться, устраивали засады на улицах, где он проезжал, подкладывали мины в автомобили. Несколько дней разведчики дежурили в грузовиках на перекрестках, чтобы раздавить его машину или хотя бы на мгновение остановить его автомобиль и забросать гранатами или пристрелить из пистолетов. Само собой, они понимали, что рисковали жизнью, что даже при самом лучшем исходе им вряд ли удастся уцелеть. Но слишком уж велик был народный гнев.

Тем временем готовилась еще одна операция, которая в конечном счете и увенчалась успехом. Не будет преувеличением сказать, что при ее проведении в полной мере был задействован «женский фактор». Другой ее особенностью стало то, что только счастливый случай, а точнее, конспиративность и добросовестность ее участниц уберегли операцию от провала.

А развивалась она в целом так. Разведчица группы «Артур» Н.В. Троян получила задание искать подходы к Кубе. Для этого она, в частности, использовала агента этой же группы, бывшую прислугу Кубе, которая рассказала, что после нее горничной у Кубе стала работать Мазаник Галина (настоящее имя ее Елена, но подруги звали ее так). Она охарактеризовала ее как патриотически настроенную и тяготившуюся своей службой у немцев женщину.

Разведка располагала данными о том, что Мазаник ранее работала в столовой, а ее муж Терлецкий — шофером автобазы НКВД (к этому времени он находился в Москве).

Троян получила задание переговорить с Мазаник. Конечно, гарантии успеха никто дать не мог. Кто знал, каковы действительные настроения у Елены, интересной молодой женщины, «вознесенной» в сферу ближайшего окружения Кубе? Что у нее на уме? Даже если она честный человек, не посчитает ли Надежду Троян провокатором, не побоится ли исполнить то, что ей будет поручено?

Полная тревожных мыслей, но уверенная в том, что все завершится успешно, шла Надежда на первую встречу. Она планировалась как ознакомительная. Но на этой встрече и Елена была осмотрительна. Она знала, что гестапо следит за ней. Боясь провокации, она уклонилась от прямого ответа на вопрос Троян, сможет ли она пойти на опасное дело.

После проведения встречи Надежда доложила начальнику разведка опергруппы, что, по ее мнению, с Мазаник можно вести серьезный разговор, и получила разрешение поставить все точки над "i". Девушки встречались еще несколько раз, но лишь на последней встрече, 18 августа, Надежда поставила перед Еленой вопрос об участии в ликвидации Кубе.

Мазаник дала твердое согласие на свое участие в уничтожении фашистского выродка. Обсудили несколько вариантов осуществления акции. Но их планам не суждено было сбыться. Опергруппа «Артур» была блокирована противником, и Надежда Троян не смогла больше встретиться с Еленой Мазаник.

Одновременно пути подхода к окружению Кубе искали и другие разведчики, в числе которых была Мария Осипова, бывшая сотрудница Минского юридического института. Она была связана с разведывательно-диверсионным отрядом Разведуправления Генштаба Красной армии «Дима». Оперативную работу в нем, а затем и сам отряд возглавлял Герой Советского Союза майор Николай Федоров.

Случилось так, что резидент отряда «Артур» Быкова-Финская смогла выйти на Осипову и после длительного разговора с ней тоже привлекла ее к работе в опергруппе «Артур». Таким образом, Осипова стала работать сразу на двух «хозяев» — на отряд «Дима» и на опергруппу «Артур». Видимо, на ее согласии сказался не только авторитет разведки, которую представляла опергруппа, но и то, что задачи обоих отрядов полностью совпадали и цель у них была одна: ликвидация Кубе.

Получив задание выйти на ближайшее окружение Кубе, Осипова стала искать связи с Мазаник. Встречу с ней помог организовать Николай Похлебаев, который по заданию подпольщиков работал директором кинотеатра. На встречу Елена Мазаник пришла с сестрой Валентиной Шуцкой. Мазаник не сразу поверила Осиповой. В качестве доказательства она потребовала организовать встречу ее сестры с кем-либо из командования.

Назавтра Осипова повела Валю в лес, в бригаду дяди Димы. С Быковой-Финской она связаться не могла, так как та в это время находилась в составе блокированной немцами группы «Артур». После возвращения сестры Елена Мазаник дала Осиповой согласие участвовать в акции против Кубе. Таким образом, она тоже стала работать на двух «хозяев».

Но и это было еще не все…

Группой Куцина в Минск были направлены квалифицированные, специально подготовленные для ликвидации Кубе агенты по фамилии Хохлов, бывший артист эстрады, и «Виктор», немец-антифашист. Под видом офицеров полевой службы гестапо они проникли в Минск и, быстро освоившись там, развернули деятельность по приобретению агентуры и изучению обстановки вокруг Кубе.

Вскоре они установили, что право беспрепятственного входа и выхода из дома Кубе имеет его горничная Елена Мазаник, которую они решили привлечь к работе. Хохлову удалось встретиться с ней. Он отрекомендовался хорошим знакомым ее мужа (группа Куцина имела о нем подробные данные) и заявил, что тот просил его, Хохлова, помочь Елене перебраться в Москву.

17 сентября состоялась вторая встреча Хохлова с Мазаник, теперь уже на ее квартире. На этот раз он сообщил ей об истинной цели своего пребывания в Минске и в довольно жесткой и настойчивой форме предложил ей оказать помощь в деле ликвидации Кубе, обещая за это отправить ее к мужу в Москву.

Елена, уже получившая такое задание от Троян и Осиповой, испугавшись настойчивости Хохлова, дала и ему согласие ликвидировать Кубе. Но где-то в глубине души у нее возникли сомнения в отношении Хохлова, и она потребовала от него доказательства того, что он советский человек и имеет право давать такие задания. (Конечно, это трудно утверждать, но, возможно, здесь имела место женская интуиция — впоследствии, уже после войны, Хохлов стал предателем.)

20 сентября при новой встрече с Хохловым, получив такое доказательство (партизанский документ), Мазаник подтвердила свое согласие выполнить его задание. При этом она перед ним не расконспирировалась и не сказала, что уже дважды получила аналогичное задание.

В этот день нервы ее были напряжены до предела: она ждала Осипову, которая должна была доставить ей мину…

В отряде дяди Димы все было подготовлено. Мину уложили на дно корзины, сверху насыпали бруснику. Кроме того, Осиповой и сопровождавшей ее Марии Грибовской дали несколько десятков яиц и пару стаканов крупы.

Дороги вокруг столицы тщательно охранялись эсэсовцами и полицаями… Осипову и Грибовскую трижды останавливали. Дважды ограничились проверкой документов, а один раз собирались проверить весь их груз. Отделаться от полицаев удалось, лишь поделившись с ними своим «богатством». Смертоносный груз был благополучно доставлен в Минск.

Осипова с нетерпением ждала Елену в условленном месте, но ни она, ни Валентина не появлялись. Тогда, положив мину в сумочку, Осипова направилась к Николаю Похлебаеву.

— Где Галя? Где Валентина? — волнуясь, спрашивала Осипова. — У меня все готово. Немедленно выясняйте, будут они выполнять задание или нет. Если нет — начнем осуществлять запасной вариант. Завтра чтобы все было ясно!..

Соблюдая осторожность, Осипова не вернулась к себе домой, а пошла на конспиративную квартиру. Вечером туда прибежала связная Реничка Дрозд.

— На вашей квартире был обыск, — сообщила она. — Соседку избили. Там оставили засаду. Вас видели в городе и теперь, наверное, хотят арестовать. Завтра будет Николай и тот, кто вам нужен.

А в это время, как было условлено, началась эвакуация семьи Мазаник из деревни Масюковщина в партизанский отряд. И хотя заранее распространили легенду, согласно которой семья Мазаник должна была переехать в усадьбу, якобы подаренную Елене немцами за хорошую работу, вывоз семьи все же проводили негласно. При этом произошел случай, который мог бы иметь трагические последствия. Когда партизанские подводы уже отъехали от деревни в сторону леса, оторвалась корова и убежала обратно в Масюковщину. Попадись она на глаза немецкой агентуре, это навело бы ее (агентуру) на мысль, что с семьей Мазаник происходит что-то неладное, а следовательно, и пребывание Елены в резиденции Кубе, и ее безопасность, и судьба всей операции ставились под угрозу.

Надо было спешить. Николай Похлебаев организовал встречу Осиповой и Мазаник. Договорились, что Осипова, под видом покупательницы туфель, придет на квартиру Мазаник, где передаст ей мину и проинструктирует, как заряжать и ставить ее. Сам же он отправился в командировку в Варшаву, а по возвращении, уже после ликвидации Кубе, был арестован и погиб в застенках гестапо…

Операция по ликвидации Кубе началась. Это было 21 сентября 1943 года. Но… Именно в этот день он куда-то уехал по делам на три дня. Мазаник вспоминала впоследствии: «У меня сразу отлегло от сердца: в нашем распоряжении еще целых три дня!» Вряд ли можно представить себе, что творилось в душе у бедной женщины эти три дня.

"В четверг, — вспоминает Мазаник, — во второй половине дня Мария Осипова пришла ко мне домой, как будто случайно узнав о том, что я хочу продать туфли, и сразу начала громко торговаться о цене, так громко, чтобы каждое слово было слышно соседу-полицейскому за тонкой стеной. Я требовала за туфли 200 марок, Мария предлагала сначала 100, потом 120, а в это время показывала мне, как надо заводить часовой механизм мины и как подкладывать ее между пружинами матраца, даже подложили мину в мой матрац и обе посидели, поерзали на ней, проверяя, не выпирает ли она каким-нибудь из своих углов. Но все было хорошо. И «покупательница», расплатившись за туфли, не спеша покинула квартиру… После полуночи я достала мину и в два часа поставила ее на боевой взвод: дело сделано, ровно через сутки произойдет взрыв.

Так и не сомкнули мы с Валентиной глаз этой неимоверно долгой ночью. Я еще не представляла себе, как сложатся обстоятельства, мысленно дала себе клятву выполнить задание, чего бы это ни стоило мне самой. Твердо знала одно: живой в руки фашистам не дамся. Не зря мы с сестрой на всякий случай носили с собой маленькие ампулки с ядом.

Шестой час утра… Валя начала собираться на работу… Я решила предупредить ее:

— Если у вас там появятся гестаповцы, значит, меня схватили. Что в таком случае надо делать — знаешь сама…

Прощаясь, быть может навсегда, мы молча поцеловались, и за сестрой тихонько закрылась дверь. А я принялась укладывать в портфель белье, мочалку, полотенце, как делала это всегда, когда собиралась мыться в душе. Потом опустила в сумочку мину и сверху прикрыла ее расшитым носовым платком. Лишь на мгновение стало страшно: поднимут платок — и увидят!.. Но сознание, что иначе мину в особняк не пронести, отогнало страх и последние колебания… Надо идти!"

Проявив незаурядное мужество, сочетаемое с чисто женской изворотливостью, кокетством и притворством (она имитировала зубную боль, да так естественно, что сам Кубе велел адъютанту после работы отвести ее к зубному врачу), Елена сумела на какое-то время остаться одна в спальне Кубе. Гаулейтер в бодром настроении отправился на работу. С ним ушел и его адъютант Виленштейн. Госпожа Кубе с младшим сыном Вилли уехала в магазин за продуктами, а двое старших, Геральд и Петер, ушли в школу.

Из воспоминаний Мазаник:

"Как правильно, как хорошо поступили мы, что еще вчера вечером, у меня дома, пробовали закладывать мину между пружинами матраца. Теперь на это у меня ушло не более двух-трех минут, да еще успела и прощупать, не выступает ли она. И только тут услышала торопливые шаги в коридоре, а вслед за ними увидела перекошенное от ярости лицо офицера, застывшего в проеме дверей.

— Ты, русская свинья! — заметался немец по комнате, заглядывая под кровать, под подушку, в гардероб. — Ты как посмела сюда войти?!

— Но мне фрау велела заштопать вот эти штанишки! — постаралась я сделать обиженный вид. — Я просто искала нитки и…

— Вон! — затопал он. — Вон отсюда!

Я пулей выскочила из спальни и — вниз, в полуподвал. Надела пальто, схватила портфель с бельем и мочалкой и, громко крикнув так, чтобы и офицер наверху услышал: «Ухожу к зубному врачу!» — захлопнула за собой входную дверь. На этот раз ни один, ни второй часовой не стали меня задерживать, и в следующую минуту ворота особняка остались позади".

Точно в назначенное время член группы Николай Фурц на грузовой автомашине с пропуском на выезд из города подъехал к зданию Драматического театра. Осипова, волнуясь, прохаживалась по Центральному скверу, пристально всматриваясь в прохожих. Мимо проходили немцы, полицаи, гражданских почти не было. Время шло, а ни Елена, ни Валентина не появлялись. Беспокойство все больше охватывало Марию.

И вдруг она увидела почти бегущую к условленному месту Елену. Взгляды их встретились, и Елена чуть заметно кивнула. Осипова поняла все без слов. В это время подошла и Валентина. Женщины, усталые, обессиленные, направились к машине. Николай отвез женщин километров за шестнадцать от Минска в сторону Лагойска, распрощался и повернул назад. А женщины, размахивая кошелками, зашагали дальше. К полуночи, не чувствуя под собой ног от усталости, добрались до деревни Янушковичи, где их встретили партизаны.

Из воспоминаний Елены Мазаник:

"…Вот когда на меня навалилось странное, сковавшее все тело, оцепенение, явившееся, очевидно, результатом пережитого за день. Слышала, как в избе разговаривают, как меня о чем-то спрашивают, и я что-то отвечаю, но кто спрашивает и о чем — почти не понимала. Только на один вопрос ответила твердо:

— Да, я сделала все, как надо!

А потом — в сон, как в темную бездну… И сквозь сон, а может быть наяву, негромкий разговор двух мужчин:

— Знаешь, какая радость? Партизаны убили гаулейтера Кубе! Москву ночью слушал по радио. Так и сказали: «Убит палач белорусского народа!»

— Эх, знать бы, кто его гробанул! Я бы расцеловал героя!"

Кубе вернулся домой в час ночи, а через двадцать минут произошел взрыв. Гаулейтер был разорван на куски. Начался пожар. Охрана бросилась в спальню, но массивная дверь была заперта изнутри. Дверь взломали. Из комнаты вырвались клубы дыма. Гестаповцы бросились разыскивать Елену Мазаник. За ее поимку была обещана большая сумма денег. В местной газете сообщались ее приметы. Но в это время Мария Борисовна Осипова, Надежда Викторовна Троян и Елена Григорьевна Мазаник уже летели на самолете в Москву. 29 октября 1943 года им были вручены Золотые Звезды Героев Советского Союза.

Фашисты ответили на убийство Кубе жестокими репрессиями.

Из показаний на судебном процессе по делу о злодеяниях, совершенных немецко-фашистскими захватчиками в Белоруссии, подсудимого Эберхарда Герфа, генерал-майора полиции и бригаденфюрера СС:

«…В ночь убийства Кубе я был вызван к Готебергу, который мне сказал, что функции генерального комиссара он принимает на себя, о чем радировал Гиммлеру, и что за жизнь Кубе он безжалостно расправится с русским населением. Находившимся там же начальнику СС и полиции Гальтерману, офицерам СД и мне отдал приказ произвести облавы и безжалостно расстреливать… В этих облавах было схвачено и расстреляно 2000 человек и значительно большее число заключено в концлагерь…»

На том же судебном процессе кое-кто из преступников пытался оправдываться: дескать, если бы партизаны не убили Кубе, то мы не убили бы за несколько дней 2000 минчан. На это обвинитель задал резонный вопрос:

— Ну а операция «Волшебная флейта», во время которой было арестовано 52 тысячи минчан и большинство из них уничтожено… Ведь вы ее проводили до убийства Кубе! А план доктора Ветцеля, начальника отдела колонизации первого главного политического управления по делам оккупированных восточных областей, составленный еще до войны, который вы начали осуществлять с первого дня войны?..

Ответом было молчание… Теперь все знают, что за годы фашистской оккупации погиб каждый четвертый житель Белоруссии.

Убийство такой персоны, как гаулейтер, заместитель Гитлера в Белоруссии, вызвало большой политический резонанс во всем мире. Этот справедливый акт возмездия продемонстрировал шаткость, непрочность положения Гитлера на оккупированных советских территориях и очень громко подтвердил факт существования массового организованного сопротивления в тылу фашистов, организованного настолько хорошо, что перед ним оказалась бессильна гитлеровская военная машина с многочисленными карательными органами.

Сам Гитлер выразил соболезнование по случаю смерти своего любимца и прислал для него из Берлина специальный гроб. Все газеты Германии вышли с траурными рамками. Замолчать происшедшее или объяснить его геббельсовскими успокоительными выдумками о «фанатиках-одиночках» было невозможно.

А для бойцов, борющихся в тылу врага, смелая операция по ликвидации Кубе стала фактором, мобилизующим и вселяющим уверенность, что для них нет ничего невозможного.

ПОД ВИДОМ АМЕРИКАНЦЕВ

К осени 1944 года войска союзников практически освободили Францию, Бельгию и Люксембург. Линия фронта проходила вдоль горного массива Арденны, где их наступление выдохлось.

Ответный ход решил сделать Гитлер, отдав своим генералам приказ готовить контрнаступление. Руководство планированием операции осуществлял сам фюрер. Ему хотелось во что бы то ни стало снова захватить на Западе инициативу действий в свои руки. Вряд ли он ожидал от своих войск великих военных достижений; цели наступления были скорее политическими. Среди своего близкого окружения он говорил:

— Союзники не видят, что Германия борется за Европу, что она жертвует собой ради Европы, чтобы закрыть Азии путь на Запад. Ни английский народ, ни американский уже больше не хотят этой войны. И если «немецкий труп», каковым они считают Германию, восстанет и нанесет на Западе мощный удар, то союзники, под давлением общественного мнения в их странах, возмущенного тем, что его вводили в заблуждение, возможно, окажутся готовы заключить перемирие с этим «мертвецом», который чувствует себя довольно сносно. И тогда мы сможем бросить все наши армии на Восток и за несколько месяцев покончить с этой жуткой угрозой, которая нависла над Европой. Ведь Германия уже почти тысячу лет охраняет ее от азиатских орд и теперь снова исполнит эту священную миссию.

В общем, Гитлер смотрел на Запад, а холодеющей в ужасе спиной чувствовал угрозу наступления с Востока советских войск.

На все планы предстоящей операции Гитлер наложил отпечаток своего мышления: они считались окончательными и ни в коем случае не могли быть изменены. За сохранение планов в секрете каждый посвященный в них отвечал головой. Это возымело свое действие — как показали дальнейшие события, наступление немцев оказалось для союзников неожиданностью.

Помимо крупных войсковых операций была задумана совершенно секретная операция специальной службы, которую возглавил оберштурмбаннфюрер СС, освободитель Муссолини, Отто Скорцени. Суть ее Гитлер изложил в приказе, отданном им Скорцени:

— Частям, находящимися под Вашим началом, мы ставим в рамках этого наступления одну из самых важных задач. Действуя в тылу противника, вы обязаны захватить один или несколько мостов на Маасе между Льежем и Намюром. Эту миссию следует осуществить с помощью хитрости: пусть ваши люди переоденутся в американскую и английскую форму. Небольшие группы, экипированные таким образом, смогут распространять во вражеском тылу ложные приказы, создавать помехи, связи и сеять смятение в союзнических рядах.

Общее руководство, подготовка операции и координация действий были возложены на генерала Йодля.

Надо сказать, что здесь Гитлер не был первооткрывателем. Отдав свой приказ, он заметил: «В ходе нескольких диверсионных рейдов противник сумел с помощью этого приема нанести нам значительный урон. Например, несколько дней назад, во время взятия Экс-ла-Шанеля, в наши ряды смог просочиться американский отряд, облаченный в немецкую форму».

На Западе немцы впервые собирались использовать вражеское обмундирование. До этого подобного рода трюки немцы допускали только на восточном фронте, да и то лишь в первые месяцы войны. Йодль и Скорцени понимали, что ожидает тех, кто в чужой форме попадет в руки противника, — это будет равносильно смерти. Пользуясь предоставленными ему чрезвычайными полномочиями, Скорцени отобрал для участия в операции «Дракон» (по другим источникам «Гриф») добровольцев, более или менее сносно говоривших по-английски. Таких, правда, оказалось очень мало, их едва хватило на роту обеспечения. Для срочного обучения диверсантов из лагерей военнопленных доставили американских и английских унтер-офицеров, которым, естественно, не сообщали о цели занятий. Интересно, что они думали по этому поводу? Так или иначе, они добросовестно обучили «слушателей» наиболее употребительным выражениям, армейскому жаргону, форме обращения и поведения американских и английских солдат. Было собрано английское и американское обмундирование, личные документы убитых или пленных. Хуже обстояло с оружием и техникой: удалось добыть только несколько танков «шерман» и армейских джипов.

Отряды диверсантов должны были перейти линию фронта и проникнуть в тыл противника в неразберихе, вызванной внезапным контрнаступлением немецких войск. Оно началось 16 декабря 1944 года. Плохая погода препятствовала действиям авиации союзников и свела на нет их превосходство в численности. Положение англо-американцев оказалось сложным, на ряде участков им пришлось поспешно отступить. В поток отступающих незаметно вливались немецкие диверсионные группы. Нельзя утверждать, что их действия были решающими на тех направлениях, где немцы успешно наступали. Однако в ряде мест они давали частям противника ложные приказы, нарушали телефонную связь, перекрывали дороги, взрывали склады боеприпасов, минировали железнодорожные пути и шоссе, уничтожали и переставляли дорожные указатели.

Действия эсэсовцев осуществлялись с присущей им кровожадностью, за что они впоследствии жестоко поплатились. По приказу эсэсовского полковника Пайпера был расстрелян 71 безоружный американский военнопленный — немцы боялись, что пленные могут разоблачить их. Но в тот же день американская контрразведка остановила джип с тремя диверсантами и случайно обнаружила рацию германского образца. 22 декабря 1944 года в бельгийском городке Анри Шаппель американский военно-полевой суд приговорил их к расстрелу. Однако они успели дать показания, на основании которых американской контрразведкой с участием воинских частей была проведена операция, получившая славу «самой крупной охоты на шпионов во всей военной истории США». Перед военными судами предстали еще 128 диверсантов. Все они были расстреляны. Вообще же из трех тысяч участников операции «Дракон» в живых осталось менее тысячи.

