Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Ангел с мечом

ModernLib.Net / Научная фантастика / Черри Кэролайн / Ангел с мечом - Чтение (стр. 2)
Автор: Черри Кэролайн
Жанр: Научная фантастика

 

 


Но после того, как она живописно представила себе такую подлость, она зажала ладони меж колен и, покачиваясь, размышляла, не облекая мысли в конкретные формы: подобное ревентатисты называли туманными мыслями, размышлениями в пустоте, возвратом в предыдущую жизнь и предыдущие дела, которые обрекают душу жить на Меровине, а не между звезд; и вдвойне обрекают жить в Меровингене; и втройне проклинают жить в аду Нижнего Меровингена.

Ревентатисты, по крайней мере, не обещали никакого дальнейшего ухудшения — мысль, которая сейчас не могла подбодрить Альтаир. Туманные мысли сделали круг и вернулись, наконец, к началу. К самосохранению. Главному закону в этом аду.

Пока дурак не вмешивался в дела других людей и не терял на этом целую массу кармы; так и она имела на руках умирающего человека и ничего не могла сделать, кроме как сидеть и ждать, или помочь ему, потому что у него уже не было ни сил, ни мыслей, чтобы завернуться в одеяло, которое лежало в укрытии.

Альтаир уложила крюк среди скатанных канатов и положила рядом нож. Первое правило ее матери: Никогда не ввязывайся в схватку с мужчиной! Сразу заколи его, понятно? Именно так и сделаешь на самом деле, ясно? Никогда не угрожай. Просто сделай это. Даже если придется ждать двадцать лет. В мире полно ублюдков. Расправляйся с ними везде, где только найдешь.

Ее мать убила мужчину. Может быть, даже не одного, как она сама говорила. Тебя это не касается. Об этом не говорят. Это просто делают, если удается, а если об этом говорить, то только привлечешь внимание его друзей. Кому это нужно? Никому, кто в своем уме. А ты еще не сошла с ума. Старый Зеб меня не любит. Сказать тебе, почему? Я убила его брата. Будь с ним поосторожней! И если он встанет тебе поперек дороги, расправься с ним по возможности. Только без глупостей.

Зеб уже мертв. С ним расправился кто-то другой. Мать Альтаир умерла раньше. Альтаир не припоминала, чтобы она сама когда-нибудь ввязывалась хоть в какую-то вражду. И глупо теперь идти на такой риск! Ее мать ни разу не упрекнула ее, когда она вылавливала из Дета котят, и только однажды, когда она вытащила из канала мальчишку Джентри и после благодарностей другой матери вернулась на лодку совершенно промокшей и продрогшей (она ныряла глубоко, чтобы отыскать мальчишку, до самого темного дна Дета). Наглоталась воды? — спрашивала мать с потемневшими от гнева глазами. — Проклятая дура! — И надавала ей оплеух.

Потребовалось много дней, чтобы Альтаир поняла, что мать сделала это из любви. Ей тогда было двенадцать, и она очень боялась смены настроений матери. Но, может быть, ревентатисты правы, и все это было только туманными мыслями, и мать ее, возможно, лишь заглянула в собственное будущее. Умерла потом у воды, среди лета, когда опаснее всего. Она умерла, не сообщив Альтаир несколько существенных вещей. Например, кто был ее отец. Не тот ли мужчина, которого мать убила.

Она так и не сказала Альтаир, что должна делать женщина, если у нее на борту оказался мужчина, который плохо себя ведет и считает, что сможет у нее что-то отнять. И Альтаир тоже не представляла, не глупо ли с ее стороны говорить «нет», когда мужчины делали ей предложения. Она не хотела никого убивать. Она не хотела совершить смертельной ошибки. Она не умела отличать правильное от неверного — но она вполне хорошо представляла, каково иметь любовника: на лодках многое происходило прямо на глазах Бога и публики, особенно теплыми ночами, когда в укрытии слишком жарко. Но у матери ни разу не было мужчины, которого видела бы Альтаир. Мать бросалась отвратительными словами, когда мужчины выкрикивали ей приглашения. И Альтаир Джонс вела себя так, будто была сыном Ретрибуции, а не ее дочерью, и делала так, пока была жива мать. Это тоже была идея матери. Она стала купаться по ночам и носить широкие одежды, когда стала заметной грудь. Часть этих предосторожностей она оставила, когда слишком многое стало заметно, а это случилось, когда ей исполнилось двенадцать, после смерти матери. Обычаи здесь были жесткими, очень жесткими. А сейчас она действовала как дура и боялась.

