Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Дорога в рай

ModernLib.Net / Юмористическая проза / Даль Роальд / Дорога в рай - Чтение (стр. 46)
Автор: Даль Роальд
Жанр: Юмористическая проза

 

 


В следующее воскресенье, когда Мэри повела наших детей в церковь, уже я подверг Джерри такому же испытанию в моем доме. Он сориентировался быстрее меня, и не прошло и часа, как он сумел пройти весь путь с закрытыми глазами, ни разу не сбившись с курса.

Во время экзаменационной сессии мы решили, что, войдя в спальню, нужно отключать лампу, стоящую на столике с той стороны кровати, где спит жена. И Джерри научился нащупывать розетку и выдергивать вилку с завязанными глазами, а в следующий уикенд и я смог проделать то же самое в доме Джерри.

И вот настала самая важная часть нашей подготовки. Мы назвали ее "разговор начистоту", и тут нам пришлось обоим во всех подробностях описать то, как каждый из нас ведет себя во время любовной близости. Мы договорились не утомлять друг друга описанием экзотических способов, которые один из нас мог – или не мог – применять. Мы старались лишь ознакомить друг друга с самыми обычными приемами, с теми, которые вряд ли могут возбудить подозрение.

Сессия проходила в моей конторе в среду, в шесть часов вечера, когда все уже разошлись по домам. Поначалу мы оба чувствовали себя скованно и никто не хотел начинать. Тогда я достал бутылку виски, и, сделав пару добрых глотков, мы расслабились, и обмен опытом начался. Когда говорил Джерри, я записывал, и наоборот. В конце концов выяснилось, что единственная разница между нашими приемами заключается в темпе их исполнения. Но какая это разница! Он вел себя (если верить тому, что он говорил) столь неторопливо и позволял себе до такой степени растягивать удовольствие, что я подумал про себя: как это его партнерша не засыпает по ходу дела? Моя задача, однако, была не критиковать, а запоминать, чтобы делать то же, что и он, поэтому я промолчал.

Джерри был не столь сдержан. Когда я закончил свой рассказ, у него хватило наглости сказать:

– Ты что, именно так себя и ведешь?

– О чем это ты? – спросил я.

– Все так быстро заканчивается...

– Послушай, – сказал я. – Мы тут собрались не нотации друг другу читать. Главное – усвоить азы.

– Знаю, – сказал он. – Но я буду дураком, если стану в точности повторять твои приемы. Да черт побери, в этом деле ты мне напоминаешь паровоз, который проносится на всех парах мимо пригородной станции!

Раскрыв рот, я уставился на него.

– Не удивляйся так, – сказал он. – То, что ты мне рассказал, заставляет задуматься...

– И о чем бы это? – спросил я.

– Да так, ни о чем, – ответил он.

– Вот и спасибо, – сказал я.

Я был вне себя. Есть две вещи, которыми я вправе гордиться. Одна из них – мое умение водить машину, а другая... ну... сами понимаете. Поэтому с его стороны было чудовищной наглостью говорить мне, будто я не знаю, как мне вести себя с моей собственной женой. Это он не знает, как себя вести, а не я. Бедная Саманта. Тяжело, должно быть, ей приходилось все эти годы.

– Извини, что я заговорил об этом, – произнес Джерри.

Он разлил виски по стаканам.

– Выпьем за великую сделку! – произнес он. – Когда начнем?

– Сегодня среда, – сказал я. – Как насчет этой субботы?

– О Боже, – вымолвил Джерри.

– Нужно приступать немедленно, пока у нас все свежо в голове, – сказал я. – А запомнить нам нужно много.

Джерри подошел к окну и стал смотреть на улицу.

– О'кей, – обернувшись, произнес он наконец. – Суббота так суббота!

После этого мы разъехались по домам – каждый в своей машине.

– Мы с Джерри решили пригласить вас с Самантой на ужин в субботу вечером, – сказал я Мэри.

Мы были на кухне, где она готовила бутерброды для детей.