К началу нового, 1945, года наступление немцев почти приостановилось, однако немецкие войска продолжали угрожать потрепанным силам союзников и в ночь с 31 декабря на 1 января возобновили наступление. Известно, что Черчилль именно в ходе этого этапа битвы в Арденнах обратился за помощью к Сталину, и тот обещал ускорить начало наступления советских войск в Польше. Оно началось в ночь с 12 на 13 января 1945 года. Как свидетельствует германский генерал-лейтенант Б. Циммерман, «только теперь (германское) верховное главнокомандование отдало, наконец, приказ о постепенном отводе своих войск из Арденн на позиции Западного вала и об одновременной передаче почти одной трети всех сил на Восток».

«Русские варвары» снова — в какой раз — спасли Европу.

СВЕРЖЕНИЕ ВЛАСТИ В БУДАПЕШТЕ

Сначала немного о том, кому и для чего оно понадобилось.

25 лет в Венгрии существовав фашистский режим, установленный диктатором М. Хорти, носившим странное для полностью сухопутной страны звание адмирала. Три с лишним года вооруженные силы Венгрии участвовали в войне против СССР. Они понесли огромные потери. Политика и экономика страны были почти полностью подчинены интересам гитлеровской Германии.

В марте 1944 года Венгрию оккупировали немецко-фашистские войска. В августе 1944 года Красная армия развернула мощное наступление на левом фланге советско-германского фронта. 31 августа советские войска вступили в Бухарест, 15 сентября — в Софию.

Обсудив создавшееся положение, венгерское правительство приняло решение не допустить вступление советской армии в страну. При этом оно рассчитывало на помощь немецких войск. Венгерские правители хотели выиграть время, с тем чтобы англичане, с которыми они уже давно поддерживали связи, могли оккупировать Венгрию. Это полностью совпадало с намерением У. Черчилля, лелеявшего мечту ввести английские войска в юго-восточную Европу. Хорти тайно обратился к США и Англии с предложением заключить перемирие и получил ответ с рекомендацией обратиться по этому вопросу к Советскому Союзу, войска которого уже перешли границу Венгрии. 1 октября в Москву прибыла венгерская миссия с полномочием подписать соглашение о перемирии, если Советский Союз согласится на «участие американцев и англичан в оккупации Венгрии» и на «свободный отъезд немецких войск». Действия Хорти не могли оставаться секретом для Гитлера. Германское командование усилило контроль над венгерскими военными учреждениями и войсками. Оно перебросило в район Будапешта крупные танковые силы и дало понять правителю Венгрии, что жестко расправится с любыми антигитлеровскими выступлениями венгров. Хорти, испытывавший животный ужас перед Красной армией, не стал противодействовать своим немецким хозяевам.

Наступление Красной армии продолжалось; она угрожала уже самому Будапешту.

В один из октябрьских вечеров Гитлер собрал совещание узкого круга лиц. На нем присутствовали Гиммлер, Риббентроп, фельдмаршал Кейтель, генерал Йодль и штурмбаннфюрер Отто Скорцени, уже прославившийся операцией по спасению Муссолини.

Гитлер в нескольких словах изложил последние события на юго-восточном направлении. Фронт, который только сейчас удалось стабилизировать вдоль венгерской границы, надо удержать любой ценой, ибо в этом огромном выступе находится миллион немецких солдат, которые в случае внезапного прорыва окажутся в плену.

— Мы получили конфиденциальные донесения, что регент — правитель Венгрии адмирал Хорти пытается установить контакт с врагом, желая договориться о сепаратном мире. Успех его замыслов означал бы гибель нашей армии. Хорти хочет найти согласие не только с западными державами, но также и с Россией, которой он предложил полную капитуляцию.

Выступление Гитлера дополнил Риббентроп, который изложил содержание последних депеш, присылаемых немецким посольством в Будапеште. Согласно этим депешам, положение следует считать «очень напряженным»; венгерское правительство явно желает покинуть лагерь стран «Оси». Немецкий генерал фон Бутлар писал после войны: «Это свое решение (удержание Будапешта. — И.Д.) Гитлер с фанатической энергией пытался провести в жизнь даже за счет ослабления других фронтов. Вообще в этот период Гитлер с невероятным упорством старался во что бы то ни стало сохранить за собой территорию Венгрии. Иногда начинало казаться, что потеря Венгрии означала для него больше, чем потеря Верхней Силезии или Саарской области…» Завершая совещание, Гитлер сказал:

— Вы, штурмбаннфюрер СС Скорцени, подготовите военный захват Замка на горе Будберг. Начнете операцию, как только мы получим сведения, что регент намерен отказаться от своих обязательств, вытекающих из его союзнического договора с Германией. Похоже, что генеральный штаб подумывает о высадке парашютистов или, возможно, о приземлении самолетов на саму эту гору… Чтобы помочь вам преодолеть все трудности, какие могут встретиться, я дам вам письменный приказ, который предоставит вам очень широкие полномочия. (Впоследствии Скорцени вспоминал, что с таким карт-бланшем он мог бы поставить весь рейх с ног на голову.)

В распоряжение Скорцени было выделено два батальона парашютистов и батальон мотопехоты, а также две эскадрильи транспортных планеров и самолет для личных передвижений. Свое войско он перебросил на окраину Будапешта.

Прежде всего Скорцени переменил фамилию, приказав центру по изготовлению фальшивых документов сфабриковать для себя паспорт на имя «доктора Вольфа». Отныне он будет действовать под этим именем. В Будапеште он появился в штатском, как и отпетые террористы из его батальонов, разгуливавшие в гражданских костюмах по всему городу.

Доктор Вольф действовал в контакте с начальником службы безопасности штурмбаннфюрером СС Вильгельмом Хеттлем, который еще с начала 1944 года обосновался в Будапеште, имея главной задачей нащупать и разгромить руководимое венгерскими коммунистами движение Сопротивления. Но теперь Хеттль вместе с «Вольфом» сконцентрировал все усилия для того, чтобы убрать правящую клику Венгрии, которую никак нельзя было считать надежной.

Вместе с командующим немецкими войсками в Венгрии «доктор Вольф» разрабатывает план боевой тревоги для всех немецких войск в Будапеште и вокруг него, чтобы в случае «заварухи» обеспечить контроль над железными дорогами, вокзалами, телефонными и телеграфными узлами.

Немецкие секретные службы уже успели установить, что сын регента Никлас фон Хорти только что имел сверхсекретную встречу с эмиссарами Тито с целью установления через югославских партизан контакта с советским Верховным командованием, чтобы договориться о сепаратном мире. На совещании «доктора Вольфа» с начальниками службы разведки решено установить наблюдение за действиями «Ники» Хорти, заслав в его окружение надежного агента. Таким оказывается некий хорват, который быстро завоевывает доверие как югославов, так и «Ники». Через него становится известно, что сам регент собирается принять участие в предстоящем ночном совещании заговорщиков.

Знакомясь с городом и обстановкой, «доктор Вольф» понимает, что предотвратить переход Венгрии на сторону неприятеля можно лишь путем боевой операции — захвата горы и замка, где находится правительственная резиденция. Его разведка устанавливает, что под Будбергом (Горой) тянется настоящий лабиринт туннелей, коридоров и колодцев, что может представить большую трудность при проведении боевой операции, однако при умелом их использовании может и облегчить ее.

Опасения «доктора Вольфа» усиливаются, когда он узнает, что командующий венгерской армией в Карпатах генерал Миклош уже ведет переговоры с русскими. В тот же день, 10 октября 1944 года, происходит ночная встреча между «Ники» и югославскими эмиссарами. На воскресенье 15 октября была назначена новая встреча. Пора действовать! Надо ослабить силы сторонников Хорти.

10 октября перед отелем «Ритц» остановился легковой автомобиль. Венгерский генерал Бакаи, комендант Будапешта, вышел из машины и направился в отель, расположенный всего в нескольких метрах. Но дойти туда не успел. Сотрудники немецкой службы безопасности схватили его, втолкнули в свою машину и увезли в неизвестном направлении.

11 октября 1944 года. Ночью в дверь квартиры командующего венгерской Дунайской флотилии, флигель-адъютанта Хорти, генерала Коломана Харди постучали: «Господин генерал-лейтенант, прошу немедленно открыть: срочное послание от господина регента!» Харди поверил, открыл и… Еще одна жертва службы безопасности рейха отправлена в концлагерь.

13 октября германское верховное командование посылает в Будапешт генерала Венка, который в случае волнений возьмет на себя командование всеми немецкими силами и будет принимать решения по ходу дела. Пока же немецкая полиция безопасности намерена арестовать сына регента вместе с югославами в надежде на то, что регент, желая избежать обвинений против сына, откажется от мысли о сепаратном мире. Командир полицейских сил генерал Винкельман просит «доктора Вольфа» «одолжить» одну из его рот, так как не исключено, что сына Хорти будет охранять личная гвардия — гонведы.

«Доктор Вольф» выделяет роту и сам выезжает на место встречи. Но гонведы начеку. Они встречают прибывших огнем. Перестрелка длится недолго. Со стороны немцев — двое раненых, гонведы уходят в укрытие. Немцы заходят в здание, где велись переговоры, однако немецкие полицейские, укрывавшиеся на верхнем этаже, уже ведут четырех пленных, в том числе Никласа Хорти и его друга Борнемицу. Для того чтобы находящиеся на улице гонведы не вмешались и не отбили пленных, полицейские придумали перевозить их как тюки, завернув в огромные ковры. Заговорщики яростно отбиваются; полицейские связывают их, обертывают коврами, выносят и взваливают на грузовик, который сразу же трогается. Он мчится прямо на аэродром, и вскоре пленные уже в самолете, летящем по направлению к Вене. Сын 76-летнего адмирала Хорти Никлас Хорти, который, согласно завещанию отца, должен был стать новым диктатором страны, выведен из игры.

Теперь очередь за правительством. Но в штаб немецких сил безопасности поступают тревожные новости. Из радиоперехвата стало известно, что 15 октября Хорти обратится к правительствам СССР, США и Англии с просьбой заключить перемирие.

Ни Венк, ни «доктор Вольф» не знали, что крупные успехи советских войск вынудили находившуюся в Москве венгерскую военную делегацию принять предварительные условия соглашения о перемирии между Венгрией и СССР и его союзниками. Главным в нем было то, что Венгрия, оставаясь независимым государством, должна была порвать связи с фашистской Германией и объявить ей войну. СССР дал согласие помочь венграм в ведении воины.

Однако сделав заявление о желании перемирия, Хорти не принял никаких военных мер против немецко-фашистских оккупантов, хотя у него и были для этого возможности. Не исключено, что здесь присутствовали и личные мотивы: он очень любил своего сына и наследника и беспокоился за его судьбу.

Единственное, что сделали венгерские власти, это приняли некоторые меры предосторожности и усилили охрану замка на горе, подступы к которому заминировали. Вся гора была переведена на осадное положение, движение по всем подъездным путям перекрыто. Немецкий военный атташе, пытавшийся выехать из своей резиденции на горе, сообщил, что он так и не смог этого сделать: его все время поворачивали обратно. Вскоре телефонная связь с ним была прервана.

Немцы считают это явно недружественным актом. А когда венгерское радио в 14 часов официально передало послание Хорти, в котором говорилось: «Венгрия только что заключила сепаратный мир с Россией», жребий был брошен. Немцы окружают гору кольцом своих отрядов, захватывают вокзалы и важнейшие здания в городе. Все это проходит без инцидентов. Немцы считают, что ни в коем случае нельзя допустить, чтобы венгерское министерство обороны издало приказ о капитуляции. Нужно срочно нанести удар.

Решено напасть на Гору следующим утром, 16 октября. Час "Ч" назначен на 6 часов утра, то есть практически на рассвете. Разработан детальный план окружения и штурма замка, по возможности без единого выстрела, используя фактор внезапности. Подразделения усилены ротой танков «Пантера» и управляемых по радио маленьких танков «Голиаф», несущих солидный запас взрывчатки и способных пробить самое мощное укрепление.

Специалисты отряда должны пройти по туннелям и просочиться в здание военного министерства и министерства иностранных дел.

Главный лозунг операции: «Венгры не являются нашими врагами». Он направлен на то, чтобы в любом случае сотрудничество между Германией и Венгрией продолжалось.

Как и было намечено, ровно в 6 часов операция разворачивается. Колонны немецких танков и автомашин с солдатами с разных сторон начинают движение к замку. Венгерские солдаты у баррикад с удивлением смотрят на немцев и беспрепятственно пропускают своих «союзников». Вершины горы достигли без единого выстрела. Лишь где-то сзади слышны глухие взрывы — это солдаты в туннелях пробивают проходы.

И вот уже немцы на площади у замка. Там стоят три танка, один них поднимает пушку вверх, показывая тем самым, что он не собирается стрелять. Немецкий танк всей своей массой наваливается на баррикаду, рушит ее, выбивает ворота и выставляет свою пушку во двор замка, оказываясь один на один с шестью противотанковыми орудиями, но те не стреляют.

Какие-то венгерские офицеры пытаются преградить путь «доктору Вольфу», но двухметровый «доктор» рявкает на них и командует: «Немедленно ведите нас к коменданту замка!» Венгры повинуются. «Доктор» открывает одну из дверей, навстречу ему идет генерал гонведа.

— Вы комендант замка? — спрашивает «доктор Вольф». — Сами видите, что сопротивление бесполезно. Мои солдаты уже заняли замок.

Где-то за окном слышатся одиночные выстрелы.

Генерал печально говорит:

— Сдаюсь. Я немедленно прикажу своим войскам прекратить огонь.

Он отдает нужные распоряжения и пускает себе пулю в висок. Так погиб венгерский генерал Карой Лазар. На месте боя остались 7 убитых и 27 раненых.

Правительство Хорти лишилось охраны. Но самого его в замке нет. Как выяснилось позже, он покинул замок за несколько минут до шести утра и перешел под покровительство генерала СС Пфеффер-Вильденбруха, а его семья еще накануне обрела убежище у папского нунция.

В целом вся военная часть операции заняла около получаса.

В Германию отправился специальный поезд: Скорцени и его отряд везли фюреру подарок — низложенного адмирала Хорти.

Операция, «бескровно» проведенная в Будапеште, вызвала много кровавых трагических последствий.

К власти пришел глава партии «Скрещенные стрелы» Ференц Салаши, провозгласивший себя «вождем нации». Новое правительство, состоявшее из нилашистов (членов этой партии), безоговорочно осталось на стороне гитлеровцев. Война со всеми ее бедами пришла на венгерскую землю и принесла ее народу много бессмысленных жертв. Кстати, сам Салаши и его министры при подходе Красной армии сбежали в западные районы Венгрии, а затем в Австрию.

Советские войска понесли тяжелые потери в битвах на венгерской территории, особенно в боях в районе озера Балатон и за город Будапешт, уличные бои в котором длились с 29 декабря 1944 года по 13 февраля 1945 года.

«ЭНИГМА» — ЗАГАДКА ВЕКА

«Энигма» в переводе на русский язык — «загадка». Само появление этой шифровальной машины тоже загадка. Ее изобретатель, голландец Гуго Кох де Дельфт, задумавший ее еще в 1919 году, предполагал использовать шифровальную машину в гражданских целях. Несколько позже немец Артур Шернбус приобрел патент на нее и назвал машину «Энигма». Штаб рейхсвера проявил живой интерес к ее оригинальному способу кодирования. В качестве эксперимента несколько экземпляров «Энигмы» были установлены в 1926 году на некоторых боевых кораблях. После первых испытаний решили оснастить ими три армии.

Но вот что интересно. Недавно английские исследователи обнаружили, что разработки «Энигмы» были завершены британцами еще в 1925 году, в связи с чем изобретатели получили коммерческий патент на ее производство. Скорее всего это была не сама «Энигма», а машина, аналогичная ей и использующая тот же принцип работы.

Устройство этой шифровальной машины довольно простое. В один из ее отделов вводят незашифрованное сообщение. Пройдя через машину, под воздействием различных электрических импульсов оно превращается в зашифрованный текст и выводится из другого отдела машины. Ключом, который постоянно меняется, обладает другая «Энигма», принимающая сообщение. Через нее оно проходит в обратном направлении, и текст из зашифрованного превращается в обычный. В эксплуатации машина несложна. Главное ее преимущество — безопасность. Даже заполучив машину, противник не сможет ею воспользоваться: она надежно хранит свои тайны, а регулярно меняющийся ключ очень скоро, максимум через месяц, сделает ее трофейным музейным экспонатом.

Первыми из соперников и потенциальных противников Германии на необходимость получения информации об этой машине и расшифровки передаваемых через нее депеш обратили внимание поляки. Польская экспозитура (разведка) знала об агрессивных намерениях немцев в отношении Польши и, естественно, стремилась вызнать больше о планах противника. Расшифровка телеграфной переписки и радиопереговоров немцев стала важнейшей задачей отдела Р (бюро шифров) польской экспозитуры.

В сентябре 1932 года экспозитура привлекает к разработке трех молодых людей — математиков, специалистов высшего класса — Мариана Режевского, Тадеуша Лисицкого и Генриха Зыгальского. После ряда безуспешных опытов они все же определяют механические процессы, происходящие в «Энигме». В соответствии с их инструкциями польская фирма АВА воспроизводит 17 экземпляров немецкой шифровальной машины, а также отдельные ее части. Но пока все это лежит мертвым грузом в лабораториях отдела Р, а перехваченные немецкие шифровки пылятся в архиве.

На помощь полякам приходит французская разведка. Произошло это так: в 1926 году германский военно-морской флот, а с 1928 года и сухопутные войска Германии полностью перешли на использование «Энигмы». После этого лучшие французские специалисты, возглавляемые Бертраном, вынуждены были признать свою неспособность проникнуть в секрет ее устройства. Оставалось одно: завербовать кого-либо из сотрудников германской службы шифрования.

Удача пришла неожиданно. В июне 1931 года во французское посольство в Берлине явился некий Ганс-Тило Шмидт, предложивший передать инструкцию по использованию шифровальной машины и шифровальные таблицы, используемые рейхсвером после 1 июня 1930 года. Лучшего не надо было и желать.

На установление контакта со Шмидтом был направлен опытный вербовщик «Рекс» — немец, Рудольф Шталлман, он же Лемуан, сотрудничавший с французской разведкой с 1914 года и показавший блестящие успехи в разведывательной работе. Он встретился со Шмидтом в Швейцарии, без труда нашел с ним общий язык и завербовал его, выражаясь профессиональным языком, на материальной основе. К ней примешивалась и обида Шмидта, считавшего, что на родине недооценивают его способности, заслуги и кровь, пролитую во время Первой мировой войны. Да еще и зависть к брату, делавшему блестящую армейскую карьеру. Шмидт стал регулярно передавать ценные материалы, получая за это хорошее вознаграждение.

Шмидт старательно поставляет своим новым хозяевам ежемесячные «ключи», используемые «Энигмой». Его шеф, Бертран, передает их руководителю французского бюро шифров Бассьеру и представителю британской службы МИ-6 Дандердейлу.

Однако вскоре выясняется, что ни французы, ни англичане не в состоянии проникнуть в тайну «Энигмы». Остается наладить контакт с поляками. С этой целью Бертран отправляется в Варшаву. Казалось, здесь будут поставлены все точки над "i". Представленный Бертраном материал увлекает поляков: перед ними то, что дает возможность отличить военный вариант от гражданского, — введение таблицы связей. Благодаря манипуляциям операторов обеспечивается ввод и отключение подачи электрического тока, что является дополнительной операцией в замене одной буквы на другую. Это нововведение, вполне очевидно, усложняет расшифровку посланий, кодируемых «Энигмой», так как многократно повышает число возможных комбинаций.

Заключается договор о сотрудничестве между экспозитурой и французской разведкой.

Но и это не помогает, хотя Шмидт (его псевдоним Asche, в переводе с немецкого — «пепел», видимо, предсказание его горькой судьбы) продолжает представлять, с опозданием лишь в несколько месяцев, таблицы ключей к «Энигме». Сравнивая их с шифротелеграммами, перехваченными за соответствующий период, можно без особого труда читать их. Но это уже в прошлом. Последние перехваченные телеграммы не читаются. Несмотря на все свое мастерство, польские специалисты не продвинулись вперед. К тому же польские руководители дали шефам экспозитуры строгие указания хранить все свои достижения в тайне, даже если это приведет к разрыву с французскими коллегами.

В декабре 1938 года немцы значительно усовершенствовали «Энигму», вмонтировав в нее два дополнительных барабана. Но Режевский, Лисицкий и Зыгальский делают огромные успехи: они создали настоящую счетную машину, предка ЭВМ, нареченную ими «Бомбой». Однако этим открытием экспозитура поделилась с французами лишь 30 июня 1939 года, за два месяца до начала войны.

Тем временем события в Европе развивались стремительно.

25 февраля 1938 года Шмидт сообщил о «плане Отто» — военной операции против Австрии. 14 марта Австрия была оккупирована фашистской Германией. 8 апреля 1938 года Шмидт сообщил о наличии плана военных действий против Чехословакии в сентябре, а 15 сентября уточнил, что вторжение произойдет 25 сентября. 29 сентября подписывается Мюнхенский договор, 1 октября вермахт оккупирует Судетскую область. Путь Гитлеру ко Второй мировой войне открыт!

15 марта 1939 года оккупирована Прага. 18 марта Франция и Англия заявили Гитлеру решительный протест. В ответ он оккупирует Клайпеду. 27 мая 1939 года Шмидт сообщил, что 23 мая Гитлер провел совещание с участием Геринга, Редера, Кейтеля, Браухича и Мильха на котором он заявил, что Польша будет атакована, как только для этого представится возможность, а если Англия решит помешать этому, он объявит войну и ей, предварительно оккупировав Голландию.

Английская разведка торопится. Гарольд Лерс Либсон, шеф поста МИ-6 в Праге, съездил в Варшаву, где наладил контакт с польским инженером Левинским, занимавшимся программой «Энигма» в Берлине. Он выражает готовность работать на Великобританию за сумму в 10000 фунтов. Одновременно в Лондоне МИ-6 завербовало талантливых шифровальщиков Нокса и Тьюринга. Они едут в Варшаву, встречаются с Левинским и, проверив его знания и способности, переправляют последнего в Париж. Там Левинский создает кустарную копию «Энигмы». А Нокс и Тьюринг в дровяном складе в Блетчли-Парке, в 60 километрах от Лондона, устанавливают британское подобие «Бомбы», сохранив за ней то же название.

В начале 1939 года происходит первая трехсторонняя встреча англичан, французов и поляков; затем еще несколько встреч, на которых, в самом преддверии войны, союзники начинают делиться секретами. Поляки чувствуют, что война не за горами, к тому же у них не хватает нужных данных для ускорения работы.

Бертран вывез из Польши две «Энигмы». Одну оставил во Франции, вторую отправил в Англию, где ее использовали при создании «Бомбы».