И чувствовала она себя сейчас странным образом виноватой, потому что толком не знала, предала ли она свою мать или просто сделала что-то, что Ретрибуция оценила бы как спасение барахтающихся котят, мотивированное только надеждой, что в конце концов выживет хотя бы один из них. Ты надсадишь сердце, говорила, качая головой, мать. Бедная тварь умерла, Альтаир.

Альтаир всегда называла ее мамой и никогда не высказывала того, что наболело у нее внутри; она только шмыгала носом и сдерживала плач, когда очередное создание умирало на ее руках. И они с матерью оставались на лодке одни и никогда не могли прикоснуться ни к чему живому. Альтаир видела кошек в богатых домах, где они расхаживали по садам на балконах. Однажды она поймала дикую кошку, в первый год после смерти матери; а животное так обезумело, что прыгнуло в Большой Канал и поплыло к берегу. Альтаир оставила ее в покое; животное несколько раз укусило ее, и раны воспалились. Она воображала, каким мягким было бы это животное и как оно привыкло бы к жизни на лодке. Потом появился бы кот, и у нее, Альтаир, появились бы котята, которых она могла бы продавать богатым горожанам, и она процветала бы. Но кошки были сухопутными животными. А ладонь и вся рука Альтаир распухли. Потом у нее была еще одна возможность получить от одного лодочника ручную кошку — он хотел Альтаир, Альтаир хотела кошку. Но в конце она испугалась, что он получит, что желает, а потом может ограбить ее и убить. Откуда знать?

Итак, она оставила затею с кошками. Отказалась со временем идти на риск. И плюнула на мужчин.

Пока шаг за шагом и совершенно необъяснимо не докатилась до того, что выставила себя дурой ради плававшего в канале непонятно чего.

Ну да, — сказала она сама себе этой ночью — Альтаир иногда мысленно беседовала сама с собой и говорила при этом голосом матери — ну да, теперь у тебя на борту есть, наконец, мужчина, правда? Точно, как тогда эти проклятые котята. Или, может быть, как та неблагодарная кошка. И ты наделала себе проблем, верно, Альтаир? Что теперь собираешься делать? А? Смотреть, как он умирает?

В своем теперешнем состоянии он не сможет мне ничего сделать. Ни одного шанса, проклятый идиот против которого я ничего не смогла бы сделать.

Итак, она собралась с силами, заползла в укрытие, вытащила из-под него одеяло и укрылась вместе с ним, хорошо зная, что такое холод воды в костях.

— Подтяни ноги, дурень, чтобы поместиться целиком!

Он зашевелился. Она попыталась положить руки вокруг его мокрого и холодного тела, не сбросив одеяла, но он был слишком тяжелым, чтобы подсунуть под него руку. Она положила его голову на свою руку и как можно ближе прижалась к нему. Холод пополз от него к ней, и он задрожал ужасной дрожью, которая несколько минут непрерывно трясла его, пока тело не оставили последние силы.

Потом он затих.

— Вот и конец, — подумала она. — Больше никаких сил. Теперь начнется лихорадка.

Холод дождя, холод зимы, холод воды — но была возможность держать в тепле тело. Так согревала ее мать; Альтаир и сама крепко прижимала больных котят к груди, пытаясь подражать ей. Но на этот раз совсем не то, как было с матерью и котятами; впрочем, в укрытии было темно, а он был чистым, клянусь предками, настолько чистым, насколько вообще мог терпеть старый Дет. И кроме того, этот мужчина лежит при смерти и никогда никому ничего не сможет рассказать и посмеяться потом над этим.

То, что она тут делала, было, скорее, эгоизмом, нежели чем-то другим, и делала она это только для себя — то, что никому не причинит боли и о чем никто никогда не узнает, потому что человек этот лежит при смерти. Уже пять лет она не прикасалась к живому существу — не прикасалась по-настоящему — с тех пор, как умерла мать. А потому она делала это из чистого эгоизма; и, может быть, каждое злое дело отодвигает Судный День дальше, как всякое доброе дело приближает его. А, значит, то, что она делала для облегчения состояния этого человека, возможно, уравновешивает ее отвратительные мысли.