Она повернулась и уставилась на меня, держа в одной руке сковородку, в другой – ложку. Ее голубые глаза глядели в мои.

– Боже мой, Вик, – произнесла она. – Как это приятно. Но что у нас за праздник?

Я тоже посмотрел ей в глаза и сказал:

– Просто я подумал, что неплохо бы разнообразия ради повидать новые лица. А то мы встречаем одних и тех же людей в одних и тех же домах.

Она подошла ко мне и поцеловала меня в щеку.

– Какой ты добрый, – сказала она. – Я люблю тебя.

– Не забудь позвонить няне.

– Сегодня же это сделаю, – ответила она.

Четверг и пятница пролетели очень быстро, и неожиданно наступила суббота. В этот день должна была начаться операция. Проснувшись, я почувствовал невероятное возбуждение. После завтрака я не мог найти себе места, поэтому решил помыть машину. Я был увлечен этим занятием, когда в щели в изгороди появился Джерри с трубкой в зубах и прогуливающейся походкой направился ко мне.

– Привет, парень, – сказал он. – Наш день настал.

– Знаю, – ответил я.

У меня тоже была трубка во рту. Я вовсю старался раскурить ее, но у меня ничего не получалось. Дым обжигал мне язык.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Джерри.

– Отвратительно, – ответил я. – А ты?

– Немного нервничаю, – сказал он.

– Не нужно нервничать, Джерри.

– Ну и дельце мы затеяли, – сказал он. – Надеюсь, все пройдет гладко.

Я продолжал драить ветровое стекло. Насколько мне известно, Джерри вообще никогда не нервничает. То, что он нервничает теперь, меня несколько обеспокоило.

– Я так рад, что мы не первые, кто пытается проделать такое, – сказал он. – Не думаю, что я стал бы рисковать, если бы знал, что раньше такого никто не делал.

– Согласен, – сказал я.

– Единственное, что не позволяет мне нервничать слишком уж сильно, – сказал он, – это то, что твоему другу все это показалось фантастически легким делом.

– Мой друг говорил, что дело верное, – согласился я. – Но, ради бога, Джерри, не нервничай, пока мы не приступим к операции, иначе всему конец.

– За меня не беспокойся, – сказал он. – Но черт побери, это ведь здорово, а?

– Еще как, – ответил я.

– Послушай, – добавил он. – Было бы хорошо, если бы мы сегодня вечером не налегали на выпивку.

– Отличная идея, – сказал я. – Увидимся в половине девятого.

В половине девятого Саманта, Джерри, Мэри и я отправились в машине Джерри в "Стейк-хаус Билли". Ресторан, несмотря на название, был первоклассный и дорогой, и дамы по этому случаю надели длинные платья. На Саманте было нечто зеленое, начинавшееся чуть ли не от пояса; такой красивой я ее никогда не видел. На нашем столе стояли свечи. Саманта сидела напротив меня, и всякий раз, когда она наклонялась вперед и ее лицо приближалось к пламени свечи, я мог видеть гребешок кожи на верхней части ее нижней губы.

– Посмотрим, – сказала она, беря у официанта меню, – что меня ждет сегодня вечером.

"О-го-го, – подумал я, – вот это вопрос". Все шло хорошо, и дамы отлично проводили время. Когда мы вернулись к дому Джерри, было без четверти двенадцать, и Саманта сказала:

– Зайдемте к нам, выпьем по стаканчику на ночь.

– Спасибо, – ответил я, – но уже поздно. Да и няню надо домой отвезти.

И мы с Мэри зашагали домой. С этого момента, сказал я про себя, когда мы подошли к входной двери, начинается отсчет времени. Мне нужно иметь ясную голову, и я ничего не должен забывать.

Пока Мэри расплачивалась с няней, я открыл холодильник и отыскал в нем кусок канадского чеддера. В буфете взял нож, а в шкафчике – кусочек пластыря. Приклеив пластырь к кончику указательного пальца, я подождал, пока Мэри обернется.