1 сентября 1939 года танки Гитлера вторглись в Польшу. 17 сентября сотрудники шифробюро сумели перебраться в Румынию, захватив с собой две машины и разрушив остальные. Военные сотрудники были интернированы, а гражданские инженеры Режевский, Зыгальский и Лисицкий отпущены. Им удалось перебраться в Париж, где они поступили в распоряжение Бертрана. Туда же позже добрались и освобожденные румынами офицеры шифробюро. Работы были продолжены в замке Виньоль, центре французской шифровальной службы, куда вскоре прибыли и английские специалисты. В результате совместных усилий к марту 1940 года дешифровальные машины заработали на полную мощность. В Англии это был источник «Ультра» — эквивалент французскому «Зэд».

27 февраля 1940 года на встрече в Лугано (Швейцария) с французским разведчиком Наварром Шмидт сообщил, что СД удалось получить в Варшаве свидетельство того, что поляки сумели сконструировать аналог машины «Энигма», и теперь шифрирштелле (служба шифрования) ведет соответствующее расследование. Шмидт выразил надежду на то, что французы сохранили в тайне полученную от него информацию, и, естественно, получил от Наварра соответствующие заверения, хотя тот и сам был встревожен этим сообщением. Но что еще оставалось Наварру делать, как не солгать?

Наварр посоветовал Шмидту проявлять максимальную осторожность и выходить на связь только в том случае, если он узнает дату германского наступления на западном фронте. Он также посоветовал Шмидту в случае реальной опасности бежать во Францию, но агент решительно отказался, заявив, что предпочтет умереть, так как бегство скомпрометирует его семью и особенно брата Рудольфа, уже ставшего командиром корпуса. Это была последняя встреча Шмидта с французским разведчиком.

2 мая прекращается поступление информации от «источника Зэд» (французское кодовое название для расшифровок депеш «Энигмы»). Для этого есть две причины: 1) немцы создали новое усовершенствование к своей «Энигме»; 2) в преддверии наступления (которое начнется через 8 дней) в немецкой армии введен режим радиомолчания. Лишь через 20 дней, 22 мая, команда из Блетчли-Парка сумела начать перехват и расшифровку немецких радиограмм.

На рассвете 10 мая 1940 года танковые корпуса под командованием Рудольфа Шмидта, Рейнхарда и Гудериана начали наступление. 22 июня все было кончено, и Франция подписала капитуляцию в том самом вагоне, в котором в ноябре 1918 года капитуляцию подписали немцы. Это был эффектный жест фюрера!

Хотя поражение летом 1940 года не было предотвращено, усилия разведслужб Польши, Франции и Великобритании не пропали даром, а сослужили службу в ходе дальнейших военных действий. В Блетчли-Парке Тьюринг закончил создание «Колосса» — счетно-вычислительной машины, способной намного ускорить расшифровку шифров «Энигмы», теперь до 24 часов.

1 и 8 августа 1940 года были перехвачены приказы штаба Геринга о подготовке люфтваффе к массированной атаке на военно-воздушные базы Англии, а 12 августа приказ о первом таком налете. Командование королевских ВВС сумело оказать необходимое противодействие.

В дальнейшем английская ПВО регулярно получала сведения о предстоящих налетах. Но для конспирации англичанам однажды пришлось даже пожертвовать целым городом и его населением. Это случилось тогда, когда было перехвачено сообщение о предстоящем массированном налете на Ковентри. С целью не допустить утечки информации о том, что англичане читают немецкие радиограммы, для обороны Ковентри не было принято никаких мер, и город был полностью разрушен.

Немцы так никогда и не узнали, что секрет «Энигмы» известен союзникам.

Захваченный во Франции Лемуан не выдержал допросов и выдал все свои связи, включая Шмидта. Ганс-Тило Шмидт был арестован, но его дело так никогда и не было обнародовано из-за нежелания компрометировать его брата Рудольфа Шмидта, генерал-лейтенанта, командовавшего 2-й танковой армией. Ганс-Тило умер или был убит в гестаповской тюрьме в 1943 году, а Рудольф Шмидт тогда же был уволен в отставку. Начиная с 1939 года сначала поляки, а вслед за ними французы и особенно англичане имели возможность использовать дешифрованные сообщения «Энигмы» и в течение всей войны с Германией знать наиболее важные планы вермахта, в том числе и на восточном фронте. Союзническими обязательствами предусматривался обмен подобной информацией с СССР, несшим на своих плечах основную тяжесть войны. Для этого были созданы специальные разведывательные миссии; была такая миссия и в Лондоне.

Как же выполняли англичане свои обязательства?

Пожалуй, самым известным примером является направленное Черчиллем Сталину в конце мая 1941 года предупреждение о том, что Гитлер собирается напасть на СССР. Известно также, что в июне 1943 года Черчилль сообщил Сталину о готовящемся наступлении германских войск в районе Орла, Курска и Белгорода. Известно еще несколько подобных предупреждений, но характерно, что почти все они были сделаны не тогда, когда в Блетчли-Парке расшифровывали сообщения о планах вермахта на восточном фронте, а много позднее, непосредственно накануне тех или иных событий, когда для принятия необходимых мер оставалось слишком мало времени.

К счастью, советская разведка не дожидалась проявления доброй воли со стороны Черчилля и в течение всей войны стремилась не столько полагаться на помощь союзников, сколько своими силами добывать стратегическую информацию. Добыла она и информацию о подготовке германского наступления на Курской дуге, причем перехваченная и дешифрованная в Блетчли-Парке шифротелеграмма генерал-фельдмаршала Вейха, в которой говорилось об этом и на основании которой Черчилль предупреждал Сталина, стала известна в Москве еще в начале апреля 1943 года, и поэтому информация Черчилля была воспринята Сталиным с благодарностью, но без особого интереса, да и сама благодарное носила, скорее, протокольный характер.

То, что советская разведка пользовалась источником «Ультра», в течение почти полувека являлось одной из наиболее оберегаемых тайн. И только совсем недавно появилась возможность официально признать, что информацию из Блетчли-Парка передавал «Карел» — Джон Кернкросс — тот самый «пятый человек» из кембриджской группы агентов которого британские службы безуспешно пытались «вычислить» вслед за Дональдом Маклейном, Гаем Берджесом, Кимом Филби и Энтони Блантом. Все, что было связано с деятельностью Джона Кернкросса, — одна из наиболее ярких страниц в истории разведки и органов госбезопасности, которая еще ждет своего исследователя.

Так сама жизнь связала французскую, германскую, польскую, английскую и советскую разведки в один тугой узел, окончательно развязанный только спустя шестьдесят лет.

Некоторое время назад поступили сообщения о нынешней судьбе «Энигмы». Вот заметка, опубликованная одной из газет.

"Британская полиция дала вынужденное согласие на выплату выкупа за возврат исторической реликвии — уникальной дешифровальной машины «Энигма» («Загадка») времен Второй мировой войны. Раритет выкрали из музея города Блетчли в апреле 2002 года. Именно с помощью «Энигмы» и при участии польских криптологов Лондон узнавал о секретных планах фашистской Германии, следил за перепиской Берлина со своей резидентурой в Соединенном Королевстве. Опытный образец дешифровальной машины весил около тонны, но со временем британские ученые добились уменьшения массы прибора. До наших дней сохранились лишь три образца «Энигмы».

После долгих и безрезультатных поисков полиция получила письмо от неизвестного. Человек, скрывавшийся под псевдонимом «Мастер», сообщил, что действует по поручению третьего лица, которое приобрело «Энигму» за баснословную сумму. Покупатель якобы изначально не знал о том, что приобретает краденое, а теперь соглашается вернуть реликвию в музей, но не даром, а за вознаграждение в размере 100000 ф. ст. В противном случае новый «владелец» угрожал уничтожить аппарат. В послании фигурировал снимок с регистрационным номером «Энигмы». Полиция решила не рисковать и удовлетворить аппетиты анонима. Деньги должны быть переданы в пятницу. Место и схема сделки не разглашаются. Администрация музея в Блетчли, откуда был похищен раритет, заявила, что уничтожение «Энигмы» стало бы «актом исторического вандализма».

ЗЛОВЕЩИЕ ТАЙНЫ ОЗЕРА ТОПЛИЦЗЕЕ

Летом 1945 года в федеральной земле Штирия в американской зоне оккупации Австрии возле городка Бад-Аусзее дети местного жителя Шварцкопфа выловили в озере Топлицзее целую кипу английских фунтов стерлингов. Отец отнес их в полицейский участок. В полиции высказали предположение, что деньги, возможно, принадлежали летчику английского самолета, сбитого над озером в конце войны. Пересчитали, выдали герру Шварцкопфу расписку об их получении и… забыли. А между тем дело обстояло гораздо серьезнее. После начала Второй мировой войны финансовое положение гитлеровской Германии оказалось подорванным. Экспорт сократился, внешнеторговые связи замерли, а марка за пределами Германии уже почти не котировалась. Надо было искать выход. Гитлер принимал все решения единолично, но перед этим все же выслушивал мнения приближенных. Осенью 1939 года он собрал совещание главарей рейха и воротил экономики.

— Мой фюрер! — начал свое выступление Ялмар Шахт, президент Рейхсбанка и имперский министр экономики. — Противник уже бросил нам вызов. Английские самолеты сбрасывают над территорией Германии миллионы фальшивых продовольственных И промтоварных карточек. Мы должны дать адекватный ответ. Народ и правительство Германии располагают достаточным количеством талантливых специалистов и материальной базой, для того чтобы наладить выпуск фальшивых банкнот наших противников — английских фунтов стерлингов, французских франков, американских долларов.

— Какова международная практика в этом деле?

— Во время войны за независимость в 1776 году США выпускали английские деньги, чтобы лишить англичан возможности продолжать военные действия против Америки. Англичане после французской революции начали выпуск фальшивых денежных знаков и финансовых документов на французское имущество с принудительным курсом для валюты Франции. Цель была потопить Францию в экономическом хаосе. Затем в 1811 году Бонапарт в преддверии войны с Россией наладил выпуск фальшивых австрийских и российских денег. Их количество и качество были таковыми, что ими даже платили жалование французским солдатам, а император Александр I после изгнания Наполеона разрешил использование этих денег в России. В годы Первой мировой войны мы выпускали фальшивые франки. Я даже закупил на эти деньги в Бельгии крупные партии товара, — продолжал Шахт. — Летом 1918 года Германия отправила в Россию несколько миллионов фальшивых рублей, напечатанных в Берлине. Они имели широкое хождение на оккупированной территории, особенно на Украине. В самой Германии в двадцатых годах грузинские эмигранты Садатарашвили и Карумидзе начали печатать в огромных количествах советские червонцы, надеясь вызвать государственное банкротство и переворот в СССР. Их афера, правда, не удалась. В августе 1927 года во Франкфурте-на-Майне было конфисковано двенадцать центнеров фальшивых банкнот.

— Ясно, — буркнул Гитлер. — Что мы получим в ответ на наши усилия?

— Во-первых, мы сможем продолжить закупки за рубежом сырья и материалов, необходимых для ведения войны. Во-вторых, ловкое введение в оборот достаточно большого количества фальшивых банкнот того или иного государства расшатает его экономику, подорвет международный авторитет…

— К тому же, — вмешался Геббельс, — среди населения возникнут антиправительственные настроения, словом, этому государству будет нанесен тяжелейший ущерб.

— И, наконец, последнее, но не менее важное. Мы сможем усилить финансирование нашей агентуры и дружественных нам групп за рубежом, тех, кого противник называет «пятой колонной». — Это сказал Гиммлер, возглавлявший тайные службы гитлеровской Германии.

— Хорошо. — Гитлер кивнул головой. — Думаю, вам и следует заняться этим делом. Все свои конкретные предложения доложите через десять дней. И главное — это касается всех — полное соблюдение тайны. И, конечно, высочайшее качество исполнения. Относительно валюты: франками заниматься не следует. Я думаю, недалек день, когда мы официально будем выпускать оккупационные франки. С долларами тоже подождем. Америка пока не вступила в войну, и не надо давать лишних козырей ее сторонникам. — Гитлер немного помолчал. — Но подготовительную работу можно провести. И по франкам тоже. Пока же сосредоточим усилия на выпуске английских фунтов стерлингов. И чем быстрее, тем лучше. Это все.

Тайна, о которой предупреждал Гитлер, соблюдалась так тщательно, что до сих пор неизвестна точная дата начала печатания фальшивых денег. Во всяком случае, это было в 1940 году.

Начальником эсэсовского центра по изготовлению фальшивых денег стал оберштурмбаннфюрер СС Бернгард Крюгер, человек с уголовным прошлым, возглавлявший в службе безопасности группу «Технические вспомогательные средства». Она размещалась в Берлине, на Дельбрюкштрассе.

Главной задачей группы Бернгарда Крюгера стала самая крупная в истории человечества акция по выпуску фальшивых денег, получившая кодовое наименование «Операция Андреас», позже ее назвали «Операция Бернгард».

Более двух лет потребовалось для того, чтобы эсэсовские фальшивомонетчики смогли печатать поразительно похожие на настоящие банкноты достоинством в пять, десять, двадцать, пятьдесят, а потом даже пятьсот и даже тысячу фунтов стерлингов. Но для этого приходилось решать целый узел проблем. Бумага должна была точно соответствовать по своей фактуре оригиналу, клише и печать не должны были отличаться от него ни рисунком, ни цветовыми оттенками, требовалось, чтобы номера серий, хотя и заранее рассчитанные, более или менее совпадали с подлинными, а даты выпуска и подписи на банкнотах в максимальной мере соответствовали настоящим.

Вот что вспоминал по этому поводу в своих мемуарах бывший руководитель германский разведки Вальтер Шелленберг:

"Два бумажных завода — один в Рейнской провинции, другой в Судетах — были целиком заняты изготовлением фальшивых купюр. Очень сложный процесс гравировки можно было начать только после того, как были выявлены сто шестьдесят основных опознавательных признаков. После этого мы отыскали самых искусных граверов Германии, которые приняли присягу о сохранении тайны и принялись за работу.

Профессора математики установили с помощью сложных формул систему нумерации английских банкнот. Выпускаемые нами денежные знаки всегда опережали нумерацию английского банка на сто—двести номеров. Эти фальшивые денежные знаки были изготовлены настолько тщательно, что ни один самый внимательный кассир не мог обнаружить подделки…

…В техническом совершенстве, которого мы достигли в производстве банкнот, мы убедились в конце 1941 года, когда один из наших людей обменял в Швейцарии значительную сумму пяти— и десятифунтовых банковских билетов. При этом он настойчиво требовал проверить, не фальшивые ли они, заявив, что получил их на черном рынке. Английский банк изъял из этой партии около десяти процентов кредитных билетов как фальшивые, подтвердив, что остальные являются настоящими. Это было сигналом к тому, что можно приступать к массовому выпуску таких денег".

Правда, гитлеровский разведчик Шелленберг несколько слукавил: деньги выпускались не на заводах в Судетах и на Рейне, а совсем в другом месте. В концентрационном лагере Заксенхаузен оборудовали ультрасовременными машинами два барака, № 18 и № 19. Обитателей бараков наглухо изолировали от всех внешних контактов оградой из колючей проволоки и многочисленной охраной. Здесь трудились сто тридцать заключенных. Они изготовляли бумагу для поддельных денег, печатали их, потом специально загрязняли свеженькие банкноты так, что они были похожи на бывшие в употреблении, и связывали их в пачки, предварительно перемешав номера серий. И так день за днем. Стоило узнику из этой команды заболеть, как его немедленно отправляли в крематорий. Бараки № 18 и № 19 в то время покидали только ящики с фальшивыми деньгами, лица с особыми удостоверениями и мертвецы. Среди изготовителей фальшивок особенно ценились бывшие фальшивомонетчики. Двенадцать из них даже были награждены фашистскими медалями.

Знаменитый гитлеровский разведчик и головорез Отто Скорцени проявлял особый интерес к производству фальшивок. Он нуждался в долларах для засылаемых в США агентов. По его предложению, граверов, занятых изготовлением клише для фальшивых долларов, а также всех, работавших над поддельными документами, перевели в городок Фриденталь, менее подвергавшийся опасности бомбардировок. Скорцени гарантировал изоляцию «фабрики» от внешнего мира. Отсюда готовые клише направлялись в Заксенхаузен, где печатались «почти настоящие» деньги.

Как же главари нацистского рейха распоряжались этими средствами? План Геринга разбрасывать купюры над Англией провалился. Немецкие самолеты с трудом преодолевали систему английской ПВО. Положение с горючим становилось критическим. Так что от этой «блестящей» идеи пришлось отказаться.

Начальник разведки Шелленберг использовал деньги для финансирования предприятий за границей там, где он знал, что имеет дело с расчетливыми и корыстными бизнесменами. Фальшивые деньги тратились также на контрабандную покупку оружия германскими секретными агентами. В странах, где существовало движение сопротивления, в Италии, Греции и Франции, на фальшивые фунты у некоторых партизан приобреталось английское и американское оружие, а затем оно использовалось при операциях против них же.

Вот еще один пример использования фальшивых денег. 25 июля 1943 года итальянский дуче Муссолини был арестован новым итальянским правительством и укрыт в неизвестном месте. Скорцени получил от Гитлера приказ найти и освободить своего верного союзника. Он смог это сделать, уплатив за сведения о местонахождении Муссолини пятьдесят тысяч фальшивых фунтов стерлингов.

Одной из самых крупных денежных трат германской разведки стала оплата операции «Цицерон». Такую кличку немцы дали своему агенту, работавшему камердинером у английского посла в Анкаре. Он передал немало ценной для германской разведки информации, изъятой им из сейфа английского посла, в том числе о Каирской и Тегеранской конференциях, о планах открытия второго фронта и т.д. «Цицерону» за его услуги выплатили триста тысяч фунтов стерлингов. Конечно, деньги были фальшивыми.

Казалось, что на этом дело закончилось, след «Цицерона» затерялся. Но вот бывший сотрудник западногерманской разведки (он же советский разведчик) Хайнц Фельфе в своих мемуарах вспомнил, что в пятидесятые годы в ведомство канцлера в Бонне поступило письмо «Цицерона» — Эльяса Базны, в котором тот указывал на свои заслуги, оплаченные фальшивыми деньгами, и требовал возмещения на этот раз настоящей валютой. Он так и не получил ответа на свое прошение. Но, как предполагает Фельфе, «Цицерон» пустил в оборот эти триста тысяч английских фунтов стерлингов еще до раскрытия после войны их происхождения и обратил их либо в добротную звонкую монету, либо инвестировал в какое-либо предприятие.

Конечно, печатая фальшивые деньги, фашисты не забывали и о личных интересах. Шелленберг вспоминает, что его шеф Кальтенбруннер имел намерение использовать фальшивые деньги на покупку для себя товаров на черном рынке. Однако это было предотвращено, причем не из-за «попрания» Кальтенбруннером «моральных устоев», а потому, что это грозило, как пишет Шелленберг, «нашему валютному курсу, поскольку имперский банк вынужден был бы покупать наши фальшивые деньги и обращать их в золото и твердую валюту».

Какие же реальные потери понесла Великобритания от эмиссии фальшивых банкнот? Официальных данных на этот счет нет. Но известно, что в 1945 году в результате операции «Бернгард» английский банк был вынужден выпустить новые пятифунтовые банкноты и изъять из обращения старые. Еще в октябре 1944 года в преддверии краха гитлеровской Германии в Страсбурге состоялось тайное совещание. На нем приняли решение очистить сейфы Рейхсбанка, а их содержимое, включая валютный фонд, золотой запас, художественные ценности, награбленные в оккупированных странах, поделить и передать избранным доверенным лицам, чтобы впоследствии, после проигранной войны, использовать в борьбе за создание нового, «Четвертого», рейха. Ценности было решено по возможности переправить в нейтральные страны.

Всеми этими операциями руководил Кальтенбруннер. Он же с помощью Отто Скорцени организовал «Альпийскую крепость» в горах Тироля, неподалеку от городка Бад-Аусзее, и лихорадочно готовил ее к обороне. Крестьян, проживавших в этом районе, заставляли рыть окопы, минировать дороги, сооружать походные лазареты. Офицеры-эсэсовцы копались в старых городских архивах в поисках сведений о заброшенных горных штольнях, чтобы использовать их в качестве бункеров, складов боеприпасов и хранилищ ценностей.

Кальтенбруннер собирался и впредь распоряжаться фальшивыми деньгами, установив контакты со швейцарскими банками и торговыми кругами и пользуясь тем, что за границей еще не обнаружили, что через свою широко разветвленную сеть эсэсовцы пустили в оборот свыше трехсот пятидесяти миллионов фальшивых фунтов стерлингов, обменяв их на сто восемьдесят миллионов настоящей валюты. Кальтенбруннер рассчитывал на поступление еще тридцати миллионов из Турции и стран Ближнего Востока.

Главари не забыли и о себе. Через подставных лиц они вложили большие суммы на собственные счета в иностранных банках. Технически это было несложно осуществить — в одном чемодане среднего размера перевозили пятьсот тысяч фунтов стерлингов, что соответствовало десяти миллионам марок.

По приказу Кальтенбруннера производство фальшивых денег было перенесено из Заксенхаузена в одну из шахтных выработок «Альпийской крепости», а затем в концлагерь Эбензее. Но с приближением разгрома Третьего рейха руководители операции «Бернгард» засуетились. Надо было заметать следы: убрать свидетелей, спасать себя, наличные «деньги», оборудование.

Проще всего решился вопрос с «профессорами математики», изготовителями бумаги, художниками, граверами и прочими участниками производства. Их расстреляли и сожгли в печах крематория. Печатные машины были взорваны, а фальшивые банкноты упаковали в водонепроницаемые ящики. Клише и рецептуру бумаги уложили в стальные футляры. Списки зарубежных складов фальшивых денег, агентов по их распространению и выписки из замаскированных счетов в различных банках запечатали в специальную сумку.

О том, как эти грузы оказались на дне озера Топлицзее, существует несколько версий. По одной из них произошло следующее: 3 мая 1945 года, в тот самый день, когда по радио сообщили о полной капитуляции Берлина, некий оберштурмфюрер СС, погрузив на автомашины ящики с деньгами и стальные футляры, отправился к Кальтенбруннеру в Бад-Аусзее. Но эсэсовец смог добраться только до Топлицзее, глубокого горного озера, вблизи которого располагалась экспериментальная подводная база германского ВМФ. Там у одного из грузовиков сломалась ось. Кроме того, автоколонна не смогла преодолеть труднопроходимые горные дороги. Часть огромных ящиков с фальшивыми деньгами пришлось скинуть в озеро. Остальные же были переданы в распоряжение Отто Скорцени, который таким образом получил огромную сумму фальшивых денег и с их помощью намеревался заняться подрывной деятельностью и кое-что в этом плане успел сделать. Но это уже другая история.