Проклятье, ему же от этого не больно! Может, даже легче!

Она вытянула руки над головой и ужом выскользнула из пуловера, расстегнула брюки, перебирая ногами, освободилась от них и нагишом прижалась к мужчине всем телом. Она не ощущала от этого большого волнения, потому что он был холодным, как уснувшая много дней назад рыба, но она растирала его, пока не заболели руки, и прижимала к себе, передавая тепло своих усилий от себя к нему, и, немного отдышавшись, повторяла это снова и снова. Пока она была занята этим, мужчина пришел в сознание и тут же задрожал снова; ей трудно было удерживать его, но она продолжала растирать. В этом не было ничего чувственного; только неутомимая борьба; она едва не протерла ему кожу до крови, пока не была вынуждена отдохнуть и согревать его своим потом.

Альтаир повторяла эту процедуру, пока либо сама не стала холодной, как он, либо он не согрелся, как она. Заметив это, она тяжело вздохнула, потом положила руку вокруг этого комка человеческого тепла и устроилась поуютнее, не ощущая даже малейшего намека на чувство вины.

Позднее, после того, как она предаст его воде, он будет являться ей в снах, когда уже рыбы будут плавать в его глазницах и выедят из его мозга последние воспоминания о том, кем он был или почему умер. Но он не будет из-за этого являться к ней. Ее мать делала это некоторое время, пока однажды не приснилась ей во сне и дружески не отругала, как тогда, когда Альтаир плакала над котятами. Ты дура, Альтаир! Проклятая дура! Он умирает! Все, в конце концов, достается Дету. Люби жизнь и не переживай о смерти, и будь такой хорошей, какой можешь быть!

Альтаир набрала воздуху и тяжело вздохнула, потом еще больше расслабилась, как внутренне, так и телом. Она набросала воспоминания для своего выброшенного водой добра. Она думала о нем, как о сыне богатого купца, оступившегося в трудный час. Он приплыл с верховьев реки и здесь встретил свое несчастье.

Его отец и мать начнут розыски. Они найдут на рынке несколько его украшений, когда его кости уже будут лежать на дне гавани, под килями проплывающих кораблей. А она, Альтаир, будет стоять на причале и смотреть, как утонченные чужаки выходят на берег, и знать тайну, которую они разыскивают; она, непримечательная крыса канала, сохранит ее для себя и только будет смотреть, как эти люди в хороших одеждах выкладывают драгоценности в качестве награды за розыски этого богатого человека.

Но он попал в ее руки без всякого имущества, и если она заявит, что спасла его, ей этого не доказать. Так что бесполезно об этом говорить; и кроме того, опасно вмешиваться в дела богатых купцов. Когда эти богатые люди снова уйдут, останутся только контрабандисты и бандиты. Они представляют закон на этой реке, в порту и на каналах Меровингена. А коллекция костей внизу, на илистом дне Дета, на которую гадили рыбы, и так была уже внушительной. Поэтому она будет держать язык за зубами.

Корабль богатых людей снова уплывет вверх по реке, и люди на нем, его богатые родственники, останутся безутешными.

Альтаир крепко держала мужчину, заставляя его спать, чтобы жизнь покинула его как можно нежнее, как тех, почти захлебнувшихся котят и птиц, которые падали в зимний лед — очень тихо, одним дыханием. Утром она перекатит его тело через борт — бульк. Ее тайна. Интимнейшее, самое тайное почти-событие ее жизни, когда она чуть не спасла сына богатого человека и чуть не завела любовника.

Она незаметно заснула, а когда проснулась, обнаружила себя в незнакомой путанице мужских конечностей. Ее разбудил тихий храп, который тут же затих. Мужчина положил одну ладонь ей на грудь… а одна из ее коленок касалась его в таком месте, которое ее смущало. Она не шевелилась. Он переложил ногу и в непроглядной темноте укрытия теснее прижался к Альтаир, уткнувшись головой в ее голое плечо. Альтаир лежала с колотящимся сердцем и размышляла, не следует ли ей встать. И потому что вообще пришлось размышлять над этим, ей показалось слишком утомительным убегать от мужчины, который, конечно же, пусть пока еще и не мертв, но уже и не в состоянии стать этим утром навязчивым. Он был лишь теплым и необычным, и, пусть даже временно, полностью принадлежал ей — так, как не принадлежал никто и никогда, кроме ее матери.