– Вот черт, порезался, – сказал я и показал ей палец. – Ничего страшного, но кровь пошла.

– Мне казалось, у тебя сегодня было что поесть, – только это она и сказала. Однако пластырь зафиксировался у нее в мозгу, а я провел в жизнь вступительную часть моего плана.

Я отвез няню домой, и, когда вернулся и поднялся в спальню, было около полуночи. Мэри уже выключила свою лампу и, кажется, заснула. Я выключил лампу, стоящую с моей стороны кровати, и отправился раздеваться в ванную. Повертелся там минут десять, и, когда вышел, Мэри, как я и надеялся, уже крепко спала. Укладываться рядом с ней в постель не было никакого смысла. Поэтому я просто немного откинул одеяло со своей стороны, чтобы избавить от этой работы Джерри, затем в тапках спустился в кухню и включил электрический чайник. Было семнадцать минут первого. Оставалось сорок три минуты.

В тридцать пять минут первого я поднялся наверх, чтобы удостовериться насчет Мэри и детей. Все крепко спали.

В двенадцать пятьдесят пять, за пять минут до решающего часа, я снова поднялся наверх, чтобы произвести окончательную проверку. Я подошел близко к Мэри и, наклонившись, шепотом окликнул ее. Ответа не последовало. Отлично! Все идет хорошо! Пора идти!

Я накинул коричневый плащ поверх пижамы. Свет на кухне я выключил, чтобы весь дом был погружен во тьму, а входную дверь запер на засов. После чего, необыкновенно волнуясь, бесшумно ступил в темноту.

На нашей стороне улицы фонари не горели. На небе не видно было ни луны, ни единой звезды. Ночь стояла черная-пречерная, но воздух был теплый, и откуда-то дул легкий ветерок.

Я направился к щели в изгороди, но, лишь только близко подойдя к ней, смог различить и саму изгородь, и щель в ней. Я остановился, выжидая. Затем я услышал шаги Джерри. Он направлялся в мою сторону.

– Привет, парень, – прошептал он. – Все в порядке?

– Для тебя все готово, – прошептал я в ответ.

Он двинулся дальше. Я услышал, как его ноги в тапках мягко ступают по траве, когда он пошел в сторону моего дома. Я направился в сторону его дома.

Я открыл входную дверь дома Джерри. Внутри было еще темнее, чем снаружи. Я осторожно закрыл дверь. Сняв плащ, повесил его на дверную ручку, потом снял тапки и приставил их к стене возле двери. Я даже рук своих не мог разглядеть, когда подносил их к лицу. Все приходилось делать на ощупь.

Боже мой, как я был рад, что Джерри так долго тренировал меня с закрытыми глазами. Вперед меня несли не ноги, а руки. Пальцы то одной, то другой руки все время чего-то касались – стены, перил, мебели, занавесок. И я точно знал – или мне так казалось, – где я в данную минуту нахожусь. Мною владело жутковатое чувство оттого, что я пробираюсь по чужому дому среди ночи. Поднимаясь на ощупь по лестнице, я поймал себя на том, что вспомнил о ворах, которые прошлой зимой забрались в нашу комнату на первом этаже и украли телевизор. Когда на следующее утро явилась полиция, я указал им на огромную кучу дерьма, лежавшую на снегу возле гаража. "Они почти всегда это оставляют, – сказал мне один из полицейских. – Ничего не поделаешь – страшно".

Я поднялся по лестнице и пересек площадку, все время касаясь стены пальцами правой руки. Потом двинулся по коридору и, когда моя рука нащупала дверь первой детской, остановился ненадолго. Дверь была немного приоткрыта. Я прислушался; в комнате ровно дышал юный Роберт Рейнбоу, восьми лет. Я двинулся дальше и нащупал дверь второй детской, в которой располагались Билли, шести лет, и трехлетняя Аманда. Я постоял, прислушиваясь. Все было в порядке.