Однако есть и другая версия. По ней в последние дни войны Кальтенбруннер и другие отъявленные фашисты, в том числе печально знаменитый доктор Эйхман (впоследствии казненный по приговору израильского суда), жили в отеле, расположенном в парке городка Бад-Аусзее. Здесь собрались гитлеровские чиновники, генералы, тайные агенты. Они привозили с собой многочисленные ценности, картины, драгоценные камни и изделия из них, дароносицы и священную утварь церквей и монастырей всей Европы, а некоторые — даже крупные золотые слитки, переплавленные из золотых украшений и золотых зубов миллионов людей, уничтоженных в газовых камерах.

Прибывали колонны автомашин, нагруженных ящиками с пачками фальшивых английских фунтов стерлингов, американских долларов, французских франков, с документами Главного управления Имперской безопасности, досье, списками агентов. Куда все это деть? По приказанию Кальтенбруннера привели в исполнение план, разработанный еще в Страсбурге. Были составлены списки доверенных лиц и поделенных между ними ценностей. Документы упаковали в ящики и опустили на дно озера Топлицзее, глубина которого достигает 120 метров. Это альпийское озеро стало тайником гестапо. Кое-какие ценности зарыли в местных садах, надеясь вернуться за ними позже.

Все было проделано за несколько дней, а затем главари, заручившись поддельными документами, скрылись кто куда. О ящиках знали лишь несколько солдат секретной военно-морской базы. Но о том, что в них находилось, им, очевидно, известно не было.

Вероятно, один из ящиков при сбросе в озеро разбился о скалу или был поврежден, отсюда и появились плавающие по озеру банкноты, выловленные детьми герра Шварцкопфа.

Как мы знаем, тогда его сообщению не придали особого значения. Но некоторое время спустя в районе озера стали происходить таинственные события.

В феврале 1946 года сюда прибыли двое мужчин, назвавшихся инженерами из Линца, в обществе никому не известного человека. Они разбили палатку на берегу озера, а через пару дней инженеров нашли на берегу с распоротыми животами и выпущенными кишками. Неизвестный исчез. Может быть, он искал проглоченные план или схему? Позднее выяснилось, что убитые принадлежали к небольшой группе посвященных в тайну солдат береговой охраны военно-морской базы. С тех пор здесь стали появляться и другие загадочные незнакомцы, которые что-то искали, но находили только смерть. Некоторым, наоборот, удавалось ухватить какую-то добычу и благополучно скрыться с ней.

В 1952 году западногерманский журнал «Штерн» в целях рекламы послал на Топлицзее команду аквалангистов для исследования дна таинственного водоема.

Аквалангисты вытащили из воды огромное количество фальшивых английских фунтов стерлингов, но затем произошло то, что не было предусмотрено планом: 27 августа они извлекли со дна озера ящик с документами бывшего Главного управления Имперской безопасности. Что в нем содержалось — точно не знали даже сами журналисты. На ящик был тотчас наложен арест представителем боннской тайной полиции. Вместо поздравления члены экспедиции получили телеграмму: «Дальнейшее пребывание нецелесообразно. Немедленно прекратить поиски». Как выяснилось, в ящике находились списки сотрудников тайной полиции Третьего рейха и инструкции нацистским эмиссарам за границей.

«Дневников Гиммлера среди бумаг не оказалось», — было заявлено на пресс-конференции. И больше ни слова.

Летом 1963 года произошел еще один загадочный трагический случай. Три западногерманских туриста поселились в Альтаусзее. Через несколько дней один из них погиб в Топлицзее, куда он погрузился в поисках затопленных ящиков с документами. Погибший — спортсмен из Мюнхена — был, вероятно, сотрудником боннской тайной полиции. А его спутники, как выяснилось позднее, оказались бывшими нацистами и сотрудниками фашистского абвера.

С той поры австрийское правительство не дает разрешения на дальнейшие поисковые работы. Все ходатайства отклоняются под тем предлогом, что это противоречит общественным интересам.

После войны прошло уже больше полувека. И хотя в печати время от времени мелькают сообщения об отдельных находках, озеро Топлицзее продолжает хранить свои зловещие тайны.

ОХОТА ЗА «ТЯЖЕЛОЙ ВОДОЙ»

Скандинавский полуостров, сторожащий путь из Балтики в Арктику, во время Второй мировой войны имел огромное стратегическое значение как для Англии, так и для Германии. Черчилль, тогда еще первый лорд Адмиралтейства (то есть военно-морской министр), в декабре 1939 года требовал заминировать воды Норвегии и оккупировать Нарвик и Берген. Но правительство Чемберлена отвергло эти предложения. Как раз в те же дни Гитлер одобрил представленный адмиралом Редером план «Создания германских баз в Норвегии», то есть вторжение в эту страну.

14 декабря 1939 года в Берлин приехал Видкун Квислинг, глава фашистской партии Норвегии, человек, фамилия которого стала символом предательства и, как нарицательная, пишется с маленькой буквы (голландские квислинги, датские квислинги и т.д.). С ним руководители германской разведки, армии и флота обсудили план оккупации Норвегии.

Немцы заполонили Скандинавию сотнями своих тайных агентов задолго до начала войны. Они поддерживали контакты как с партией Квислинга, так и с другими организациями фашистского и прогерманского толка. Поэтому десантирование германских войск в Норвегии было практически бескровным. Активное сопротивление оказывалось лишь в нескольких точках страны, в том числе в Нарвике, где успели высадиться подразделения англичан. Страна была полностью оккупирована германской армией. Квислинг стал официальным главой нового марионеточного норвежского правительства.

Однако в Норвегии были не только квислинги. В стране развернулось движение Сопротивления, поддерживаемое британским Управлением специальных операций (УСО) и его агентами. В Лондоне было сформировано норвежское правительство в эмиграции.

Темной декабрьской ночью 1941 года в Норвегии был выброшен с парашютом, заботливо встреченный друзьями, капитан УСО Одд Стархейм, прибывший с особо важной миссией.

В то время в Лондоне эксперты министерства экономической войны совместно с британскими и норвежскими учеными проводили весьма секретное расследование. Им было известно, что еще до войны Норвежское государственное гидроэлектрическое управление («Норск Гидро Электрик») построило возле Веморка в «Бесплодных горах» (Хардангервидда) к северу от города Рьюкан завод по производству «тяжелой воды» (окись дейтерия), необходимой для проведения экспериментов в области атомной энергии. В мае 1940 года в Лондон просочилась информация о том, что немцы поспешили захватить этот завод еще до завершения норвежской кампании.

Немцы приказали руководителям «Норск Гидро Электрик» увеличить производство «тяжелой воды» до 3000 литров в год. Об этом сообщил один из норвежских беженцев, профессор Лейф Тронстад, который хорошо знал завод и его производственные возможности. Британские эксперты понимали, почему немцам так срочно требовалась «тяжелая вода»: их ученые вели исследовательские работы, направленные на создание атомной бомбы, еще до войны.

В октябре 1941 года руководители УСО сообщили в Министерство экономической войны и в Генеральный штаб о том, что немецкий рейхскомиссар в Норвегии Тербовен приказал увеличить производство «тяжелой воды» до 10000 литров в течение ближайших 12 месяцев.

Одду Стархейму было поручено разобраться на месте с тем, что происходит в «Бесплодных горах», и, если удастся, доставить в Англию норвежских инженеров, вынужденных там работать. Капитан Стархейм сначала направился в Осло, где остановился в семье агента УСО Расмусена. На третью ночь после прибытия его разбудила хозяйка:

— Ради Бога, вставайте, — шептала она. — Здесь гестапо. Они арестовали моего мужа.

Но было поздно. Стархейм был схвачен гестаповцами, но ему удалось бежать. Он менял убежище каждые несколько дней, не испытывая недостатка в друзьях, предоставлявших ему кров, еду и деньги. Наконец он достиг своей цели и оказался в «Бесплодных горах».

Еще в Лондоне Стархейму дали наводку на инженера Эйнара Скиннарланда, который работал на заводе по производству «тяжелой воды». Он знал не только размещение производственных помещений и лабораторий, но, будучи уроженцем этих мест, хорошо был знаком с окружающей местностью, реками, озерами, фьордами, горами и равнинами. Установив связь со Скиннарландом, который согласился отправиться в Англию, Стархейм разработал фантастический план.

УСО не предусмотрело никаких путей для возвращения Стархейма и его «улова» в Англию. Это было оставлено на его усмотрение. Свой план он должен был сообщить в Лондон по радио. Стархейм разработал что вроде «экспедиции викингов». Ему требовалось судно достаточно вместительное, так как несколько участников Сопротивления хотели вместе с ним отправиться в Англию, чтобы пройти курс тренировки в школе УСО и затем вернуться в Норвегию.

Выбор пал на 620-тонный пароходик «Гальтерзунд», совершавший каботажные рейсы из Кристиансанна в Ставангер и Берген. Стархейм собрал небольшую команду и научил ее членов обращаться с огнестрельным оружием. В разных портах они, приобретя билеты, сели на «Гальтерзунд» в качестве пассажиров. Последним поднялся на борт Стархейм. Когда вышли в море, он прошел на мостик и, угрожая пистолетом, приказал капитану взять курс на Шотландию. Большинство членов экипажа согласилось присоединиться к «пиратам», хотя некоторые и отказались, испугавшись за судьбу своих жен и детей.

Семь дней спустя, туманным утром 17 марта 1942 года, «Гальтерзунд» пришвартовался в Абердине. Стархейм всю дорогу соблюдал радиомолчание, но оставил своему агенту в Кристиансанне послание, которое тот по радио передал в Лондон. Оно гласило: «Похитили судно направляемся в Шотландию просим защиты с воздуха порядок». Из-за плохой погоды британские самолеты не могли вначале отыскать суденышко, но затем один из бомбардировщиков заметил световые сигналы и сопровождал его до Абердина.

В Лондоне полковник Вильсон и профессор Тронстад вместе с Эйнаром Скиннарландом разработали одну из самых секретных операций войны: взрыв завода «тяжелой воды» в Рьюкане. Скиннарланд добровольно вызвался вернуться назад и подготовить условия для проведения операции. После тренировки, которая длилась всего 11 дней и включала прыжки с парашютом, 29 марта инженер был выброшен с парашютом в ледовой пустыне на плато Хардангервидда. Это произошло менее чем через три недели после его исчезновения; он вернулся на свое рабочее место и свое отсутствие объяснил болезнью. Менеджер ничего не заподозрил. Полковник Вильсон вспоминал: «Это было самое быстрое возвращение и самая быстрая тренировка, которые норвежская секция УСО когда-либо осуществляла. Только два или три человека в Лондоне знали о реальных причинах этого».

Задачей Скиннарланда являлась подготовка площадки для группы диверсантов, которая должна была высадиться в апреле в дни полнолуния. Эти люди были специально подготовлены для операции, получившей кодовое название «Граус». Скиннарланду не разрешалось пользоваться радио для докладов. Они должны были в письменном виде, зашифрованные, передаваться через надежных курьеров в Осло, оттуда в Мальме, Швеция, а уже оттуда — в Лондон.

«Немцы очень полагаются на физическую охрану. Охранники размещаются в бараках, расположенных между главным машинным залом и электролизным цехом. Внутри цеха — пятнадцать вооруженных солдат, смена караула в 18 часов. Имеются часовые на временном мосту между Веморком и Рьюканом; единственная дорога, ведущая к заводу, может быть ярко освещена прожектором в случае тревоги…» — сообщал Скиннарланд.

В подпольной работе ему помогал только один человек, которому он доверял, — 25-летний Пер Лонгум.

Хардангервидда — одно из самых диких мест в Европе. Когда полковник Вильсон и его норвежские эксперты готовили операцию, они дали этому месту такую оценку: «Погода обычно ужасная, туманная и непредсказуемая, внезапные потоки воздуха штормовой силы могут вызвать весну среди осени; территория недоступна: горные пики и сотни опасных ледников, болот, горных потоков… едва ли существуют посадочные площадки…»

Четверо добровольцев, прошедших тренировку в специальных школах УСО, были отобраны полковником Вильсоном для этой операции: Клаус Хелберг, Дженс Поулсон и Арне Кильструп, родившиеся и выросшие в районе Рьюкана, и Кнут Хаугланд, который знал этот район. Старшим группы был Поулсон, Хаугланд — его заместителем. В течение нескольких месяцев группа проходила специальный курс тренировок, которые проводили самые квалифицированные инструкторы УСО. Они, например, научились двадцати различным способам бесшумно убивать немецких часовых. Хелберг, радиооператор, научился передавать морзянкой двадцать слов в минуту. Специальное лыжное снаряжение прибыло из Канады.

К сентябрю 1942 года подготовка была закончена. Полковник Вильсон и профессор Тронстад провожали группу на авиабазе Вик. Дважды самолет возвращался на базу из-за сильного тумана над районом Хардангервидда. Только 18 октября их третий полет оказался удачным. Диверсанты благополучно спустились на парашютах недалеко от Веморка.

Несколько дней спустя от Скиннарланда поступила радиограмма: «Немцы приказали упаковать и отправить в Германию весь имеющийся запас тяжелой воды точка этого количества достаточно для удовлетворения нынешних потребностей Берлина».

Это сообщение всполошило научных сотрудников Министерства экономической войны. Был информирован Черчилль; он созвал заседание Военного кабинета (так называлось правительство в годы войны), на котором присутствовали руководители генерального штаба, профессор Линдерманн и руководитель Объединенных операций лорд Маунтбэттен. Стало ясно, что время уходит и что в этой операции нельзя полагаться исключительно на усилия четырех молодых людей, какой бы подготовкой и энтузиазмом они ни обладали. От успеха или провала операции теперь зависела судьба Запада.

Бригадир Габбинс и полковник Вильсон разработали новый план операции на гораздо более высоком уровне. Была сформирована команда из состава Королевских инженерно-саперных войск и людей, уже участвовавших в рейдах в Норвегию. Тридцать человек должны были быть высажены возле Рьюкана с планеров для полномасштабной армейской атаки. Тем временем четыре диверсанта из группы «Граус» двигались по направлению к Рьюкану, не рассчитывая на прибытие группы поддержки.

21 октября они обосновались в «лыжном» домике, имея с собой шесть контейнеров со взрывоопасными веществами, оружием и продукты питания. От части груза пришлось избавиться. Они отказались от большинства продуктов, оставив себе только сухое мясо. 30 октября достигли Рейнара, первого селения в этом районе. 6 ноября, истощенные и полуживые от голода, обосновались в заброшенной «лыжной» хижине. 9 ноября со своей базы, расположенной в полутора километрах выше уровня моря, они установили первый радиоконтакт с Лондоном; их сигнал был: «три розовых слона». Полковник Вильсон понял, что они находятся вблизи поселка Рьюкан.

В Шотландии началась операция «Фрешмен» («Новичок»). 34 британских офицера и солдата на двух планерах «Хорса», буксируемых двумя бомбардировщиками «Галифакс», каждый с семью членами команды, поднялись с базы Вик 19 ноября, первый, «Эпил», — в 17.15, второй, «Берти», — в 17.50.

Планировалось, что пилоты отцепят планеры в 20 милях к югу от Рьюкана. Десантники должны были встретиться с четырьмя диверсантами УСО, которые посетили место предполагаемой высадки и описали его в своих коротких радиограммах. Они предупредили, что самолетные компасы могут давать отклонения из-за железорудных гор, окружающих эту местность. Все это было учтено при отправке десанта.

Через 6 часов 23 минуты после взлета поступил первый сигнал от «Эпила»: «Разрешите развернуться на базу. Планер упал в море».

Опрошенная после возвращения команда «Эпила» могла дать только неопределенное описание катастрофы. Самолет летел сквозь плотные низкие облака в 35 милях от района, где планер должен был отцепиться. Пилот решил повернуть обратно, так как и буксировщик и планер стали обледеневать. Во время разворота трос лопнул. Команда самолета могла только наблюдать, как планер спиралью вошел в туман и исчез. Команда считает, что внизу было море.

В действительности же планер ударился о покрытый снегом грунт, и из 17 человек 9 остались в живых. Германский лыжный патруль вскоре обнаружил их, четверых тяжелораненых госпитализировали в Ставангере. Там они и умерли. Согласно материалам расследования, проведенного после войны, они были умерщвлены врачом-квислинговцем, который сделал инъекции пузырьков воздуха в вены и наблюдал за их смертью. Он не избежал наказания: в 1945 году он был повешен участниками норвежского Сопротивления.

Пятеро оставшихся в живых были доставлены в концентрационный лагерь в Грини. Они были казнены вместе с участниками норвежского Сопротивления, захваченными карательной экспедицией. Казнь состоялась 18 января 1943 года.

После освобождения страны участники Сопротивления заставили Видкуна Квислинга произвести эксгумацию трупов. Бывший премьер-министр блевал и скулил, моля о прощении у трупов английских солдат, лежавших со связанными за спиной колючей проволокой руками.

Никакого сигнала не поступило на базу Вик от второго самолета и его планера. Но 24 часа спустя было передано коммюнике германского главнокомандующего в Норвегии генерала фон Фалькенхорста, в котором говорилось: «Два английских бомбардировщика с планерами, везущими диверсантов, появились вчера над Южной Норвегией. Они были сбиты самолетами наших люфтваффе. Команды вражеских бомбардировщиков и планеров были уничтожены до последнего человека во время воздушного боя». Это была пропаганда. Правда о том, что произошло со вторым «воздушным поездом», стала известна позже от агентов УСО.

Самолет «Берти» разбился, врезавшись в гору. Команда самолета погибла полностью. Планер отцепился и совершил на удивление мягкую вынужденную посадку в снег. Только трое из команды погибли, некоторые были ранены. Они были окружены германской полевой полицией и доставлены в Эгерсунн. После короткого допроса их расстреляли. Сначала были казнены раненые на глазах у своих товарищей. Все захваченные были в британской военной форме (следовательно, не могли считаться шпионами).

Итак, операция потерпела трагическое поражение. Четверо агентов УСО напрасно ждали поддержки в ледяной пустыне. Но недолго. Полковник Вильсон стал планировать новую операцию, получившую название «Ганнерсайд». Команда из 6 агентов УСО, руководимая Иоахимом Роннебергом, должна была приземлиться на парашютах, чтобы присоединиться к четырем диверсантам группы «Граус», переименованной весной 1943 года в группу «Своллоу» («Ласточка»).

Одновременно другие агенты УСО были высажены в Норвегии с самолетов и планеров, и к концу 1942 года полковник Вильсон располагал 19 агентами, действовавшими в разных районах Норвегии и имевшими прямую радиосвязь с Лондоном и Стокгольмом.

Разработчикам операции «Ганнерсайд» теперь активно помогал бывший главный инженер «Норск Гидро Электрик» профессор Йомар Брун, который бежал в Швецию и был переправлен в Англию. Он снабдил их самой последней информацией о заводе и предпринимаемых на нем мерах безопасности. Профессор Брун передал фотографии заводских зданий, электростанции, складов; по этим снимкам была построена модель всех сооружений, Роннеберг и его люди отрабатывали на ней будущие действия. Они были посланы в разведшколу близ Саутгемптона, именуемую «школой гангстеров», где прошли специальный курс тренировки. Все они уже имели опыт борьбы с захватчиками и участия в Сопротивлении.

Зима 1942/43 года оказалась самой суровой в Норвегии на памяти людей старшего поколения. Высадка команды «Ганнерсайд», намеченная на осень 1942 года, все время откладывалась. Наконец 16 февраля 1943 года она осуществилась.

Трудно объяснить, почему попытки уничтожения завода в Рьюкане, начатые в марте 1942 года, так долго откладывались и переносились, особенно после доклада Скиннарланда об отправке «тяжелой воды» в Германию. Полковник Вильсон объяснял это так: «В моих файлах, тогда хранимых под надежным замком, была бумага, которая предсказала, что это произойдет за два года до того, как результаты работ по созданию этого продукта (атомной бомбы) будут применены в боевых операциях».

Ученые доказывали правительствам союзников, что обладание таким количеством «тяжелой воды», которое было у немцев, недостаточно для быстрого создания атомной бомбы. Но весной 1943 года предотвращение дальнейшего поступления «тяжелой воды» в Германию стало необходимым.

16 февраля 1943 года шесть человек из команды «Ганнерсайд» высадились в 45 километрах от группы «Своллоу», находящейся на грани крайнего истощения и голодной смерти после 14-месячного ожидания в «Бесплодных горах».

25 февраля после форсированного горного марша люди из «Ганнерсайда» встретились с людьми «Своллоу». Пришедшие были не в лучшем состоянии — обмороженные и измученные, они больше годились для госпитальной койки. Но было решено, что времени терять нельзя.

Роннеберг и Паулсон разработали окончательный план. Он включал в себя следующие пункты: «Все люди находятся в униформе. Позиции будут заняты в полночь, в 500 метров от забора. Атака — в 3 часа после смены караула. Если прозвучит сигнал тревоги, группа прикрытия атакует охрану немедленно, в то время как группа уничтожения продолжает двигаться далее. Она должна уничтожить цех высокой концентрации в подвале цеха электролиза. Вход путем взлома двери подвала, при неудаче — через дверь первого этажа, при неудаче — через кабельный туннель. Каждого человека, несущего взрывчатые вещества, прикрывает другой с пистолетом 45-го калибра. Охранники с автоматами находятся у входа в караульное помещение. Если стрельба начнется до того, как группа уничтожения достигнет цели, то люди из группы прикрытия берут взрывчатые вещества. Если что-нибудь случится со старшим группы, каждый должен действовать по собственной инициативе, чтобы добиться успеха операции».

Приказ заканчивался фразой: «Если кто-либо будет захвачен в качестве пленного, он обязуется покончить с жизнью». С этой целью каждый член команды имел капсулу с моментально действующим ядом.

Чтобы узнать друг друга в темноте, были предусмотрены пароль «Пикадилли» и отзыв «Лейчестер Сквер».

Утром в пятницу, за 36 часов до намеченного начала операции, произошел неожиданный инцидент. Четыре молодых лыжника, два парня и две девушки, внезапно появились перед хижиной. Они выбрали это место для лыжной прогулки и перепугались, увидев группу дико выглядевших бородатых мужчин, вооруженных автоматами. Поняв, что случилось нечто серьезное, они позволили запереть себя в хижине до воскресенья.

Проведенная группой разведка показала, что положение в районе напряженное. Появились немецкие каратели из подразделений СС. На одном из мостов видели автобус с рабочими завода, который сопровождали немецкие солдаты.