Меровинген был готов отнять у женщины буквально все — тело, душу, жизнь и имущество — если она хотя бы раз оказывалась достаточно глупой, чтобы сдать ту самую позицию, когда она говорила «нет», и достаточно глупой, чтобы когда-нибудь что-нибудь отдать из своего маленького кусочка мира, в котором с помощью шеста, крюка и привычки чутко спать она могла оставаться в одиночестве и быть в безопасности от мужчин, по крайней мере, таких, которые держали в голове непристойности и убийство.

Так, ну ладно — один-единственный раз она, возможно, сумеет это выдержать. Может быть, несколько дней, если он выздоровеет — если он выздоровеет — чтобы потом снова его где-нибудь вышвырнуть. Все только на ее условиях. Она поможет ему сделать единственно правильное, что подходит для такого, как он, мужчины, за которым охотятся бандиты, а именно: подняться на первый же корабль, который отправляется вверх по Дету, и как можно дольше с него не сходить.

Как можно дальше от Меровингена, где он никогда ничего не сможет рассказать. Так, чтобы он был безопасным любовником. Она пропустила все мысли через голову и пришла к такому выводу. У него против нее ничего не было. А были лишь все основания сдерживать себя и дать ей возможность куда-нибудь его доставить. И пусть он только даст понять, что у него в мыслях что-то другое, ну… она вовремя это заметит! Она хорошо умеет замечать намерения. Тогда у нее для него багор. Или найти его врагов и передать его им, если он вознамерится повернуться к ней плохой стороной. Если он начнет угрожать отнять у нее лодку.

Теперь, когда ее мысли зашли так далеко, ей пришли в голову самые разные способы очистить лодку от нежелательного гостя. Она могла подождать, пока он уснет, и расправиться с ним. Или позвать кого-нибудь вроде Одноглазого Мергесера и устроить между ними схватку. Да, она могла придумать дюжину других хитростей, если ситуация начнет развиваться в нежелательном направлении.

Но этого можно было не бояться. Он не производил такого впечатления. В нем было что-то нежное, даже когда он спал. Он будет несколько дней благодарен в этом незнакомом Нигде, в которое его вынесло как прекрасный кусок плавника.

Старый Дет сделал ей подарок; вот он!

Любовник из прежней жизни?

Только, если ревентатисты были правы.

Она в этом сомневалась.

В этой жизни получаешь только то, что берешь сам. Так учила ее мать.

ГЛАВА 2

Альтаир проснулась снова в том же близком, незнакомом тепле — и разозлилась, потому что не собиралась спать так долго к так крепко. Но ее пассажир был по-прежнему теплым, без признаков лихорадки; в самом деле, он потел, как здоровый человек, а снаружи уже становилась заметными первые признаки активности — в гавани взвихряло моторами воду каботажное судно, с тарахтением двигаясь по мелкому руслу реки к морю.

Потное тепло рядом с Альтаир зашевелилось и со вздохом покрепче прижалось к ней — будто ему было привычно спать в объятиях женщины. Или он уже проснулся и чертовски хорошо знал, где лежат его руки и лицо. Альтаир бочком выскользнула из укрытия, собрав при этом одежду; а потом села снаружи, где свежий ветер студил ее кожу, а ласковое покачивание лодки было частью этого странного, еще черного здесь, под причалом, утра.

Она провела ладонью по волосам и установила, что они не слишком хорошо выглядят, а голова зудит. С одеждой было получше, так как она выстирала ее три дня назад. Но сейчас она пропотела и поэтому Альтаир не хотелось одеваться. Ей не доставляло неудобств быть немытой временами по несколько дней; иногда погода бывала такой холодной, что купаться не было никакого желания, и, кроме того, ведь она жила в лодке одна. Она даже культивировала некоторую грязь, потому что если женщина слишком чистая, она слишком походит на женщину и тем самым навлекает на себя разного рода проблемы. От недовольства собой Альтаир изобразила звук плевка — не из-за грязи, а из-за того сумасбродства, которое заставляло ее тревожиться, чтобы в этот единственный день, этот единственный раз… ну, чтобы ее не сочли грязной. Он не был грязным, и даже был совершенно гладко выбрит, как она припоминала, вплоть до сегодняшнего утра, когда она почувствовала его подбородок на своем плече…

(Значит, он шел к своей смерти гладко выбритым? Женщина? Встреча с любовницей? Но те крадущиеся фигуры в черных капюшонах вовсе не показались Альтаир возмущенными родственниками.)