Главная спальня находилась в конце коридора, ярдах в четырех впереди. Я добрел и до нее. Джерри оставил дверь открытой, как и было задумано. Я вошел в комнату и неподвижно постоял за дверью, ловя каждый звук, который мог бы выдать, что Саманта не спит. Все было тихо. Держась за стену, я подошел к той стороне кровати, с которой лежала Саманта. Я быстро присел на пол и нащупал розетку, от которой тянулся провод к лампе, стоящей на ее столике. Я выдернул вилку и положил ее на ковер. Хорошо. Так гораздо безопаснее. Я поднялся. Саманты я не видел и поначалу ничего и не слышал. Я низко склонился над кроватью. Ага, вот теперь слышно, как она дышит. Неожиданно я почуял тяжелый мускусный запах духов, которыми она душилась в этот вечер, и в пах мне бросилась кровь. Я быстро обошел на цыпочках вокруг огромной кровати, едва касаясь ее края.

Теперь мне оставалось лишь залезть в постель. Я так и сделал, но едва я придавил своим телом матрас, как пружины подо мной заскрипели так, точно в комнате кто-то выстрелил из ружья. Я замер, затаив дыхание. Сердце гулко застучало, готовое выскочить из груди. Саманта лежала ко мне спиной. Она не двигалась. Я натянул на себя одеяло и повернулся к ней. От нее исходило приятное ощущение женского тепла. А теперь пора! Вперед!

Я вытянул руку и коснулся ее тела. На ней была шелковая рубашка, сквозь которую я ощутил тепло. Я осторожно положил руку на ее бедро. Ока по-прежнему не двигалась. Я выждал с минуту, потом позволил руке, лежавшей на ее бедре, крадучись отправиться на разведку. Мои пальцы медленно, нарочито и со знанием дела принялись возбуждать ее.

Она пошевелилась. Перевернулась на спину. Потом пробормотала сквозь сон: "О Боже... О Господи Боже мой... Боже мой, дорогой!"

Я, разумеется, ничего не сказал, но продолжал делать свое дело.

Прошло минуты две.

Она лежала совершенно неподвижно.

Прошла еще минута. Потом еще одна. Она не пошевелила ни одним мускулом.

Я уже начал было подумывать о том, сколько же еще пройдет времени, прежде чем она разгорячится, но продолжал свои манипуляции.

Однако почему она молчит? Почему она абсолютно, совершенно недвижима, почему застыла в одной позе?

И тут до меня дошло. Я совсем позабыл о том, что мне говорил Джерри. Я так распалился, что напрочь забыл о том, как он себя ведет в такую минуту! Я все делал по-своему, а не так, как он! А его подход гораздо более сложный. До нелепого мудреный. И зачем? Однако она к этому привыкла. И теперь заметила разницу и пыталась сообразить, что, черт возьми, происходит.

Но ведь уже слишком поздно что-либо менять. Нужно действовать в том же направлении.

И я продолжал. Женщина, лежавшая рядом со мной, была точно сжатая пружина. Я чувствовал, как она вся напряглась. Я начал покрываться испариной.

Неожиданно она как-то странно простонала. В голове у меня пронеслись еще более страшные мысли. Может, ей плохо? Может, у нее сердечный приступ? Не лучше ли будет, если я быстренько смотаюсь?

Она еще раз простонала, на этот раз громче. Потом вдруг разом выкрикнула: "Да-да-да-да-да!" – и взорвалась, точно бомба замедленного действия. Она схватила меня в объятия и принялась тискать с такой невероятной яростью, что мне показалось, будто на меня напал тигр.

Впрочем, не лучше ли сказать – тигрица?

Я никогда и не думал, что женщина способна на то, что со мной тогда проделывала Саманта. Она была ураганом, неудержимым яростным ураганом, вырвавшим меня с корнем, закрутившим и вознесшим на такие высоты, о существовании которых я и не подозревал.

Сам я ей не помогал. Да и как я мог это делать? Я был беспомощен. Я был пальмовым деревом, крутившимся в небе, овцой в когтях тигра. Я едва успевал перевести дух.