Но выполнение операции решили не откладывать. В назначенное время диверсанты заняли свои позиции. Дальше все шло как по писаному. Шесть человек во главе с Паулсоном заняли места группы прикрытия. Четверо — группа уничтожения во главе с Роннебергом — направились внутрь здания. Первые две двери охранялись часовыми, пришлось пролезать через узкий кабельный туннель.

Пробравшись в нужное помещение, увидели охранника, дремавшего над книжкой. Это оказался норвежец. После того как Роннеберг зажег бикфордов шнур, норвежца отпустили:

— А теперь беги отсюда как можно скорее!

Сами участники группы уничтожения тоже поспешили выбраться наверх, где их ждали друзья из группы прикрытия. Они успели отойти от завода на достаточное расстояние, когда услышали свистящий звук, сопровождаемый глухим, не очень сильным грохотом. Не было видно ни огня, ни дыма.

После нескольких часов марша диверсанты достигли своего убежища. Они устали, но были так возбуждены, что не могли уснуть. Не было уверенности и в том, что все было сделано успешно. Может быть, взрыва и не было?

Однако установка высокой концентрации была полностью уничтожена и электрическая аппаратура разрушена. Даже через 6 месяцев упорных восстановительных работ немцы не могли использовать завод на полную мощность.

Пятеро из диверсантов, одетые в английскую униформу, прошли свыше 400 километров через всю Норвегию до шведской границы. Трое остались, чтобы присоединиться к инженеру Скиннарланду и наблюдать за результатами операции. Двое отправились в Осло.

Немцы были потрясены и разъярены случившимся. Рейхскомиссар Тербовен, генерал фон Фалькенхорст и члены квислинговского «правительства» поспешили в Рьюкан. Гиммлер приказал провести «специальные меры расследования», на которые было брошено 2800 человек из состава гестапо, полевой полиции и квислинговских штурмовиков. Проводились массовые обыски и аресты, более 150 норвежцев были заключены в тюрьмы и концлагеря как заложники.

Через полгода, когда завод вновь заработал, против него было проведено несколько воздушных рейдов. Результатов они не дали, но погиб 21 норвежец и 22 члена экипажей бомбардировщиков. Вся эта операция обошлась союзникам в 83 жизни: 41 — во время попытки с высадкой планерных десантов и 42 — во время бомбардировок.

Вильсону было предложено разработать план новой диверсионной операции. Но участник предыдущего рейда Хаукелид сообщил, что новая система охраны не позволяет провести ее. Он предложил уничтожить груз «тяжелой воды» на стадии ее транспортировки в Германию. В ночь на 20 февраля 1944 года Хаукелид и два других агента УСО — Кнут Лиер-Хансен и Рольф Сорле — пробрались на борт парома, перевозившего 15000 литров «тяжелой воды». Они заложили мины в виде сигар, и на середине озера Тиннсе паром взорвался и пошел ко дну. Вместе с ним на дне оказался и груз «тяжелой воды». Так, практически окончательно, были похоронены планы Гитлера по созданию атомной бомбы.

Все участники диверсионной операции по взрыву завода «тяжелой воды» благополучно завершили войну и заняли хорошие должности в освобожденной Норвегии. Лишь человек, начавший эту эпопею, Одд Стархейм, погиб 1 марта 1943 года после своего третьего рейда в Норвегию, когда он снова захватил пароход и попытался уйти на нем в Шотландию. На этот раз немецкий бомбардировщик потопил его.

МИССИЯ «АЛСОС»

Задолго до взрывов атомных бомб в Хиросиме и Нагасаки правительственные и военные круги США опасались, что Германия может опередить их в создании и применении атомного оружия. Американцы, осуществив первую атомную реакцию в урановом котле (так в то время именовался реактор) в конце 1942 — начале 1943 года, считали создание атомной бомбы реальной возможностью и были уверены в том, что немцы добились в этом направлении еще больших успехов: ядерные исследования они начали на два года раньше американцев, первооткрыватель ядерного деления Отто Ган и автор первой статьи о теории котла были немцами.

Кроме того, в то время все считали, что германская наука превосходит американскую. Когда возможность создания атомной бомбы стала очевидной, то одна лишь мысль о том, что немцы могут оказаться впереди, наводила на ученых панический страх. Они считали, что в распоряжении немцев уже находились искусственные радиоактивные вещества в очень больших количествах, и полагали, что немцам нетрудно было отравить воду и запасы продовольствия в крупных американских городах.

Перепуганные, ученые называли даже дату и место предполагаемых радиационных атак Гитлера. Они считали, что немцам известен Чикаго как центр исследовательских работ, связанных с атомной бомбой, и что Гитлер, с его склонностью к драматическим эффектам, должен был избрать день Рождества для сбрасывания на город радиоактивных веществ. Многие из занятых в проекте создания бомбы людей были настолько встревожены, что даже отправили свои семьи из города. Вокруг Чикаго военные власти установили аппаратуру для обнаружения радиоактивности.

Однако положение с созданием атомного оружия в Германии было далеко не столь блестящим, но об этом мы расскажем позже. Пока же американские ученые и военные понимали, что перед лицом немецкой угрозы нужно принимать какие-то меры. Для начала был разрушен немецкий завод по производству «тяжелой воды» в Норвегии. Эту операцию выполнили совместно британская разведка, норвежское подпольное движение Сопротивления и американские бомбардировщики. Правда, немцы восстановили норвежский завод быстрее, чем ожидалось, что еще раз подтвердило большое значение, придаваемое Гитлером урановому проекту. Вот, собственно говоря, и все, что знали союзники об атомных планах немцев.

Обычные сводки разведки давали мало ценного: в них циркулировали фантастические слухи об ужасающих разновидностях секретного оружия и атомных бомб. В донесениях британских агентов всякого рода технические данные представляли собой безнадежную чепуху. Планы похищения выдающегося немецкого физика-ядерщика Вернера Гейзенберга оказались несостоятельными.

В этих условиях руководитель атомного проекта «Манхэттен», генерал Гровс, решил создать разведывательную группу с привлечением в ее состав ученых-физиков, не принимающих непосредственного участия в разработке атомной бомбы. Операция получила название «Миссия Алсос» и проводилась под патронажем правительства и военного командования.

Вначале группа направилась в районы Италии, освобожденные от немцев. Она вернулась еще до падения Рима, собрав скудные материалы в университетах Неаполя и Южной Италии.

После открытия второго фронта в июне 1944 года новая миссия «Алсос», под командованием полковника Бориса Паша и научного руководителя Самуэла Гоудсмита, вместе с войсками вторжения оказалась во Франции. В нее входили военные разведчики, а также ученые, которые (кроме Гоудсмита) не знали — по крайней мере официально — о наличии американского проекта атомной бомбы. В задачу миссии входили выявление и захват немецких ученых, занимающихся созданием атомного оружия, и отыскание соответствующей документации.

Первый этап поисков принес разочарование. Ни в Париже, ни в Брюсселе не удалось найти ни нужных людей, ни документов. Курьезный случай произошел, когда достигли Рейна. В Вашингтон в бутылках были направлены пробы рейнской воды на предмет обнаружения радиоактивности. К ним, шутки ради, приложили бутылку французского вина с надписью на этикетке: «Проверьте и эту на активность». Вскоре пришла секретная радиограмма, требовавшая немедленных действий: «Вода отрицательна. Вино обнаруживает активность. Посылайте еще. Действуйте». Ученые обрадовались, что в Центре оценили их шутку. Но не тут то было! Оказалось, что в вине, полученном из винограда, выращенного в районе минеральных источников, действительно присутствовала радиоактивность. Пришлось отправлять в Вашингтон несколько ящиков вина.

Накладка получилась и с запасами французского тория, вывезенного в Германию. Когда «Алсос» уже решила, что ухватилась за сведения, которые помогут в расследовании, оказалось, что торий просто похитила фирма, рассчитывающая выпускать «торированную» зубную пасту, хорошо отбеливающую зубы.

Наконец, при освобождении Страсбурга 15 ноября 1944 года удалось захватить нескольких немецких ученых-физиков и некоторые бумаги. Переписка носила, казалось бы, безобидный характер, но специалистам она сказала многое. «Мы нашли, — вспоминает Гоудсмит, — довольно прозрачные намеки на некоторые немецкие секретные атомные центры. Наиболее важный из них, Физический институт кайзера Вильгельма, возглавляемый Вернером Гейзенбергом, был эвакуирован в маленький городок Эхинген. Были указаны даже номера телефонов и точный адрес». В письме к Гейзенбергу говорилось о проблемах, над которыми работали в Страсбурге, об «особом металле, которым, очевидно, был уран» и т.д. Американцы узнали также о проведении на испытательном военном полигоне под Берлином крупномасштабных экспериментов. Были обнаружены отрывки вычислений, относившихся к теории уранового котла.

Правда, в этих бумагах отсутствовала точная информация, но и того, что там оказалось, вполне хватало для оценки состояния дел в немецком урановом проекте. Выяснилось, что в августе 1944 года работа немцев над реактором была еще в самой начальной стадии, они не сумели получить цепную реакцию, то есть находились примерно в таком положении, в котором американцы были в 1940 году еще до того, как развернули работы крупного масштаба над атомной бомбой.

Однако захваченные немецкие ученые были полны высокомерия, держались вызывающе и считали, что Германия успеет создать новое оружие небывалой силы до того, как потерпит поражение.

Помимо бумаг, касающихся атомных проблем, в Страсбургском университете были обнаружены и другие, носящие зловещий характер. Профессор анатомии Гирт был официальным представителем гестапо в университете и снабжал коллег «живым материалом» из концлагерей для так называемых «научных экспериментов». В ноябре 1943 года профессор вирусологии писал Гирту: «Из 100 направленных мне пленников 12 умерли в пути и только 12 пригодны для моих экспериментов. Поэтому я требую, чтобы вы прислали мне еще 100 военнопленных в возрасте от 20 до 40 лет, которые по своему состоянию здоровья пригодны для военной службы. Хайль Гитлер!»

Несмотря на сделанные находки ни ученые, ни военные до конца не были убеждены, что обнаруженные в Страсбурге документы по атомной проблематике не являются дезинформацией.

Гоудсмит как-то сказал сопровождавшему его майору разведки:

— Разве не прекрасно, что немцы не имеют атомной бомбы? Теперь мы можем не пускать свои бомбы в ход.

— Вы, конечно, понимаете, Сэм, — ответил майор, — если мы имеем такое оружие, то мы должны использовать его.

Это было начало 1945 года. Русские, освободив Варшаву, уже двигались к Берлину.

Интерес американской разведки к ядерным достижениям немцев не угасал. В марте 1945 года группа «Алсос» захватила в знаменитом университетском городе Гейдельберге выдающегося немецкого экспериментатора-ядерщика Вальтера Боте. Но он оказался «твердым орешком» и не раскрыл никаких секретов до самого Дня Победы. Лишь после этого, в июле 1945 года, он представил доклад о военных исследованиях института по урановой проблеме.

Так как захват Боте ничего не дал, а разведке требовалась не информация вообще, а точные технические данные, миссия «Алсос» продолжила свою работу. В апреле 1945 года в одной из деревень Тюрингии миссия «Алсос» обнаружила первую немецкую лабораторию по разработке уранового котла. Она размещалась в подвальном помещении школьного здания, примыкающего к скале, и была надежно защищена от бомбардировок. Однако оборудование лаборатории и ее состояние оказались довольно жалкими. Выяснилось, что все самые ценные материалы и документация вместе с ведущими учеными были вывезены всего за два дня до прихода американцев. Это сделали гестаповцы, прибывшие сюда на грузовиках и легковых автомашинах. Место назначения держалось в секрете, но предполагалось, что их забрали в «баварский бастион», руководящие нацисты собирались бороться до конца.

Поиски продолжались. Удалось захватить научный штаб Гейзенберга, штаб Государственного совета Третьего рейха по исследованиям вместе со всем штатом сотрудников, а затем и лабораторию с центрифугой в городе Целле.

Но основная цель еще не была достигнута — не был захвачен центр исследовательских работ по атомной бомбе и «мозг» германского уранового проекта — физик Гейзенберг. Было известно, что он находится в городке Эхинген, южнее Штутгарта. Группа «Алсос» с нетерпением ждала захвата этого района, как вдруг стало известно, что он находится на территории, которую должны занять французские войска. Это усложнило дело: ведь группа действовала по строгой инструкции, требовавшей сохранения в тайне от союзного персонала любой «атомной» информации.

Полковник Паш подумывал о захвате Эхингена парашютным десантом, чтобы похитить ученых и вывезти основную документацию до подхода французских войск. Этот план не сработал, но в Эхинген все же следовало попасть первыми. Решили организовать собственный отряд для захвата городка в обход французов, назвав это операцией «хамбаг» (обман). Операция удалась, отряд двинулся вперед. Как вспоминает Гоудсмит, «деревни сдавались по телефону, а французские колониальные войска больше интересовались свиньями и курами, чем учеными-атомщиками».

В Эхингене американцы сразу же направились в лаборатории Гейзенберга. Началось всестороннее изучение найденного. Вскоре прибыли офицеры от генерала Гровса и несколько английских ученых. Кто-то из военных поспешил взорвать пещеру, где находился экспериментальный урановый котел. Но это уже не имело серьезного значения.

Приступили к допросу ученых. Среди них был выдающийся физик Отто Ган, первооткрыватель деления ядра урана, основного процесса, делающего возможным создание атомной бомбы, и несколько других видных исследователей. Но все еще отсутствовал Гейзенберг, главный «объект» среди немецких физиков. Выяснилось, что за несколько до захвата городка он уехал на велосипеде к своей семье в Баварию, а самую ценную техническую документацию запечатал в герметически закрытый бидон, который сбросил в яму с нечистотами. Американский солдат, проклиная все на свете, сумел вытащить этот бидон. С солдатским юмором бидон, не отмывая, подложили под открытое окно комнаты, где спал Гоудсмит. Как и предполагали, в нем находились основные доклады о немецких изысканиях, связанных с урановым котлом.

Полковник Паш решил во что бы то ни стало захватить Гейзенберга. Это удалось сделать в маленьком городке Урфельде, южнее Мюнхена, еще находившемся в руках немцев. Узнав о прибытии американского отряда, к Пашу и его людям явились два высокопоставленных офицера СС и выразили желание немедленно сдаться американцам вместе со своими отрядами в несколько сотен человек. Но американский лейтенант проговорился, что их всего семеро… и Пашу пришлось срочно удирать из Урфельда вместе со своим трофеем — ученым Гейзенбергом.

В Гейдельберге всех захваченных ученых-физиков разместили на одной из вилл, а затем отправили в Париж. Все они считали себя важными персонами, «первооткрывателями» в области атомного оружия, и лишь 6 августа 1945 года — в день первого атомного взрыва над Хиросимой — поняли, как глубоко они заблуждались.

На этом, по существу, закончилась погоня за немецкими физиками-ядерщиками. Миссия «Алсос» нашла всех ведущих разработчиков немецкого ядерного проекта, все документы и материалы. Четырнадцать человек были интернированы, четверо уже находились в США. Осталось лишь несколько физиков-ядерщиков в Берлине или в советской зоне оккупации Германии, часть ученых попала в британскую зону оккупации, а затем в Англию, несколько ученых — во французскую.

«ЭНОРМОЗ»

Еще в конце 1938 года ученые теоретически рассчитали, что процесс распада урана может протекать в форме взрыва колоссальной силы. После начала Второй мировой войны по инициативе венгерского ученого, переселившегося в Америку в годы фашизма, Лео Сциларда, Альберт Эйнштейн направил письмо на имя президента Рузвельта. В нем он указал на возможность появления бомб нового типа и высказал опасение, что фашистская Германия может первой создать такую бомбу.

Американские генералы отнеслись к этому письму скептически, но Рузвельт, уловивший суть опасности, учредив консультативный Комитет по урану, который стал наблюдать за исследованиями и ввел строгую цензуру на публикацию любых работ по атомной проблематике. В журнале «Физикл ревю» 15 июня 1940 года появилась последняя научная публикация на эту тему американского ученого Макмиллана. После этой даты в научной прессе Запада наступило полное молчание.

На этот факт обратил внимание начальник научно-технической разведки СССР Леонид Романович Квасников, инженер-химик по образованию, по долгу службы следивший за всеми научными публикациями в иностранной прессе. Нью-йоркский резидент советской разведки Г.Б. Овакимян также заметил исчезновение открытых публикаций, о чем и сообщил в Центр. Осенью 1940 года по инициативе Квасникова в резидентуры в США, Англии, Франции и Германии была направлена директива: выявлять центры поиска способов применения атомной энергии для военных целей и обеспечить получение достоверных сведений по созданию атомного оружия.

В ответе, полученном из Германии, говорилось, что в засекреченном исследовательском центре возле Пенемюнде немцы разрабатывают дистанционно управляемые снаряды (имелись в виду «Фау-1» и «Фау-2» способные нести заряд большой мощности. В феврале 1941 года нью-йоркская резидентура сообщила: «…По сообщению агента Бир, ядерные исследования в США проводятся с некоторого времени секретно: ученые опасаются, что их публикации могут помочь немцам создать свою атомную бомбу…»

Ознакомившись с шифровкой, Квасников подумал: «Умолчание о каком-то секрете — лучшее доказательство его существования. Теперь главное — не затерять атомный след. А еще уговорить начальника разведки Фитина не докладывать пока об этом наркому Берии». Квасников опасался, что Берия все равно не поверит и обвинит разведчиков в дезинформации.

В резидентуры ушло новое указание: продолжить выявление научных центров по созданию атомной бомбы, установить, на какой стадии находятся разработки и какие научные силы к этому привлечены.

25 сентября 1941 года из Лондона поступила ценнейшая информация, добытая агентом советской разведки «Лист» (Дональдом Макленом) о состоявшемся 16 сентября 1941 года совещании Комитета по урану, на котором было решено в течение двух лет создать урановую бомбу. Комитетом начальников штабов было вынесено решение о немедленном начале строительства в Англии завода по изготовлению урановых бомб. Сообщалось также, что английские физики определили критическую массу урана-235, а также сферическую форму заряда, разделенного на две половины и другие технические параметры. Весь проект получил кодовое наименование «Тьюб Эллойз» («Трубный сплав»).

Эту информацию доложили Берии. Его первая реакция была отрицательной: это дезинформация, направленная на отвлечение материальных, людских и научных ресурсов от удовлетворения насущных нужд фронта. Примерно в то же время на имя Сталина пришло письмо от находившегося на фронте ученого-физика Г. Флерова, который имел возможность следить за зарубежной научной литературой и тоже обратил внимание на отсутствие каких-либо публикаций по ядерной тематике. Вскоре из Лондона поступил полный доклад Уранового комитета, который не только подтвердил серьезность намерений англичан, но и содержал важные технические данные. Внесла свой вклад и войсковая разведка: в феврале 1942 года ею был обнаружен дневник с математическими формулами, принадлежавший убитому под Таганрогом немецкому офицеру, по-видимому, мобилизованному на фронт ученому-физику. Научная экспертиза дневника установила, что это были расчеты, свидетельствующие о немецких работах по делению урана.

Теперь и Берия убедился в серьезности положения. По его указанию Квасникову было поручено подготовить докладную записку на имя Сталина. В ее основу была положена мысль о том, что в СССР уже давно ведутся исследования по разработке способа использования атомной энергии урана для изготовления взрывчатых веществ. В то же время агентурным путем получены достоверные данные о развернувшихся научно-исследовательских работах по созданию урановой бомбы в Англии, США, Франции и Германии. В записке далее говорилось о целесообразности создания при Государственном комитете Обороны научно-совещательного органа из авторитетных лиц, которые могли бы координировать и направлять работу в этой области. Предлагалось также «обеспечить секретное ознакомление с материалами разведки по урану узкого круга лиц из числа видных ученых и специалистов с целью оценки ими развединформации и соответствующего ее использования».

К этому времени уже существовала Урановая комиссия АН СССР, о чем разведка не знала, а академики в свою очередь и не подозревали о наличии научно-технического направления в советской разведке.

Теперь все зависело от Сталина, и он решил объединить усилия ученых и разведчиков. В конце 1942 года состоялось специальное заседание ГКО. В нем участвовали крупные ученые А.Ф. Иоффе, Н.Н. Семенов, В.Г. Хлопин, П.Л. Капица и молодой заведующий лаборатории И.В. Курчатов. Иоффе и Капица отказались от предложения Сталина возглавить работу по атомной тематике и предложили кандидатуру Курчатова.

В феврале 1943 года была создана Лаборатория № 2 при АН СССР, руководителем которой был назначен И.В. Курчатов, ставший к этому времени академиком. Он пригласил к себе Ю. Харитона, И. Кикоина, Я. Зельдовича и Г. Флерова.

По линии разведки ответственным за получение атомной информации был назначен Л.Р. Квасников. Он встретился с Курчатовым, который сказал ему:

— Как мне сообщили из вашей службы, у американцев над атомным проектом работают 200 тысяч человек. У нас только сто ученых и научных сотрудников. Мы оказались в роли догоняющих и очень полагаемся на вашу помощь. Нам необходима любая информация, которая отражала бы уровень проработки различных проблем учеными США и Англии.

Внешняя разведка разработала крупномасштабную операцию по проникновению в зарубежные научно-исследовательские центры и на промышленные объекты. Она называлась несколько необычно: «Энормоз», что в переводе означало «Нечто страшное и чудовищное». К участию в ней было допущено всего несколько человек: в центральном аппарате начальник разведки П.М. Фитин, его заместитель Г.Б. Овакимян, Л.Р. Квасников и переводчик с английского языка Е.М. Потапова; в нью-йоркской резидентуре — резидент В.М. Зарубин, сотрудники С.М. Семенов, А.С. Феклисов, А.А. Яцков; в лондонской резидентуре — ее руководитель А.В. Горский и его помощник В.Б. Барковский.

К этому времени президент США Ф. Рузвельт и премьер Англии У. Черчилль договорились о планах совместного создания ядерного оружия и обмене научной информацией по этой проблеме. Усилия ученых были объединены под названием «Проект Манхэттен». Американцы сумели ассигновать крупные финансовые средства на этот проект. Что касается Англии, то там не только не смогли выделить такие деньги, но и поняли, что в их стране, постоянно подвергаемой опасности немецких бомбардировок, разворачивать эти работы очень опасно. Воспользовавшись этим, американцы стали ограничивать передачу информации Великобритании, а затем, под видом обмена научными делегациями, переманили к себе ведущих ученых британского проекта «Тьюб Эллойз» Г. Бете, Э. Вигнера, Э. Теллера, Э. Ферми, Р. Пайерлса и других.