А у меня и вправду захватывало дух оттого, что я отдался в руки страстной женщины, и в продолжение следующих десяти, двадцати, тридцати минут – да разве я следил за временем? – буря неистовствовала. У меня, впрочем, нет намерения развлекать читателя описанием необычных подробностей. Мне не нравится, когда на людях стирают нижнее белье. Прошу меня простить, но дело обстоит именно таким образом. Я только надеюсь, что мое молчание не будет истолковано как чересчур сильное желание что-то скрыть. Что до меня, то я в тот момент не пытался ничего скрывать и в заключительный миг иссушающего извержения я издал крик, который должен был бы поднять на ноги всех соседей. После этого я почувствовал полное изнеможение. Я осел, точно опорожненный бурдюк.

Саманта, будто выпив стакан воды, просто отвернулась от меня и тотчас же снова заснула. Ну и ну!

Я неподвижно лежал, медленно приходя в себя.

Все-таки я был прав насчет этой еле видимой приметы на ее нижней губе, разве не так?

Да если подумать, я был более или менее прав насчет всего, что имело отношение к этой невероятной эскападе. Ну и успех! Я чувствовал, что прекрасно провел время, да и не зря.

Однако интересно, который час. У моих часов циферблат не светится, но я догадывался, что мне пора. Я выполз из кровати. На ощупь обойдя вокруг нее, на сей раз с чуть меньшей осторожностью, я прошел по коридору, спустился по лестнице и оказался в холле. Там я нашел свой плащ и тапки и надел их. В кармане плаща у меня была зажигалка. Я зажег ее и посмотрел на часы. Было без восьми два – позднее, чем я думал. Я открыл входную дверь и ступил в черную ночь.

Теперь мои мысли занимал Джерри. Как идут у него дела? Все ли ему удалось? Я двигался в темноте в сторону щели в изгороди.

– Привет, парень, – услышал я рядом шепот.

– Джерри!

– Все в порядке? – спросил Джерри.

– Фантастика! – сказал я. – Потрясающе! А ты как?

– Про себя могу сказать то же самое, – ответил он. Я увидел, как в темноте блеснули его белые зубы. – Наша взяла, Вик! – прошептал он, коснувшись моей руки. – Ты был прав! План сработал! Это было грандиозно!

– Завтра увидимся, – прошептал я. – Иди домой.

Мы разошлись в разные стороны. Я пролез в щель в изгороди и вошел в свой дом. Три минуты спустя я снова благополучно лежал в своей постели, а рядом со мной крепко спала моя жена.

На следующий день было воскресенье. Я поднялся в восемь тридцать и спустился вниз в пижаме и халате, как и обычно по воскресеньям, чтобы приготовить завтрак для семьи. Мэри я оставил спящей. Двое мальчиков, Виктор, девяти лет, и Уолли, семи, уже были внизу.

– Привет, пап, – сказал Уолли.

– Сейчас я приготовлю новый роскошный завтрак, – объявил я.

– Чего? – произнесли в один голос оба мальчика.

Они уже сходили за воскресной газетой и теперь просматривали комиксы.

– Тосты мы намажем маслом, а сверху – апельсиновым джемом, – сказал я. – А на джем положим кусочки свежего бекона.

– Бекона! – воскликнул Виктор. – На апельсиновый джем!

– Знаю, что так не делают. Но погодите, пока не попробуете. Это замечательно.

Я достал грейпфрутовый сок и выпил два стакана. Еще один стакан я поставил на стол, чтобы его выпила Мэри, когда спустится вниз. Я включил электрический чайник, положил хлеб в тостер и принялся поджаривать бекон. В этот момент на кухню вошла Мэри. На ней была какая-то легкая тряпка персикового цвета, накинутая поверх ночной рубашки.

– Доброе утро, – сказал я, глядя на нее через плечо и одновременно манипулируя со сковородкой.

Она не отвечала. Подойдя к своему стулу возле кухонного стола, она опустилась на него. Потом стала медленными глотками пить сок, не глядя ни на меня, ни на детей. Я продолжал жарить бекон.

– Привет, мам, – сказал Уолли.

Она и на это ничего не отвечала.

От запаха свиного жира меня начало тошнить.

– Я хочу кофе, – сказала Мэри, не поднимая головы.

Голос ее прозвучал очень странно.

– Сейчас будет, – сказал я.

Я сдвинул с огня сковородку и быстро приготовил чашку растворимого кофе. Чашку я поставил перед ней.

– Мальчики, – сказала она, обращаясь к детям, – не могли бы вы почитать в другой комнате, пока не приготовят завтрак?

– Мы? – переспросил Виктор. – Почему?

– Потому что я прошу вас об этом.

– Мы что-то не так делаем? – спросил Уолли.

– Нет, мой хороший, все так. Просто я хочу, чтобы меня ненадолго оставили с папой.

Я почувствовал, как внутри у меня все сжалось. Мне захотелось бежать. Мне захотелось выскочить на улицу через входную дверь, побежать сломя голову и где-нибудь спрятаться.

– Налей и себе кофе, Вик, и сядь.

Голос у нее был совершенно ровный. Гнева в нем не слышалось. Да в нем вообще ничего не слышалось. Однако она так ни разу и не взглянула на меня. Мальчики вышли, прихватив с собой страницу с комиксами.

– Закройте за собой дверь, – сказала им Мэри.

Я положил себе ложку растворимого кофе и налил в чашку кипяченой воды. Потом добавил молока и положил сахар. Тишина стояла оглушающая. Я подошел к столу и сел на стул напротив Мэри. У меня было такое чувство, будто я сижу на электрическом стуле.

– Послушай, Вик, – сказала она, глядя в свою чашку. – Я хочу высказаться сейчас, потому что потом не смогу сказать тебе этого.

– Ради Бога, к чему этот трагический тон? – спросил я. – Что-то случилось?

– Да, Вик, случилось.

– Что же?

На ее бледном неподвижном лице застыл отстраненный взгляд; казалось, она ничего вокруг себя не замечает.

– Ну же, выкладывай, – смело сказал я.

– Тебе это не очень-то понравится, – начала она, и ее большие голубые глаза, в которых застыло тревожное выражение, остановились на мгновение на моем лице, но она тотчас же отвела их.

– Что именно мне не очень понравится? – спросил я.

Внутри у меня все похолодело. Я почувствовал себя как один из тех воров, о которых мне рассказывал полицейский.

– Ты ведь знаешь, я очень не люблю говорить о физической близости и тому подобном, – сказала она. – Сколько мы с тобой женаты, я ни разу с тобой об этом не говорила.

– Это правда, – согласился я.

Она сделала глоток кофе и, мне показалось, даже не почувствовала его вкуса.

– Дело в том, – сказала она, – что мне никогда это не нравилось. Если хочешь знать, я это всегда ненавидела.

– Что ненавидела? – спросил я.

– Секс, – сказала она. – Заниматься им.

– О Господи! – произнес я.

– Я никогда не получала от этого ни малейшего удовольствия.

Это само по себе звучало обескураживающе, однако настоящий удар меня ждал впереди, в этом я был уверен.

– Извини, если тебя это удивляет, – добавила она.

Я не знал, что и говорить, поэтому промолчал. Она снова подняла взгляд от кофейной чашки и внимательно заглянула в мои глаза, будто взвешивая что-то, потом снова опустила голову.

– Я не собиралась никогда с тобой об этом говорить, – сказала она. – И не стала бы этого делать, если бы не минувшая ночь.

Очень медленно я спросил:

– А при чем тут минувшая ночь?

– Минувшей ночью, – ответила она, – я неожиданно узнала, что это, черт возьми, такое.

– Вот как?

Она поглядела мне в глаза, и ее лицо раскрылось, точно цветок.