На главных объектах «Проекта Манхэттен»: хэнфордском и ок-риджском заводах, а также в Лос-Аламосской лаборатории (штат Нью-Мексико) разрабатывались конструкции атомной бомбы и технологический процесс ее изготовления. Для сохранения всех этих работ в тайне американские власти приняли беспрецедентные по тем временам меры безопасности и конспирации. Об этих работах знал весьма ограниченный круг лиц. Достаточно сказать, что даже вице-президент США Гарри Трумэн узнал о них, лишь вступив в должность президента после кончины Рузвельта. Крупнейшие ученые, занятые в проекте, числились под чужими именами и фамилиями, сотрудники лабораторий — под номерами и даже не имели водительских прав на свое имя. Они находились под неослабным наблюдением ФБР и военной контрразведки, не имели права покидать свои квартиры после 22 часов, их телефонные переговоры постоянно прослушивались. Под особым контролем оказались ученые специалисты неамериканцы. Даже письма от родственников они получали по анонимному адресу: «Армия США, п/я 1663». Ученым из Лос-Аламоса лишь по выходным дням разрешалось выезжать в близлежащие курортные городки Альбукерке и Санта-Фе. Посторонним же, даже местным жителям из штата Нью-Мексико, не позволялось появляться вблизи ядерного объекта. Внутри городка разрешалось переходить из лаборатории в лабораторию только в сопровождении охранника.

Все эти, а также другие меры безопасности позволили впоследствии руководителю «Проекта Манхэттен» генералу Гровсу авторитетно заявить: «Мы создали такую систему защиты, сквозь которую даже мышь не смогла бы проскочить». Ну что ж, может быть, мыши там и не шастали, а что касается советской разведки…

Главная стратегическая задача операции «Энормоз» заключалась в том, чтобы помочь советским ученым сократить срок создания собственной атомной бомбы и сделать так, чтобы в своих исследованиях и экспериментах они не пошли по неправильному пути. Для этого следовало проникнуть в святая святых «Проекта Манхэттен» — Лос-Аламосскую лабораторию с ее абсолютной закрытостью и жестким режимом секретности.

Задача ставилась еще шире: предполагалось найти подходы через родственников и знакомых к главному разработчику американской атомной бомбы Роберту Оппенгеймеру и его ближайшему помощнику, всемирно известному итальянскому физику Энрико Ферми. Об Оппенгеймере было известно, что в молодости он был дружен с членами компартии США, оказывал им финансовую помощь, а в годы Гражданской войны в Испании поддерживал левых, и по этим причинам его не хотели допускать к участию в атомном проекте. Однако именно генерал Гровс, призванный защищать проект от проникновения нежелательных элементов, сумел доказать необходимость участия Оппенгеймера в разработке атомной бомбы.

Чтобы направить работу нью-йоркской резидентуры в нужное русло, туда был командирован в качестве заместителя резидента Л.Р. Квасников. Он сумел доказать Зарубину, что резидентура в первую очередь должна заниматься не политической, а научно-технической разведкой. Созданная им самостоятельная группа имела своего шифровальщика и автономную связь с Москвой. В нее был включен самый опытный разведчик, бакалавр технических наук С.М. Семенов. Кроме того, по настоянию Квасникова, в Лос-Анджелесе, Вашингтоне и Сан-Франциско были введены должности помощников резидента по научно-технической разведке.

Советской разведкой были охвачены почти все объекты американского «Проекта Манхэттен». В Чикагской лаборатории, разрабатывавшей «начинку» для атомных бомб, был приобретен весьма ценный источник — крупный ученый «Млад», который вскоре, по приглашению Р. Оппенгеймера, переехал на работу в Лос-Аламос. На заводе в Хэнфорде были завербованы два ученых-физика — «Анта» и «Аллен»; агент «Фогель» освещал ход строительства атомных предприятий; наконец, в Лос-Аламосе начал действовать еще один агент «Калибр» — инженер Дэвид Гринглас. Он работал в цехе, изготавливавшем приборы и инструменты для сборки бомбы и хорошо разбирался в ее конструкции. Именно он первым сообщил, что в Лос-Аламосе разрабатываются два вида атомной бомбы — урановая и плутониевая.

В 1943 году по предложению Оппенгеймера в состав английской научной миссии при «Проекте Манхэттен» был включен известный своими теоретическими исследованиями по атомной бомбе немецкий ученый Клаус Фукс. До этого он проживал в Англии. После нападения Гитлера на СССР он по собственной инициативе предложил свои услуги советской разведке и был завербован под кличкой «Чарльз». Через полгода работы на заводе в Ок-Ридже, на котором производился уран-235, Клаус Фукс был переведен в Лос-Аламос, где, таким образом, оказались уже три советских агента — «Млад», «Чарльз» и «Калибр».

Но наличие ценных агентов в самом необходимом месте — это далеко не все. Наиболее уязвимым звеном в работе разведки является передача секретных материалов. Квасников организовал дело так, что агенты фотографировали документы у себя на работе и передавали непроявленную пленку, которую в случае опасности можно было засветить.

Проводить встречи в самом Лос-Аламосе было невозможно, и они проходили в курортных городках Санта-Фе и Альбукерке. Для этой цели резидентурой использовались агенты-связники «Стар», «Раймонд», «Лесли», «Оса» и другие. Работа их была нелегкой и опасной. Известен и неоднократно описан случай с «Лесли» — Леонтиной-Терезой Пэтке, она же Леонтина Крогер, она же Леонтина Коэн — известной разведчицей, Героем Российской Федерации. Имея при себе материалы от агента, она подверглась полицейскому контролю у вагона поезда. Пытаясь якобы найти куда-то запропастившийся билет, она сунула полицейскому в руки пакет с прокладками, в котором была спрятана пленка. Когда поезд начал отходить, и она вскочила на подножку вагона, вежливый полицейский вернул ей пакет с бесценным грузом.

К началу 1945 года агентура, работавшая по атомной проблематике, поставляла исключительно ценную информацию. Вот отрывки из отзыва Курчатовым: «…Получение данного материала заставляет нас по многим вопросам проблемы пересмотреть свои взгляды и установить три новых для советской атомной физики направления в работе…» «Материал большой ценности…. Таблица точных значений сечений деления урана-235 и плутония-239 позволяет надежно определить критические размеры атомной бомбы…»

В то же время он ставил перед разведкой и конкретные задачи: «…Получение подробных сведений по магнитному способу выделения урана-235 является крайне желательным…»

Помимо внешней разведки значительные заслуги в добыче ценной информации по атомной проблеме имеет и военная разведка.

Большим успехом в добыче атомных секретов стало привлечение советской военной разведкой к сотрудничеству канадских физиков Денфорда Смита, Нэда Мазерала и Израэля Гальперина. В начале 1945 Канаду прибыл из Англии ранее завербованный агент «Алек», ученый-экспериментатор Аллан Нан Мэй, который, в частности, передал военному разведчику П.С. Мотинову образцы урана-235, нанесенного тончайшим слоем на платиновую пластинку. К сожалению, результаты работы военной разведки на атомном поприще менее известны не только в силу присущей ей конспирации, но и потому, что в соответствии с решением руководящих инстанций вся получаемая военной разведкой информация по этой проблеме передавалась в ведомство Берии.

Квасников выполнил почти все указания Центра, кроме одного: ему не удалось установить контакт с Р. Оппенгеймером и Э. Ферми. Он телеграфировал: «…что касается охоты на О. и Ф., то это невозможно: оба имеют личных телохранителей, они находятся под постоянным наблюдением гонщиков (сотрудников слежки ФБР. — И.Д.)».

В 1945 году из Центра поступило указание: в связи с усилением слежки со стороны ФБР законсервировать работу с наиболее ценной агентурой до особого распоряжения. Квасников на свой страх и риск дал подчиненным указание: усилить бдительность, но работу продолжать. К этому времени, кроме весьма важных научно-технических, расчетных, конструкторских и других данных по атомной проблеме информация разведки содержала сведения и о планах и перспективах исследований американцев по термоядерному оружию. Были получены данные о начавшихся приготовлениях к первому испытательному взрыву атомной бомбы в пустыне Аламогордо, который планировалось осуществить 10 июля 1945 года, о чем сообщил агент «Чарльз».

Но свою первую атомную бомбу американцы взорвали не 10, а 16 июля, во время Потсдамской конференции трех держав. Трумэн, получив телеграмму с закодированной фразой «Роды прошли удачно», почувствовал себя хозяином Вселенной. В перерыве между заседаниями он сообщил Сталину о создании в США нового оружия. К удивлению Трумэна, Сталин не проявил к сообщению особого интереса и только заметил: «Очень хорошо! Используйте это оружие против Японии». Трумэн заявил окружившим его членам делегации: «Этот азиат ничего не понял». Вернувшись с официального заседания в свою резиденцию, Сталин сказал В.М. Молотову и маршалу Г.К. Жукову: «…они сочли, что я недооценил их достижения, и потому были разочарованы моей реакцией. Надо сегодня же поторопить наших ученых с созданием атомной бомбы».

Для Трумэна было бы полной неожиданностью узнать, что Сталину уже давно все известно о разработках и поспешных приготовлениях американцев к испытанию первой атомной бомбы. Сталину было известно и заявление заместителя госсекретаря США Джозефа Грю, сделанное через 10 дней после окончания Великой Отечественной войны: «Если что может быть вполне определенным в этом мире, то это будущая война между СССР и США» и заявление Гровса: «Главное назначение нашего проекта — покорить русских».

Первые «испытания» урановой и плутониевой бомб на живых людях американцы провели 6 и 9 августа 1945 года, сбросив эти бомбы на Хиросиму и Нагасаки и уничтожив сотни тысяч мирных жителей. Это придало новое ускорение советскому атомному проекту. 29 августа 1949 года была взорвана первая отечественная атомная бомба. Началось великое атомное противостояние двух великих держав.

ХОЛОДНАЯ ВОЙНА

«ВЕНОНА»

Резидент ГРУ в Оттаве полковник Николай Заботин проснулся от громкого плача ребенка в соседней комнате. Рядом, с мученически выражением лица, заткнув уши пальцами, лежала жена.

— Я не могу, я больше так не могу! Или сделай что-нибудь, или уеду… Каждую ночь, каждую ночь…

Заботин и сам понимал, что так дальше продолжаться не может. И решился на шаг, последствия которого оказались непредсказуемыми.

В соседней комнате жил шифровальщик Игорь Гузенко с женой и младенцем, который еженощно устраивал нескончаемые «концерты». В здании военного атташата не осталось свободных квартир, куда можно было бы переселить Гузенко с семьей. И полковник решился на невиданное нарушение: разрешил шифровальщику снять квартиру в городе, что категорически запрещалось правилами безопасности. Это случилось летом 1944 года. Заботин сообщил об этом в центр.

Вскоре пришел приказ переселить Гузенко с частной квартиры обратно в дом военного атташата. Но Заботин не выполнил его. В сентябре 1944 года было принято решение об отзыве Гузенко, но он продолжал работать. Год спустя начальник ГРУ Ф.Ф. Кузнецов прислал шифротелеграмму с категорическим приказом без промедления отправить Гузенко с семьей в Москву. Ее расшифровал сам Гузенко. Он понял, что телеграмма содержит явные угрозы в его адрес. Она ускорила его побег, который он давно замышлял.

Вина Н. Заботина в том, что произошло, была бесспорной. Он полностью доверил Гузенко хранение и уничтожение всей секретной переписки. Гузенко снимал копии с документов, требовавших хранения, а подлежащие уничтожению прятал. К тому же он воспользовался одним из двух ключей от сейфа резидента, хранившихся в специальном запечатанном конверте. В сейфе находились дела на агентуру и доверенных лиц. В делах же содержались имена, клички и прочие секретные данные. Гузенко открывал сейф и аккуратно переписывал их в свою тетрадочку.

5 сентября 1945 года Гузенко обратился в редакцию газеты «Оттава Джорнэл» и, вкратце сообщив о себе, попросил содействия в предоставлении ему политического убежища. Но журналисты не поверили ему и отказались разговаривать. Так же отреагировала и канадская полиция. Гузенко вернулся в дом, где проживал, и спрятался в соседней квартире. К этому времени в резидентуре объявили тревогу, к Гузенко приехали сотрудники атташата и попытались взломать его дверь. Полицейские пресекли это нарушение порядка и взяли Гузенко под свою защиту. Так он оказался первым послевоенным перебежчиком.

Канадские власти передали Гузенко американцам. Он явился к ним не с пустыми руками, а прихватив портфель с совершенно секретными документами, раскрывающими цели и задачи резидентуры ГРУ в Канаде. Использовав эти материалы, контрразведывательные службы США и Канады разоблачили ряд агентов советской разведки. Раскрыв разведывательную сеть ГРУ (об агентах внешней разведки он не знал) в самой Канаде. Гузенко также предоставил дополнительные доказательства разведывательной деятельности в США Элджера Хисса и Гарри Декстера Уайта, а также улики, приведшие к осуждению в 1946 году в Англии «атомного шпиона» Нанна Мэя и ключи к личности советского агента в британской разведке Лео Лонга.

Накануне бегства Гузенко 4 сентября 1945 года заместитель резидента НКГБ в Турции К. Волков попросил политическое убежище в Стамбуле. Благодаря энергичным действиям К. Филби этот побег удалось предотвратить, но в оставленной Волковым записке говорилось, что среди самых важных советских агентов двое находятся в Министерстве иностранных дел, а семеро — «в британской разведывательной системе», один из которых «выполняет функции главы отдела британской контрразведки в Лондоне». Удайся замысел Волкова, и всей «кембриджской пятерке» был бы нанесен непоправимый удар. Но и впоследствии эта информация сыграла свою роль.

Что же касается Гузенко, то помимо сведений об агентуре он передал американцам данные о многих канадцах, сочувствующих и помогающих Советскому Союзу, — членах парламента, руководящих деятелях компартии и о некоторых лицах в других государствах.

Кроме того, в украденных Гузенко документах были подробно описаны принципы шифрования, применявшиеся в НКГБ и ГРУ, и имели прямое отношение к операции «Венона», проводившейся американскими спецслужбами.

Началась эта операция еще за год до окончания войны, хотя свое название получила в 1945 году.

В 1944 году Управление стратегических служб США купило полторы тысячи страниц шифровальных блокнотов НКГБ, захваченных финнами еще в ходе «зимней войны» 1939/40 года. Надеясь использовать их в целях разоблачения советских агентов в США, начальник УСС Донован не доложил о покупке госсекретарю США Эдуарду Стеттиниусу. Но кто-то сделал это за него. В результате, по личному приказу президента Ф. Рузвельта, блокноты были переданы советскому послу А. Громыко. Конечно, копии Донован приберег у себя.

Вскоре представился еще один случай. Тайно проникнув в нью-йоркскую контору Амторга, ФБР выкрало оттуда шифроблокнот. И хотя его использованные страницы в соответствии с инструкцией были уничтожены, кто-то из нерадивых сотрудников оставил копии некоторых сообщений как в зашифрованном, так и в открытом виде.

Еще до окончания войны английская радиостанция в Австралии, занимавшаяся перехватом японских сообщений, стала «ловить» и советские сообщения. После капитуляции Японии она полностью переключилась на советские сети связи, которые хорошо улавливались. Специалисты быстро научились читать дипломатическую радиопереписку, не представлявшую большого интереса.

Гораздо серьезнее был радиообмен штаб-квартиры НКГБ в Москве с агентурой и резидентурами за рубежом. Эта переписка и мероприятия по ее расшифровке получили кодовое наименование «Венона». Но русскими применялись очень стойкие шифры, которые при правильном применении почти не поддавались вскрытию. Кроме того, многие важные, но не очень срочные документы направлялись не по радио, а через диппочту. Поэтому чтение перехватываемых радиосообщений приобретало особое значение.

В этих условиях именно побег Гузенко, покупка у финнов шифроблокнотов и операция с захватом шифротелеграмм в Амторге привели к решающему прорыву во вскрытии шифров НКГБ. Это удалось криптоаналитику Мередиту Гарднеру в 1948 году.

Однако английским и американским радиоразведывательным службам удалось прочитать лишь часть сообщений. Настоящие имена советских агентов отсутствовали, перехвачены были только их псевдонимы.

Поэтому, кроме криптоаналитиков, к «Веноне» пришлось привлекать аналитиков других разведывательных служб. Они «обсасывали» любую упоминавшуюся в шифрограммах деталь: регистрацию поездок, расписание морских рейсов, авиаперелетов, подробности жизни того или иного агента.

В 1948 году аналитики программы «Венона» после трехлетней работы обнаружили что-то общее между перехваченным в 1945 году сообщением советской разведки и телеграммой, которую тогда же Трумэн послал Черчиллю. Агента, предположительно передавшего текст телеграммы, звали «Гомером». Кроме того, в ходе операции «Венона» в телеграммах (с упоминанием «Гомера») были обнаружены приведенные дословно сообщения об англо-американских секретах в области ядерной энергетики.

Первые упоминания о «Гомере» были довольно расплывчатыми. Из них не только не вытекало, что он сотрудник английского посольства, но даже нельзя было сказать, гражданин ли он США или подданный Англии. Первоначально в круг подозреваемых, превысивший 7 тысяч человек, вошли практически все, кто имел или мог иметь доступ к трансатлантической связи.

Только к апрелю 1951 года список подозреваемых сузился до 9 человек. Упоминание о том, что «Гомер» дважды ездил в Нью-Йорк, чтобы навестить там свою беременную жену, и замечание, что он любит путешествовать, позволили англичанам проследить утечку информации до ее источника — первого секретаря их посольства в Вашингтоне Дональда Маклейна. Но прежде чем британские разведслужбы приняли решение допросить его, советская разведка уже знала об этом от Кима Филби. 17 мая 1951 года из Москвы Маклейну были посланы рекомендации покинуть Англию вместе с Гаем Берджесом. Ночью 25 мая Маклейн и Берджес бежали из Англии. Версий об их побеге несколько, но все они называют одну дату, на которую был назначен допрос Маклейна, — 28 мая. Он опередил своих преследователей на три дня.

В поисках «Гомера» операторам «Веноны» удалось выйти на еще одного очень важного советского агента, одного из главных «атомных шпионов».

Анализ отрывочных данных, полученных в ходе перехвата, показал, что некий агент обладал доступом к информации о секретных ядерных экспериментах. Таких людей были тысячи, но на данного агента была еще одна «зацепка»: его сестра училась в одном из университетов на Восточном побережье США. Подозреваемым оказался Клаус Фукс, ко времени разоблачения сотрудник британского ядерного центра. Существует несколько версий его разоблачения.

По одной из них, в учреждении, где он работал, была умышленно допущена «утечка» информации о том, что один из ученых является советским агентом. Психологический нажим на Фукса оказался столь сильным, что он сам вынужден был «явиться с повинной». Такой метод был избран, чтобы зашифровать «участие» «Веноны» в его разоблачении.

По другой версии, Фукс упоминался вместе со своей сестрой Кристель в секретных документах, похищенных Гузенко еще в 1945 году. Слежка за Кристель позволила выявить советского агента Гарри Голда, который признался, что одно время служил передаточным звеном между Фуксом и советской разведкой. Но при допросе Фукса ему сказали, что он задержан на основании радиоперехвата. Одна версия противоречит другой, но тут привлекает внимание незначительная деталь: в одном случае мнимая слежка «прикрыла» собою «Венону», в другом — наоборот.

В дешифрованном в 1950 году сообщении, которое было перехвачено еще в 1944 году, упоминался некий советский агент, работавший в научно-исследовательском атомном центре в Лос-Аламосе. Данные агентуры уточнили, что речь идет о Давиде Грингласе, брате Этель Розенберг. В июне 1950 года Гринглас признался в том, что он являлся советским агентом и при этом сотрудничал с мужем Этель Юлиусом Розенбергом. Тот якобы похвалялся, что руководит целой разведывательной сетью работавшей на СССР и поставлявшей в Советский Союз данные о разработках в области ядерной энергии и других научно-технических достижениях США.

Супруги Этель и Юлиус Розенберги были арестованы. Они не признали себя виновными; более того, не было доказательств их вины, кроме показаний Грингласа. Тем не менее их приговорили к смертной казни и, несмотря на многочисленные протесты международной общественности, в том числе религиозных организаций и лично папы римского, они были казнены на электрическом стуле 19 июня 1953 года.

Безусловно, немалую помощь аналитикам «Веноны» оказали агенты, как с самого начала работавшие на ФБР, так и советские, ставшие на путь предательства. Одним из них была Элизабет Бентли, которая через пять месяцев после побега Гузенко явилась с повинной в полицию. Она вслед за Гузенко подлила масла в огонь антисоветской и антикоммунистической кампании, «охоты за ведьмами», «холодной войны».

В 1948 году в США начался период «красного психоза». Отправным моментом можно считать свидетельские показания Бентли с нападками на лидеров американской компартии и разоблачениями советской разведки, с которыми она выступила в сенате США. Пресса называла ее «королевой красных шпионов». Ее утверждения о широком внедрении в правительственные учреждения США лиц, являющихся советскими агентами или сочувствующих коммунистам, послужили основанием для республиканских законодателей, включая молодого Ричарда Никсона, быстро воспользоваться ситуацией, чтобы завоевать известность в масштабе всей страны, возглавив атаку на администрацию демократов в Комитете конгресса по расследованию антиамериканской деятельности.

Данные «Веноны» умышленно путались с данными агентуры и как дрова бросались в костер маккартизма, который тут же разгорелся ярким пламенем.

Сенатор Маккарти с трибуны конгресса США утверждал, что госдепартамент все еще является прибежищем для пятидесяти советских агентов. Свидетельские показания Бентли и другого предателя, Чемберса, стали как бы знаменем паранойи «красной опасности», охватившей всю страну.

«ГЛАДИО» — ДИТЯ «ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ»

Победа Красной армии (в 1946 году ее стали называть Советской армией) в Великой Отечественной войне создала ей славу мощной и непобедимой. Пребывание советских войск в самом сердце Европы — в Германии, Австрии, Венгрии — многим на Западе представлялось страшной угрозой. Трудно сказать, кто первый посеял семена страха перед возможным вторжением русских: то ли Черчилль своей речью в Фултоне в марте 1946 года, то ли они проросли еще раньше, в ходе завершающей стадии Второй мировой войны, когда казалось, что всесокрушающее наступление Красной армии остановить невозможно.

Так или иначе, у западных спецслужб возник план операции «Гладио».