– Да, – ответила она, – теперь я это точно знаю.

Я не двигался.

– О, дорогой! – вскричала она и, вскочив со стула, бросилась ко мне и наградила меня сочным поцелуем. – Огромное тебе спасибо за прошлую ночь! Ты был прекрасен! И я была прекрасна! Мы оба были прекрасны! Не смущайся так, мой дорогой! Ты должен гордиться собой! Ты был неподражаем! Я люблю тебя! Люблю! Люблю!

Я сидел не двигаясь.

Она придвинулась еще ближе ко мне и обняла меня за плечи.

– А теперь, – мягко заговорила она, – теперь, когда ты... даже не знаю, как сказать... теперь, когда ты... открыл, что ли... что мне нужно, теперь все будет замечательно!

Я по-прежнему сидел не двигаясь. Она медленно пошла назад на свое место. По щеке ее бежала большая слеза. Я не понимал почему.

– Я ведь правильно сделала, что сказала тебе? – спросила она, улыбаясь сквозь слезы.

– Да, – ответил я. – О да.

Я поднялся и подошел к плите, чтобы только не смотреть ей в лицо. В окно я увидел Джерри, который шел через сад с воскресной газетой под мышкой. В походке его было что-то бодрое, в каждом шаге чувствовалось горделивое торжество, и, подойдя к своему дому, он взбежал на крыльцо, перепрыгивая через две ступеньки.

Последний акт

Анна сидела на кухне, посматривая на головку бостонского салата-латука, варившуюся к семейному ужину, когда в дверь позвонили. Звонок висел на стене прямо над раковиной, и он всякий раз заставлял ее вздрагивать, когда ей случалось оказаться рядом. По этой причине ни муж, ни кто-либо из детей никогда не звонили в него. На этот раз он, как ей показалось, прозвенел громче, и Анна вздрогнула сильнее, чем обычно.

Когда она открыла дверь, за порогом стояли двое полицейских с бледно-восковыми лицами. Они смотрели на нее. Она тоже смотрела на них, ожидая, что они скажут.

Она смотрела на них, но они ничего не говорили. И не двигались. Они стояли так неподвижно, что казались похожими на две восковые фигуры, которых кто-то шутки ради поставил у дверей. Оба держали перед собой в руках свои шлемы.

– В чем дело? – спросила Анна.

Они были молоды, и оба были в перчатках с крагами. Она увидела их огромные мотоциклы, стоявшие за ними у тротуара; вокруг мотоциклов кружились мертвые листья и, гонимые ветром, летели вдоль тротуара, а вся улица была залита желтым светом ветреного сентябрьского вечера. Тот из полицейских, что был повыше ростом, беспокойно переступил с ноги на ногу. Потом тихо спросил:

– Вы миссис Купер, мадам?

– Да, это я.

– Миссис Эдмунд Джей Купер? – спросил другой.

– Да.

И тут ей начало медленно приходить в голову, что эти два человека, не торопившиеся объяснить свое появление, не вели бы себя так, если бы на них не была возложена неприятная обязанность.

– Миссис Купер, – услышала она голос одного из них, и по тому, как были произнесены эти слова – ласково и нежно, точно утешали больного ребенка, – она тотчас же поняла, что ей собираются сообщить нечто страшное. Волна ужаса захлестнула ее, и она спросила:

– Что-то случилось?

– Мы должны сообщить вам, миссис Купер...

Полицейский умолк. Женщине, показалось, будто она вся сжалась в комок.

– ...что ваш муж попал в аварию на Хадсон-ривер-паркуэй приблизительно в пять сорок пять вечера и скончался в машине "скорой помощи"...

Говоривший полицейский извлек бумажник из крокодиловой кожи, который она подарила Эду на двадцатую годовщину их свадьбы два года назад, и, протягивая руку, чтобы взять его, она поймала себя на том, что бумажник, наверное, еще хранит тепло груди мужа.