По всей Европе организуются разведсети «Стэй бихайнд» — «Оставленные позади» — вначале команды смешанного состава, состоявшие из парашютистов — американцев и французов, которые участвовали в боях на стороне Сопротивления летом 1944 года. Их организацией, переезжая из страны в страну, занимается ответственный сотрудник ЦРУ Франк Виснер. Его поддерживают ветераны британских разведывательных служб МИ-6, МИ-9 и Управления специальных операций (УСО). Первоначально их задачей было выявление и нейтрализация сохранившихся подпольных нацистских групп в Германии, Италии и Австрии. Но очень скоро их функции переменились. Они занялись тем, что стали переориентировать бывших участников Сопротивления против их недавнего союзника — СССР. А в некоторых странах в этих целях начали использовать бывших нацистов и гитлеровских пособников.

Работа разведсетей в «Гладио» велась в нескольких направлениях: создание групп сопротивления «советскому вторжению», подпольных баз и складов оружия для будущих партизанских отрядов; подготовка эвакуации правительств и банковских капиталов; борьба против местных коммунистических партий и левых организаций; содействие приходу к власти правых сил; ведение разведки против СССР и его союзников.

В большинстве европейских стран «Гладио» не имела официальной поддержки властей и действовала как бы подпольно. Но спецслужбы с ведома или без ведома своих правительств поддерживали эту операцию.

В различных странах Европы «Гладио» действовало по-разному, опираясь на разные политические силы.

В Италии вербовка будущих функционеров и рядовых участнике «Гладио» началась еще во время Второй мировой войны. 29 апреля 1945 года Джеймс Англтон, главный представитель Управления стратегических служб США в Италии, завербовал в Милане и секретно переправил в Рим Юнио Боргезе, бывшего командира «Дечима МАС», элитного подразделения Муссолини. После окончания войны Англтон, с согласия итальянского министра внутренних дел Марио Шельбы, приступил к вербовке бывших руководителей секретной полиции Муссолини ОВРА и многочисленных политических и военных кадров фашистов. В 1947 году, со времени начала «холодной войны», в Италии под патронажем того же Марио Шельбы создается подпольная антикоммунистическая организация, финансируемая Англтоном. Кроме него, ее поддерживают и масоны, глава ложи которых Личо Джелли оказывается близко связанным с разведсетью «Гладио».

Вся привлеченная Англтоном публика частично становится агентурой официальных американских спецслужб, частично же привлекается к операции «Гладио».

С 1951 года ЦРУ и глава итальянской спецслужбы «Сервицио информациони форца армате риунити» (СИФАР) генерал Умберто Брокколи совместно размещают базы «Гладио»; создают под строжайшим секретом группы типа «Стэй бихайнд», готовые к борьбе в случае наступления коммунистов или Советской армии.

В декабре 1955 года полковник Ренцо Рока начинает вербовку «гладиаторов», которые приступают к занятиям под руководством американских и английских инструкторов, в том числе будущего директора ЦРУ Уильяма Колби. 622 «гладиатора» разделены на пять отделов: разведок, диверсии, партизанский, пропаганды и прикрытия; учебу они проходят в учебном центре в Алгеро-Польина на Сардинии. В их подготовке участвует также антисоветский отдел МИ-6, находившийся тогда в Риме.

В рамках этой же программы готовят кадры и в Хирфорде, на территории Великобритании. Договор между ЦРУ и СИФАР о создании «Гладио» официально оформляется 26 ноября 1956 года. Конечно, этот факт держится в большом секрете и всплывает только почти сорок лет спустя. Кредо «гладиаторов» изложит в 1990 году один из бывших руководителей СИФАР Джерардо Серривалле: «Жили в то время в обстановке „пропади все пропадом“ и рассуждали примерно так: в случае вторжения русские будут поддержаны коммунистами. Так зачем ждать вторжения? Давайте действовать сейчас!»

В 1968—1969 годах Италию потрясают волнения студентов и выступления рабочих. В качестве ответа разрабатывается «стратегия напряженности», которая исповедуется неофашистскими элементами итальянских спецслужб и их агентурой. Совершается неудавшаяся попытка государственного переворота «черного принца» Боргезе, за ней следует целый ряд террористических актов, отвлекающих общественное мнение от требований левых сил. Во всем этом принимают участие «гладиаторы». В это время ЦРУ непосредственно или через «Гладио» финансирует крайне правые группировки, а также лично руководителей итальянских спецслужб.

В Бельгии один из руководителей разведслужбы Мампюи и его правая рука Муайен с 1949 года занимаются созданием эмигрантских разведсетей и готовят секретную армию сопротивления на случай вторжения русских. Муайен создает группы типа «Стэй бихайнд» и законсервированную подпольную разведсеть. Кроме того, он поддерживает контакты с руководителями национальных отделений «Гладио» и официальными лицами в Италии, Германии, Швейцарии, Испании, которые занимаются той же проблемой.

Даже в начале 1980-х годов Муайен готов был взять на себя ответственность за провокации, затевавшиеся группами «Стэй бихайнд» в постоянном контакте с американскими спецслужбами; внедрение или махинации групп крайне правых во имя борьбы с коммунизмом; акции бельгийских «красных бригад» и т.д.

Под руководством полковника Мампюи в 1948—1950 годы в Бельгии создаются три группы разведсетей «Стэй бихайнд», связанных с американцами, англичанами и французами. МИ-6 обеспечивает их оружием.

Бывший парашютист и агент разведки Роже Гейсенс организует в 1953 году разведсеть в составе 20 агентов. Их задача — обеспечить выезд бельгийского правительства в Конго в случае советского вторжения.

В Германии организация Гелена со дня своего основания походила на разведсеть «Гладио», в силу стоящих перед ней задач (борьба с проникновением русских и восточных немцев и подготовка сопротивления на случай вторжения): из-за своей, антикоммунистической основы; происхождения большей части кадров из бывших офицеров вермахта и даже нацистского СД; тесного контакта с ЦРУ и даже финансирования на первых порах из источников американских спецслужб.

Если в ФРГ задачи «Гладио» выполняли бывшие нацисты или неонацисты, то в Австрии разведсети «Стэй бихайнд» возглавили главным образом сторонники социал-демократов и профсоюзные лидеры, связанные с американцами, особенно с представительством Американской федерации труда в Европе. Действующая под ее «крышей» агентура ЦГ обеспечила создание тайных подразделений «Гладио» и в этой альпийской республике.

В другой нейтральной альпийской республике — Швейцарии — разведсеть «Гладио» помимо общих задач, выполняемых этой организацией, имела и специфические: обеспечить банковские учреждения охранниками и персоналом по эвакуации банковских фондов. Все это делалось в тесном контакте с англичанами.

Еще одна нейтральная страна — Швеция. При прямом содействии Уильяма Колби здесь с 1951 по 1952 год создавались склады оружия разведсети.

В соседней Норвегии с 1947 года руководители разведслужбы Альф Мартенс Мейер и Вильгельм Эванг с помощью спецслужб Великобритании организуют группы «Стэй бихайнд». Они разделены на три части и носят кодовые названия «Линдус», «Рокк» и «Блю микс». Занимаются они соответственно разведкой, диверсиями и подготовкой операций.

Там же существуют и «частные» разведсети. В 1947 году группа деловых людей создала свою собственную разведывательную службу. Внедрившись в структуру лейбористской партии и профсоюзов, она должна была противодействовать росту коммунистического движения в стране.

В Португалии разведсеть «Гладио» была тесно связана с секретной полицией режима Салазара и действовала в контакте с французской спецслужбой СДЕСЕ. Португальская «Гладио» в 1965 году совершила убийство генерала Умберто Дельгадо, лидера оппозиции салазаровскому режиму. После свержения диктатуры и до 1977 года оно занималось покушениями и репрессиями.

В Испании разведсети «Гладио» были созданы благодаря контактам между спецслужбами Франко и ЦРУ. «Гладио» участвовала в движении крайне правых и в покушениях на принца Карлоса Уго и Ирену де Бурбон Пармскую и в других антикарлистских акциях, а также разрабатывала планы переправки за рубеж испанского правительства в случае победоносного наступления Советской армии.

Во Франции ядром разведсети «Гладио» стали бывшие участники Сопротивления (не коммунисты). Именно они намечали операцию «Голубая мечта» — государственный переворот. Когда в 1947 году заговор был раскрыт, его участников обвиняли в том, что их антикоммунистическая деятельность обернулась попыткой дестабилизировать французское государство. При разбирательстве этого дела выяснилось, что виновниками разоблачения заговора стали шеф СДЕСЕ Анри Рибьер и руководитель государственной сыскной полиции Пьер Бурсико, те самые, которые были главными организаторами сетей «Гладио» во Франции. Объясняется это просто: операция «Голубая мечта» мешала созданию значительных подразделений «Стэй бихайнд».

По замыслу организаторов «Гладио» вся Франция должна была быть разделена на регионы, в каждом из которых действовало бы несколько групп «коммандос» в случае вторжения Советской армии. На этот случай наряду с группами «Стэй бихайнд» были созданы и разведсети, подчиненные армейской разведке.

Аналогичные подразделения были созданы и в Англии, где костяком групп «коммандос» стали поляки, оказавшиеся там во время войны.

Наконец, Греция стала единственной страной в Европе, где «гладиаторы» в результате путча 21 апреля 1967 года, вслед за дестабилизацией страны во имя антикоммунизма, реально пришли к власти.

Операция «Гладио» проводилась и в других странах Европы, таких как Нидерланды и Турция (где она приняла характер государственного мероприятия).

Процесс разоблачения операции «Гладио» начался в Италии. В 1989 году в руки молодого судьи Феличе Кассона попало «дохлое» дело о взрыве 31 мая 1972 года автомобиля «Фиат-500» рядом с подпольным складом разведсетей «Гладио» в Петеано, приведшем к смерти трех карабинеров. Вызванный на допрос бывший начальник СИСМИ — внешней разведки Италии — генерал Натарникола сообщил судье, что без ведома парламента было создано несколько секретных складов оружия. Дело медленно, но завертелось… Только через 8 месяцев судья Кассой получил разрешение от председателя парламента Джулио Андреотти ознакомиться со сверхсекретными документами СИСМИ, касающимися секретных складов… Наконец, 25 октября 1990 года Андреотти официально признал существование подпольной разведсети, которая берет свое начало со времен «холодной войны» и была создана в рамках НАТО. В декабре 1990 года итальянское правительство официально распускает эти разведсети.

После этого волна разоблачений прокатилась по всем странам Западной Европы. Вездесущие журналисты принялись за собственные расследования, раскрывая все новые и новые очаги массового психоза, охватившего западный мир в годы «холодной войны».

Кому и для чего нужен был этот массовый психоз? Не для того ли, чтобы обосновать и прикрыть подлинные планы противников Советского Союза, направленные на его развал?

КРАХ ОПЕРАЦИИ «МИНОС»

По существу, сразу после окончания Второй мировой войны разведки западных стран переориентировались с борьбы против Германии на работу против Советского Союза. В лагерях перемещенных лиц наши бывшие союзники стали активно вербовать агентуру для разведки и подрывных акций на территории СССР. В этом направлении главным образом действовали американские спецслужбы, к которым присоединились английская и западногерманская разведки. В американских разведцентрах в Западной Германии готовили агентурные группы и агентов-одиночек, которых забрасывали в СССР на парашютах, подводных лодках и быстроходных катерах, переправляли через границу любыми способами. Эти заброски не всегда бывали удачными. Причин для этого было немало: прежде всего информация, поступавшая от советских разведчиков, проникших в школы по подготовке агентуры, а то и в руководящие центры разведки. Примером может служить К. Филби, работавший начальником отдела по борьбе с СССР и международным коммунистическим движением в английской разведслужбе МИ-6. Существенную роль играли советская контрразведка, еще не растерявшая опыт борьбы с гитлеровской агентурой и начавшая приобретать свежий опыт разоблачения агентов нового рода, а также бдительность населения, тоже воспитанная в годы войны. Наконец, было немало случаев явки вражеских лазутчиков с повинной.

Печать многократно и охотно сообщала о случаях провала заброшенной агентуры, устраивались пресс-конференции с задержанными, сдавшимися, а также с нашими разведчиками, вернувшимися после выполнения заданий.

Как правило, при этом речь шла об агентах, заброшенных американцами и западными немцами, иногда англичанами. Другие разведки были как бы в стороне.

Однако с 1949 года, после создания блока НАТО, к заброске агентуры в СССР, и главным образом в восточноевропейские социалистические страны (тогда они назывались «страны народной демократии»), приступила и Франция. Операция, которую проводила французская спецслужба СДЕСЕ, получила кодовое название «МИНОС» (сокращенное название занимавшегося ею подотдела — Информационное подразделение подготовки проведения операций).

Руководили операцией сотрудники СДЕСЕ, специалисты летного дела, Рене Бертран (он же полковник Бомон) и Жак Помме-Баррер. Они действовали совместно с оперативной Службой 29 и эскадрильей 1/56 Воклюза. Их задачей было приобретение агентов среди перемещенных лиц, то есть среди помещенных в специальные лагеря граждан государств, оккупированных во время войны немцами, вывезенных на работы и помещенных в концлагеря, или сотрудничавших с немцами и бежавшими вместе с ними, а также эмигрировавших в Германию. Были среди них и бывшие военнопленные, по разным причинам не желавшие возвращаться на родину. Для французской разведки все они были эмигрантами. Отбор проводился прежде всего по национальному признаку, затем их внимательно изучала контрразведка — Служба 23.

У МИНОСа появилась собственная служба контрразведки, руководителем которой стал Франсуа Бисто, известный в Сопротивлении как полковник Франс. К сожалению, в операцию «МИНОС» были вовлечены многие бывшие участники Сопротивления, в том числе и занимавшие солидные посты в тогдашней Франции: генерал Реймон Шмиттлен, Вольтер Поншель, Жоэль Ле Так и другие. Они «просеивали» эмигрантов с Востока и направляли наиболее подходящих в МИНОС. Ветеран Сопротивления, подводный разведчик-диверсант Боб Малубье, контролировал подготовку венгров, Реймон Лавердье был инструктором работе со взрывчаткой и секретным оружием и руководил школой, специализирующейся на диверсионных и подрывных операциях. Участник Сопротивления и антифашистской войны в Испании Марсель Шомьен, он же Арман, учил прыгать с парашютом, установке опознавательных знаков и десантированию днем и ночью (программа была рассчитана на 12 недель). Он же разработал технические приемы высадки парашютистов, одетых в сверхмягкие комбинезоны американских воздушных пожарных, в лес и с небольших высот.

При обучении использовалось иностранное вооружение, в том числе и захваченное у вермахта, — самолеты «Юнкерс-52», а также «Барракуда» и «Дакота».

Подготовка, как и отбор, велась по национальным признакам. Некий Драган Сатирович руководил четниками, сербами из бывшей армии Михайловича. Другая группа — румыны, в основном ветераны «Железной гвардии» фашистского правительства Кодряну. Еще одна — болгары, монархисты, сторонники юного короля Симеона II (ставшего в начале XXI века премьер-министром Болгарии). Прибалтийская группа готовилась отдельно под эгидой ВЛИК (Верховного комитета по освобождению Литвы), установившего тесный контакт с СДЕСЕ. Их курировал генерал Шмиттлен. Эмигрант из Чехословакии, ветеран боев в Испании и руководитель оперативной разведки генерала де Голля в 1944 году, Фердинанд Мичке готовил своих соотечественников.

После завершения подготовки начинается новый, основной этап: заброска агентов. Самолеты стартуют с аэродромов в Инсбруке (Австрия) и Лар (Германия). Одновременно начинаются потери. 30 сентября 1951 года разбивается бывший ас эскадрильи «Нормандия — Неман» Габриэль Мертизан. Остальные летчики, правда, совершат много полетов без потерь для экипажей. Но потери среди агентуры невосполнимы. Самые крупные в Чехословакии: в 1951—1952 годах все высаженные чехословаки были схвачены сразу после приземления.

Литовцами непосредственно руководит бывший партизан-националист Йуозас Лукша. Раньше он сотрудничал с ЦРУ, но на каком-то этапе между ними что-то разладилось, и он перекинулся к СДЕСЕ в июне 1950 года. Начинается усиленная подготовка. Однако накануне вылета группы поступает команда: операцию приостановить. Оказывается, из Швеции бежала в Россию команда из трех человек, и есть подозрение, что совершено предательство. Несмотря на это, в сентябре 1950 года Лукшу и его группу ЦРУ, с которым он «помирился», десантируют в Литву, где он сразу же попадает в руки советской контрразведки.

В 1952 году румын Александра Танасэ и Мирче Паповича, а так некоторых других членов «Железной гвардии» арестовывают тотчас после высадки.

А поляки прямо-таки насмеялись над французской разведкой. Высаженных в Польше агентов польская контрразведка схватила на месте приземления и… отослала назад во Францию, продемонстрировав тем самым пренебрежение к руководителям операции «МИНОС».

Следует отметить, что неудачи преследовали не только французов. В СССР забрасывались десятки агентов, прошедших спецподготовку в разведшколах Западной Германии, США, Англии и Скандинавии. Одни — для поддержки националистов в западных областях Украины, Белоруссии, в Прибалтике, другие — для сбора информации и совершения диверсий и террористических актов. Подавляющее большинство из них сразу же или через некоторое время оказывалось в руках контрразведчиков, которые либо использовали их в оперативных радиоиграх, либо передавали в судебные органы. Вот лишь несколько примеров за 1951—1954 годы.

Август 1951 года. В Молдавскую ССР сброшены на парашютах американские шпионы Ф.К. Саранцев и А.Д. Османов.

Сентябрь 1951 года. На территорию Западной Белоруссии с самолета заброшен шпион И.А. Филистович с заданием создания нелегальной вооруженной националистической организации.

Май 1952 года. С американского самолета на парашютах сброшены на территории Волынской области Украинской ССР агенты А.П. Курочкин, Л.В. Кошелев, И.Н. Волошановский.

Август 1952 года. На Сахалин водным путем заброшен американский шпион Е.П. Голубев, а на территорию Белоруссии выброшены с самолета агенты ЦРУ М.П. Артюшевский, Г.А. Костюк, А.Т. Остриков, М.С. Кальницкий.

Апрель 1953 года. В Краснодарский край выброшен нелегально шпион М.П. Кудрявцев. В это же время на территорию области с самолета без опознавательных знаков сброшены агенты американской разведки А.В. Лахнов, А.Н. Маков, С.И. Корбунов, Д.А. Ремига.

Май 1954 года. На территорию Эстонской ССР с самолета заброшены шпионы К.Н. Кукк, Х.А. Тоомла. Этим же самолетом, но над территорией Латвии, сброшен бывший преподаватель американской разведшколы в городе Кемптен (ФРГ) латыш Л.П. Бромбергс. Задача на Бромбергса возлагалась немалая — создать на территории Латвии шпионскую сеть из числа ранее заброшенных и вновь завербованных в СССР американских агентов.

Но наиболее фатальные неудачи преследовали французов. В результате в 1954 году операция «МИНОС» была значительно сокращена, а затем и прекращена вовсе.

Лишь тридцать лет спустя становится известной причина роковых провалов. От двух румынских перебежчиков поступает информация, что агентом, работавшим на румынскую разведку, а через нее и на все страны социалистического лагеря был не кто иной, как… руководитель контрразведывательной службы МИНОСа Франсуа Бисто (полковник Франс). После краха МИНОСа Бисто был назначен на работу в генеральную службу Управления инфраструктурой и материальными средствами СДЕСЕ; центральные архивы оказались в его распоряжении. Он оставит эту работу в начале 1970-х годов и благополучно доживет до 1981 года.

«МОСКИТ» ПРОТИВ «МЕДВЕДЯ»

Для западных спецслужб стремление нанести вред Советскому Союзу всегда было первоочередной задачей. И пусть это будет не смертельная рана, так хотя бы раздражающие укусы, вроде тех, которыми москиты раздражают медведя.

Одним из проводников такой тактики в жизнь стал руководитель французской спецслужбы СДЕСЕ граф Александр де Маранш, участник Сопротивления в годы Второй мировой войны, когда он действовал бок о бок с коммунистами. В годы «холодной войны» де Маранш оказало их ярым противником, патологическим врагом коммунизма и Советского Союза.

В «Советской империи» (в ту пору всякое другое название СССР в СДЕСЕ было запрещено) де Маранш видел единственного «стратегического» врага свободного мира. Советский марксизм представлялся ему настоящей опасностью, аналогом варварства, как у вчерашних гитлеровцев. И, стало быть, ему нужно было оказывать противодействие всюду, где он пытается распространить свое влияние.

Но как? В этом-то и заключалась проблема. СДЕСЕ не располагала гигантскими средствами ЦРУ. Она могла рассчитывать только на традиционное французское умение плести интриги и действовать более находчиво. Де Маранш, по матери американец, с ее молоком впитал любовь к США и преклонение перед этим «бастионом демократии». Всю свою энергию он отдавал работе по противодействию советским коммунистам, особенно на африканском континенте.

По инициативе де Маранша, 1 сентября 1976 года Египет, Марокко, Саудовская Аравия и Иран подписали секретный пакт, которым утверждался «Сафари-Клуб». Его цель — остановить экспансию коммунистов в Африке и на Ближнем Востоке, благодаря, в частности, огромным финансовым средствам саудовских арабов и иранцев. Правда, секретные документы «Сафари-Клуба» исчезли и каким-то образом оказались в Москве. На Западе ходили слухи — что не без помощи болгарской разведки. Идея «Сафари-Клуба» лопнула.

После провала идей «Сафари-Клуба» де Маранш начал готовить операцию «Москит». Это происходило в то время, когда западные разведки получили первые сообщения о предстоящем вторжении СССР в Афганистан.

Де Маранш, личность хорошо известная на Западе, имел друзей в высших эшелонах власти. Одним из них был губернатор Калифорнии, а затем президент США Рональд Рейган, также ненавидевший «империю зла».

Получив информацию о планах русских, де Маранш сделал так, что о них стало известно и в Вашингтоне. Рейган, связавшись с де Мараншем, поинтересовался, что, по его мнению, следует предпринять против русских.

Де Маранш предложил операцию «Москит»: неотступное преследование советского «медведя». В своих воспоминаниях де Маранш писал:

"Я был в контакте с группой очень предприимчивых молодых журналистов. Они могли умело создать фальшивку и выдать ее за газету Красной армии. Ее можно было подбросить советским солдатам, кто из других моих друзей печатал библии на русском языке. Их можно было отправить в казармы Красной армии и причинить тем самым моральный ущерб. Все это не требовало бы огромных средств. И потом есть другая вещь…

— Что вы сделаете с изъятыми наркотиками? — спросил я неожиданно американского президента.

— Наверное, я приказал бы их сжечь.

— Это было бы ошибкой. Возьмите эти наркотики и сделайте то же, что вьетконговцы делали с армией США во Вьетнаме. Подсуньте их русским солдатам. Через несколько месяцев их моральный дух упадет, а их боеспособность…

Рейган был несколько обескуражен тем, что эффекта следует добиваться таким аморальным способом. Затем, поразмыслив, вызвал шефа ЦРУ Билла Кейси. Все вместе мы беседуем об операции «Москит». Кейси ставит некоторые условия. Я возражаю: «Я хочу, чтобы в этой операции не участвовал ни один американец, хотя сам могу взять ее на себя. Ваши соотечественники не знают, как выполнять подобную работу. Они способны использовать молот, чтобы убить муху, а не москита, чтобы отравить жизнь медведю. Столковались на том, что к этому делу будут привлечены пакистанские службы».

По ряду причин операция «Москит» не была проведена в полном, объеме. Однако во время афганской войны в Кабуле распространялись фальшивки, выдаваемые за газеты Советской армии. В известной мере осуществлялась и операция с наркотиками. «Москит» все же досаждал «медведю».

«ЛИОТЕ» — СБЫВШАЯСЯ МЕЧТА, или КОГДА ДЕРЕВЬЯ СТАЛИ БОЛЬШИМИ

Пожилой генерал Луи-Жубер Лиоте — командующий французскими колониальными войсками в Марокко и Алжире в начале XX века — однажды решил пройтись пешком. Был полдень, нещадно палило африканское солнце. Изнывавший от жары генерал приказал своим подчиненным обсадить дорогу деревьями, которые давали бы тень.

— Но, Ваше превосходительство, деревья вырастут только через 50 лет, — заметил один из офицеров.

— Именно поэтому, — прервал его старик, — работу начать сегодня же.

Этот исторический анекдот был приведен во введении к совершенно секретному документу британской СИС, в котором в 1950-х годах были впервые сформулированы стратегические основы ведения психологической войны против СССР и других «коммунистических» стран и выбрано кодовое слово для этой операции — «Лиоте». Смысл его заключался в том, что, приступая к осуществлению своей программы, ее авторы намеревались подучить результаты спустя десятилетия. В СИС считали, что они первыми среди разведок капиталистических стран выработали стратегию перемещения центра борьбы с противником из военной сферы в идеологическую и экономическую.

В одном из документов английской разведки 1953 года говорилось: «"Лиоте" — это непрерывно действующая операция, главной задачей которой является выявление и использование трудностей и уязвимых мест внутри стран советского блока. В ходе операции должны использоваться все возможности, которыми располагает английское правительство для сбора разведывательных данных и организации мероприятий. Планирование и организация операций поручены специальной группе, возглавляемой представителем МИД, которая создана на основе решения кабинета министров по вопросам коммунистической деятельности за границей, принятого 29 июля 1953 года. Организация работы по сбору и анализу разведывательных данных и их дальнейшему использованию в свете поставленных задач возлагается на „Интеллидженс сервис“».

Однако американцы разработали аналогичную программу еще раньше. Поняв к началу 50-х годов, что выиграть атомную войну невозможно, они создали свой план разрушения Советского Союза, рассчитанный на длительный период. В его осуществлении приняли участие практически все разведывательные, дипломатические и идеологические службы Запада. А заодно и правительства многих стран.

Первый раздел этой программы предусматривал ведение массированной, широкомасштабной «холодной войны», направленной на подрыв советского строя с целью развала его мирным путем. Особо были выделены такие направления, как компрометация компартии как руководящего органа страны с целью полного его развала и ликвидации; разжигание национальной вражды, сепаратистских настроений, поддержка националистических движений; пропаганда нигилистических настроений, высмеивание таких понятий, как советский патриотизм, единство советского народа и Советского Союза и т.д.

Второй раздел исходил из необходимости наращивать новейшие виды вооружений, чтобы втянуть СССР в непосильную для него гонку вооружений и истощить экономически.

Был разработан и «проект демократии», предусматривавший широкомасштабную помощь тем кругам, которые находились в оппозиции режимам, правящим в СССР и странах Восточной Европы, — в предоставлении денежных средств, оружия, типографского оборудования и главным образом широкой международной поддержки.

Была развернута психологическая война против СССР и его союзников. Она включала в себя как открытую деятельность — широкомасштабное применение средств массовой информации, которые ловко использовали просчеты и ошибки лидеров партии и государства, так и скрытую — поиск сообщников, объединение их в группы, оказание им материальной помощи, с тем чтобы они создавали внутри страны так называемые очаги сопротивления, особенно в национальных республиках. Расчленить Советский Союз на составные части, а затем уничтожить его — таков был смысл этих акций.

«И Советский Союз, и США, если исходить из их национального состава, можно уподобить яичнице, — говорил автору этих строк один американский деятель, — только СССР — это глазунья, которую можно разделить на части, а США — это омлет, где все нации настолько перемешаны, что разделить их невозможно».

"Психологическая война, — было сказано в директиве СНБ США 20/1, — чрезвычайно важное оружие для содействия диссидентству и предательству среди советского народа; она подорвет его мораль, будет сеять смятение и создавать дезорганизацию в стране.

Широкая психологическая война — одна из важнейших задач Соединенных Штатов… Основная ее цель — уничтожение поддержки народами СССР и его сателлитов установившейся в этих странах системы правления и внедрение среди них сознания того, что свержение Политбюро — в пределах реальности".

Частью мероприятий, проводимых в русле «Лиоте», стало приобретение так называемой «агентуры влияния», в том числе в высоких и высших эшелонах власти. Это не заурядные агенты, пойманные «на крючок» и давшие подписку о сотрудничестве. Весьма вероятно, что они, считая себя видными демократами и сторонниками обновления и улучшения существующего в СССР строя, и сами не знали о том, что спецслужбы уже числят их «своими». Но умелая и тонкая работа с ними, которая проводилась во время их пребывания за рубежом не только представителями спецслужб, но и государственными деятелями, приводила к тому, что эти люди практически становились исполнителями чужой воли, направленной на дестабилизацию и развал Советского Союза, его экономической и политической системы.

Лесть, сначала мелкая, затем безудержная; подарки, вначале мелкие, затем очень дорогие; огромные гонорары за еще ненаписанные произведения; содействие в подготовке мемуаров путем предоставления «советников», обработчиков и переводчиков определенного толка; издание и реклама этих мемуаров на Западе, опять же с выплатой огромных, несопоставимых с советскими и российскими, гонораров… Все это делает такого человека заложником, «содержанкой» и проводником идей его новых хозяев.

Одним из наиболее ярких и типичных проявлений идей «Лиоте» стала инструкция ЦРУ украинским националистам в начале 1950-х годов. В ней предлагалось прекратить вооруженную борьбу, как не имеющую перспективы. Ярым оуновцам рекомендовалось затаиться, а нескомпрометированной молодежи выдавать себя за сторонников власти, добросовестно работать и учиться, постепенно проникать в комсомол, проявлять активность, стать его функционерами, а затем сотрудниками партийного и советского аппарата, в котором занять руководящие посты с тем, чтобы через 30—40 лет захватить власть на Украине и организовать отделение от СССР. Что, как известно, и произошло — в полном соответствии с программой «Лиоте»!

На развал СССР еще в 1950-е годы были выделены огромные средства. 10 октября 1951 года президент Трумэн подписал «Закон 1951 года о взаимном обеспечении безопасности». В сто первую статью этого закона вошла поправка сенатора Керстена, которая предусматривала ассигнование 100 миллионов долларов на финансирование «любых отобранных лиц, проживающих в Советском Союзе, Польше, Чехословакии, Венгрии, Румынии, Болгарии и Албании… или лиц, бежавших из этих стран. Либо для объединения их в подразделения вооруженных сил, поддерживающих Организацию Североатлантического договора, либо для других целей».

«Моя поправка, — заявил Керстен, выступая в палате представителей, — предусматривает возможность оказания помощи подпольным организациям, которые, возможно, имеются в этих странах… Эта помощь будет заключаться в том, чтобы осуществить прямую цель свержения нынешних правительств, существующих в указанных странах». Позже конгресс США выделял дополнительные суммы на указанные цели.

Помимо государственных органов к операциям «по свержению нынешних правительств» были привлечены и многочисленные фонды, основанные некогда «в целях благотворительности и культурно-просветительной деятельности, а также для оказания помощи ученым в их исследовательской работе…» Фонды Рокфеллера, Карнеги, Макклоя, Форда и других монополистов затратили миллионы долларов на финансирование подрывной деятельности. Журнал «Юнайтед Стейтс ньюс энд Уорлд Рипорт» сообщал, например, что только в 1951 году монополии Дюпона, Миллона и другие отпустили свыше 350 миллионов долларов различным организациям, занимающимся этой деятельностью. Не случайно к руководству делами фондов были поставлены опытные разведчики. В администрации «фонда Форда» был создан специальный совет, который при решении вопроса о том, кому выдать стипендию, руководствовался соображениями о возможности привлечения того или иного лица к выполнению специальных поручений.

И, наконец, нельзя не упомянуть и такие радиостанции, как «Свобода» и «Свободная Европа», внесшие немалый вклад в дестабилизацию и развал Советского Союза.

Конечно, вопрос о причинах поражения СССР в «холодной войне» и его распада нельзя сводить только к успехам его противников. Тут и экономические трудности (вызванные, в частности, навязанной ему гонкой вооружений); и политические просчеты, явившиеся следствием некомпетентности руководителей государства; и великодержавные амбиции; и попытки доминировать и силой удерживать порядки, навязанные странам Восточной Европы; и рост национализма и центробежных сил в союзных республиках; и слабость политической работы и политической пропаганды; и развал сельского хозяйства; и еще множество крупных и мелких причин, которые может назвать любой читатель.

Но так или иначе, операция «Лиоте» и другие — как бы они ни назывались — планы расчленения Советского Союза, о чем мечтал Гитлер, сбылись. Сейчас эта работа продолжается уже против России.

Что же касается человека, в честь которого была названа операция, то генерал Луи Лиоте стал военным министром и маршалом Франции. Потом он снова служил в Марокко и умер в 1934 году глубоким стариком, когда деревья стали большими.

СВЕРЖЕНИЕ МОСАДДЫКА

В 1948 году в Иране начались активные выступления против АИНК (Англо-иранской нефтяной компании), которая еще в 1933 году продлила срок концессии, то есть фактического владения нефтяными богатствами Ирана, на 60 лет.

После покушения на шаха Мохаммеда Реза Пехлеви 4 февраля 1949 года началось наступление реакции: были запрещены прогрессивные газеты, проведены массовые аресты. Но в 1950 году и начале 1951 года движение против АИНК усилилось, по стране прокатилась волна митингов и демонстраций под лозунгами аннулирования договора 1933 года, национализации предприятий АИНК и всех других империалистических концессий, предоставления права деятельности демократическим организациям и прессе. Движение за национализацию нефтяной промышленности возглавил созданный в 1949 году 68-летним Мохаммедом Мосаддыком Национальный фронт.

Богатый землевладелец, юрист по образованию, автор ряда работ по мусульманскому праву, финансовым и другим вопросам, М. Мосаддык в 1921—1924 годах занимал министерские посты, затем долгие годы был вне большой политики. Национальный фронт, созданный М. Мосаддыком, защищал в основном интересы национальной буржуазии, но в него входили и представители демократических сил, выступавшие за проведение Ираном независимой внешней политик. Турецкий дипломат и литератор Караосманоглу писал, что доктор Мосаддык вышел на политическую арену как герой и защитник свободы и конституции. В 1949 году он заявил, что во время выборов «вместе своей группой депутатов подвергся возмутительному беззаконию», которое заключалось в том, что на некоторое время Мосаддык был удален из Тегерана в свое имение. Этим он заслужил ореол «мученика» и приобрел еще больший авторитет среди народа. Его возвращение народ встретил как явление святого.

15 марта 1951 года иранский меджлис принял закон о национализации нефтяной промышленности, а 29 апреля 1951 года было сформировано правительство во главе с Мосаддыком. Главной задачей нового правительства было осуществление закона от 15 марта 1951 года.

Во внешней политике Мосаддык сначала ориентировался на американцев, которые пытались использовать движение за национализацию нефтяной промышленности для подрыва английских позиций и захвата иранской нефти. Однако рост антиимпериалистического движения заставил американцев действовать совместно с Великобританией и оказывать нажим на Иран с целью принудить его правительство к отказу от осуществления закона о национализации.

Однако правительство Мосаддыка не приняло требований США и Великобритании. В октябре 1951 года оно удалило всех английских специалистов с нефтепромыслов и нефтеперегонных заводов. В ответ на объявленную англичанами блокаду Мосаддык был вынужден заключить торговое соглашение с Советским Союзом и начать переговоры с Венгрией, Польшей и Чехословакией.

Интриги империалистов (дипломатическое и экономическое давление, различные провокации) и их попытки в июле 1952 года сместить Мосаддыка (на месяц он даже был отстранен от власти) провалились в результате бурных народных демонстраций. 22 октября 1952 года дипломатические отношения с Великобританией были разорваны и все ее представители высланы из Ирана.

В то же время, боясь усиления рабочего, крестьянского и демократического движения, правительство Мосаддыка не приняло радикальных мер против наступления империалистов и иранской реакции.

Противники же Мосаддыка, опасаясь за свои политические и экономические позиции в этом районе мира, не дремали. В борьбу с ним вступила сначала английская разведка МИ-6, глава которой Синклер поручил своему заместителю Джеймсу Итону войти в контакт с американцами. ЦРУ сразу же проявило «понимание» проблемы, тем более что братья Джол Фостер и Аллен Даллес были партнерами адвокатской фирмы «Салливэн энд Кромвелл», которая продолжительное время вела дела АИНК.

Подготовкой переворота занялся внук президента Теодора Рузвельта Кермит (Ким) Рузвельт, руководитель Отдела Среднего Востока и главный резидент ЦРУ в этом районе. Помимо проблем национализации, его приводила в ярость деятельность небольшой компартии Ирана, которая, по его мнению, могла стать проводником коммунистических идей в мусульманском мире.

Кермит Рузвельт отправился в Иран, где сразу же перешел на нелегальное положение. Он тайно встречался с противниками Мосаддыка, готовя ему замену. Нашел он ее в лице генерала Фозаллаха Захеди, что вызвало недовольство англичан, спецслужбы которых сместили Захеди еще в 1942 году из-за его прогерманских настроений. Но англичанам пришлось смириться, так как именно ЦРУ располагало достаточными финансовыми возможностями для реализации общего проекта: операции «Аякс» ЦРУ и «Сапог» МИ-6.

Без ведома англичан Ким Рузвельт встретился с шахом, чтобы сообщить ему, что американцы решили сохранить его на троне.

В августе 1952 года в Иран приезжает американский генерал Х. Норман Шварцкопф (отец будущего главнокомандующего союзников во время проведения операции «Буря в пустыне» в Персидском заливе против Ирака в 1991 году). Он не первый раз в Иране: с 1942 по 1948 год в качестве советника он руководил реорганизацией иранской полиции и тогда же сблизился с генералом Захеди. На этот раз поводом для приезда была встреча со старыми друзьями (помимо Захеди он «повидался» и с другими генералами).

В результате многие иранские генералы и офицеры, объединившиеся в «Комитете спасения родины», решили пойти на прямое сотрудничество с американцами. Среди них шеф 2-го Бюро армии генерал Моккадам, а также два будущих директора иранской спецслужбы САВАК Теймур Бахтияр и Нематолла Насири.

10 августа 1953 года Аллен Даллес и американский посол в Иране Лой Хендерсон встретились в Женеве с принцессой Ашраф, сводной сестрой шаха. Эта энергичная дама тут же направилась в Иран, чтобы сообщить брату о полной поддержке американцев. Находясь в Швейцарии, Даллес уточняет детали плана государственного переворота в Иране, распределяет роли и направляет соответствующие директивы представителям ЦРУ в Тегеране.

На подкуп офицеров и государственных чиновников ЦРУ выделило 19 миллионов долларов, которые генерал Шварцкопф реализовал среди сторонников Захеди.

Имея такого помощника, как генерал Шварцкопф, и такого преданного слугу, как генерал Захеди, Ким Рузвельт проявил себя как умелый организатор заговоров. Все было разыграно в духе голливудских боевиков, и хотя Мосаддык стянул в Тегеран верные ему войска, это не помогло, так как он не сумел или не хотел привлечь на свою защиту народные массы.

19 августа 1953 года довольно большая группа агентов Кима Рузвельта под видом бродячих артистов разыграла в центре города спектакль, который перерос в митинг. Огромная толпа, в которой было немало людей, купленных на деньги ЦРУ, стала требовать смерти Мосаддыка. Беспорядки охватили весь город. В это же время в Тегеран вошли войска генерала Захеди.

Более девяти часов шла ожесточенная схватка. Правительственные войска потерпели поражение. К власти пришел генерал Захеди. Мосаддык был отправлен в тюрьму. (Впоследствии он был осужден на три года, а отбыв этот срок, благополучно жил в Ахмедабаде в своем имении, и скончался в 1967 году.)

Правительство Захеди в декабре 1953 года восстановило дипломатические отношения с Великобританией. В 1954 году было подписано соглашение с Международным нефтяным консорциумом (МНК) о передаче ему в эксплуатацию южноиранской нефти. А в 1955 году Иран вступил в агрессивный Багдадский пакт.

Так закончился этап истории Ирана, который можно назвать «нефтяной революцией» Мосаддыка.

Англичанам, однако, не удалось вернуть себе иранскую нефть. «Неожиданно» американцы стали их равноправными партнерами в международном консорциуме. Свою долю получил и главный организатор переворота Кермит (Ким) Рузвельт. Уйдя из разведки, он поступил на службу в «Галф ойл корпорейшн», а в 1960 году стал его вице-президентом.

Американское правительство долго не признавало своего участия в свержении Мосаддыка, хотя об этом не раз сообщалось в печати. Лишь в 1963 году в своей книге «Искусство разведки» Аллен Даллес скромно признал, что «силам, противостоящим Мосаддыку, была оказана поддержка извне».

СКАНДАЛ В КАФЕ «ГАРТЕНБАУ»

В начале 1950-х годов, когда количество советских перебежчиков, могущих стать источниками информации, сократилось до минимума, ЦРУ разработало международную программу «стимуляции дезертирства», получившую кодовое наименование «Редкап». Речь шла о том, чтобы вербовать советских граждан и использовать их в качестве агентов — по выражению авторов программы «помочь им дезертировать на месте». Если же вербовка не удавалась, то следовало способствовать их бегству на Запад, где из них можно было «выжать» всю необходимую информацию.

Наибольший размах операции по вербовке советских сотрудников приобрели в Берлине. Однако, по признанию самих американцев, крупных успехов достигнуто не было. В сети, раскидываемые с помощью восточногерманских жителей и особенно женщин, попадала «мелкая рыбешка» — солдаты, сержанты, младшие офицеры, не имевшие разведывательных возможностей. К тому же они часто ускользали из сетей, а в ряде случаев выяснялось, что они действовали под контролем советской разведки.

Но в 1951 году в поле зрения БОБ (Берлинской оперативной базы) попал советский разведчик Борис Наливайко, в 1947—1948 годах заместитель резидента Комитета информации в Берлине. Вот что писал в своих воспоминаниях бывший заместитель начальника БОБ, а впоследствии начальник «советского» отдела ЦРУ Дэвид Мерфи, непосредственный участник операции, начатой в Германии и завершившейся в Вене:

"Очень интересная и важная операция «Редкап» имела место в Вене в начале 1955 года, целью которой был Борис Наливайко.

В качестве «советского консула в Берлине» Наливайко присутствовал в декабре 1951 года на американо-советской встрече в Бремерхафене, посвященной возвращению полученных СССР по ленд-лизу ледоколов. Его тогдашний интерес к зарубежным вложениям капитала давал шанс предположить, что он будет уязвим для уговоров со стороны западных капиталистов. Наливайко заявил, что имеет около 80 тысяч западных марок и ищет надежный и прибыльный способ вложения своих денег. У него было поразительное знание потребительских товаров и их стоимости. И тогда же он выражал убеждение, что придет время и СССР возродится, но если «погибнет, то он погибнет вместе с ним». Он как будто представлял собой подходящего кандидата для «Редкап». Представленный Робертом Греем, которого Наливайко знал как американского журналиста в Берлине, Мерфи назвался полковником Френсисом Мэннингом, чиновником из Вашингтона, который «в состоянии обсуждать будущее Наливайко». (От себя заметим, что Борис Наливайко действовал в соответствии с выработанной для советских граждан линией поведения. Сведения о том, что он интересовался открытием счета, — явная инсинуация американской стороны.)

Наливайко познакомился с Робертом Греем в Берлине в 1947 году и рассматривал его как кандидата на вербовку. Но вскоре выяснилось, что и Грей по заданию американской разведки с той же целью изучает Бориса. Поэтому «деловой» контакт с ним был прерван, личные же отношения постепенно сведены на нет.

Осенью 1953 года Наливайко прибыл в командировку в Вену в качестве консула. Вскоре ему позвонил Грей, который также оказался в Вене. «Дружеский» контакт возобновился.

Некоторое время спустя в резидентуре произошло ЧП: исчез оперативный сотрудник Дерябин. Наливайко в качестве консула занимался выяснением местонахождения Дерябина, но безрезультатно. Было решено использовать контакт с Греем для выяснения судьбы пропавшего.

На встрече Грей ничего не сообщил о Дерябине, но зато шепнул Наливайко, что тот скоро будет отозван в Москву из-за его «разногласий с Кремлем». Борис высмеял Грея, но тот сказал, что сведения получил от «очень осведомленного человека, имеющего допуск к самым секретным сведениям», и что сам он готов оказать Борису «любую помощь». Встреча закончилась ничем.

Но в один из дней в конце января 1955 года в венский офис Бориса позвонила его жена и взволнованным голосом попросила его срочно приехать домой. Как только он вошел, жена увела его на кухню и шепотом поведала о том, что с ней произошло. По дороге в магазин ее встретили вышедшие из машины Грей и еще один мужчина, представленный Греем как его друг. Грей заявил, что у его друга есть важное дело к Борису, а сам удалился. «Друг» достал из кармана плаща пакет и на чистейшем русском языке попросил передать его мужу. Она категорически отказалась, но американец продолжал настаивать, говоря, что в пакете важные документы и что речь идет о благополучии всей семьи. Тогда жена, схватив дочь за руку, быстро вошла в расположенную рядом прачечную. Выйдя оттуда, она снова столкнулась с «доброжелателем». Он вынул из пакета и развернул перед глазами женщины оттиск первой страницы сигнального экземпляра местной газеты «Винер Курир». Под крупным заголовком «Советский консул — шпион» красовались две фотографии Наливайко, а также фотографии двух человек, которых жена знала как знакомых мужа по Берлину (оба — его оперативные контакты). Быстрым шагом она направилась домой и сразу же позвонила Борису.