– Если вам что-то нужно, – говорил полицейский, – скажем, позвонить кому-нибудь, чтобы к вам пришли... какому-нибудь знакомому или, может, родственнику...

Анна слышала, как его голос постепенно уплывал куда-то, а потом исчез и вовсе, и, должно быть, в эту минуту она и закричала. Затем с ней случилась истерика, и двое полицейских измучились, утешая ее, пока минут через сорок не явился врач и не впрыснул ей в руку какое-то лекарство.

Проснувшись на следующее утро, лучше она себя не почувствовала. Ни врач, ни дети не могли привести ее в чувство, и она наверняка покончила бы с собой, если бы в продолжение нескольких следующих дней не находилась под почти постоянным действием успокаивающих средств. В короткие периоды ясного сознания, в промежутках между принятием лекарств, она вела себя как помешанная, выкрикивая имя своего мужа и говоря ему, что ей не терпится присоединиться к нему. Слушать ее было невозможно. Однако в оправдание ее поведения нужно обязательно сказать – она потеряла необыкновенного мужа.

Анна Гринвуд вышла замуж за Эда Купера, когда им обоим было по восемнадцать, и за то время, что они были вместе, они настолько привязались друг к другу, что выразить это словами невозможно. С каждым годом любовь их становилась все крепче и безграничнее и достигла такого апогея, что, пусть это и покажется смешным, они с трудом выносили ежедневное расставание, когда Эд утром отправлялся на службу. Возвратившись вечером, он принимался разыскивать ее по всему дому, а она, услышав, как хлопает входная дверь, бросала все и тотчас же устремлялась ему навстречу, и они, точно обезумевшие, сталкивались где-нибудь нос к носу на полном ходу, например посреди лестницы, или на площадке, или между кухней и прихожей. А после того, как они находили друг друга, он сжимал ее в объятиях и целовал несколько минут подряд, будто только вчера на ней женился. Это было прекрасно. Это было столь невыразимо, невероятно прекрасно, что не так уж и трудно понять, почему у нее не было ни желания, ни мужества и дальше жить в мире, в котором ее муж больше не существовал.

Трое ее детей – Анджела (двадцати лет), Мэри (девятнадцати) и Билли (семнадцати с половиной) находились постоянно возле нее с того самого времени, как произошло несчастье. Они обожали свою мать и всеми силами старались не допустить того, чтобы она покончила с собой. С отчаянием любящих людей они всячески старались убедить ее в том, что жить все-таки стоит, и только благодаря им ей удалось в конце концов выкарабкаться из того кошмарного состояния, в котором она находилась, и постепенно вернуться к нормальной жизни.

Через четыре месяца после трагедии врачи объявили, что "жизнь ее более или менее вне опасности", и она смогла вернуться к тому, чем занималась прежде, – домашнему хозяйству, покупкам и приготовлению еды для своих взрослых детей, хотя делала все равнодушно.

Но что же было дальше?

Не успел растаять снег той зимы, как Анджела вышла замуж за молодого человека из штата Род-Айленд и отправилась жить в пригород Провиденса.

Несколько месяцев спустя Мэри вышла замуж за белокурого гиганта из города под названием Слейтон, что в штате Миннесота, и улетела навсегда. И хотя сердце Анны вновь начало разбиваться на мелкие кусочки, она с гордостью думала о том, что ни одна из двух ее девочек даже не подозревала, что с ней происходит. ("Мамочка, разве ты не рада за меня?" – "Ну что ты, да такой прекрасной свадьбы еще никогда не было! Я больше тебя волновалась!" и так далее.)

А затем, в довершение всего, уехал и ее любимый Билли, которому исполнилось только восемнадцать, чтобы начать первый учебный год в Йельском университете.

И неожиданно Анна оказалась в совершенно пустом доме.

После двадцати трех лет шумной, беспокойной, волшебной семейной жизни страшно одной спускаться по утрам к завтраку, сидеть с чашкой кофе и кусочком тоста и думать о том, как бы прожить наступающий день.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51