Очевидно, он был щепетилен. А если на его теле и была какая-нибудь грязь, то только оставленная каналом рыбная вонь, которая в Нижнем Меровингене считается чистой. Альтаир тоже могла быть такой, как он — именно щепетильной, если бы захотела.

Мыло у нее было. Она нашла маленький кусок из щелочи и свиного сала и в безопасности полумрака перед рассветом скользнула через борт лодки в воду, попрыгала, болтая ногами, вверх-вниз в легком плеске волн. Никакой опасности, что ее отнесет течением. Она намылила волосы не один, но два и три раза, потом вымыла тело; по воде под опорами поплыла белая пена. Солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы придать облупившейся краске на боку лодки ржавый оттенок.

И когда Альтаир, нырнув последний раз, выскочила на поверхность, она увидела выглядывающее из-за края лодки бледное, но очень живое лицо.

Ну вот, она здесь, над ней в лодке голый мужчина, и она сама в решительно невыгодной позиции в холодной воде.

— Назад! — сказала она резко и враждебно. — Назад! Она поразмыслила, что у нее, если он не проявит

дурных намерений, по-прежнему имелась куча возможностей и вдобавок вода и крюк — а потом кости на дне бухты. Она сверкнула на него глазами, двигаясь в воде вверх и вниз. Брызнула в него водой.

— Назад!

Это, кажется, разбудило его душу. Он торопливо отступил на несколько шагов к носу, пока она сверкала на него глазами, держась руками за край лодки. Он не производил угрожающего впечатления, скорее казался вялым, как это вполне могло быть у мужчины, который свежим утром совершенно голым восстал из мертвых.

Она бросила мыло в ящик и сурово и недоверчиво взглянула на мужчину, удостоверяясь, что он остается там, где находился. Он сел, стыдливо поджав колени и повернувшись к ней боком. Альтаир еще раз сверкнула глазами в его сторону, пригнулась, энергично подтянулась и перевалилась через край лодки, неся за собой потоки воды. Потом села и пошарила рукой в поисках одежды, торопливо бросила ее себе на колени и начала борьбу с пуловером, не дожидаясь, когда высохнут кожа и волосы. Потом — торопливо с брюками. Она встала и натянула их, и ей хватило ума не поворачиваться целомудренно к нему спиной. Она фиксировала его сверкающими глазами, показывая, что нимало не смущена и что он лишь временный гость у нее на борту.

Он вытаращился на нее. Не так, как те грязные парни на мостах, которые таращатся сверху, улюлюкают и выкрикивают ругательства, воображая, что видят больше, чем на самом деле. Этот мужчина разглядывал ее, как будто нагая женщина была для него каким-то священным и неожиданным чудом, а лодка тем временем качалась на носовых волнах проплывающего мимо каботажного судна. Он сидел, упираясь в палубу ладонями, и качался вместе с лодкой.

Как он чертовски хорош! Сердце Альтаир пережило странное короткое ускорение, и она почувствовала тепло. И странным образом совсем не чувствовала себя в опасности, даже не была смущена; она была очень довольна тем, что сделала. Очень легкомысленно, клянусь предками! Обычно она не бывала такой легкомысленной. Но, может быть, вполне естественно, что влюбленные рискуют, например, скачут на приливной волне Дета, хотя она может перевернуть лодку и поглотить неумелого. Такое же чувство было у нее сейчас — сердце стучало, все как-то изменилось и стало незнакомым и, клянусь предками, живым.

— Меня зовут Джонс, — сказала она. — Альтаир Джонс. Это моя лодка. — И когда он никак на это не отреагировал, добавила: — Я решила, что ты можешь стать моим любовником.

Он прищурился, настороженно посмотрел на нее и начал отодвигаться назад, пока не уперся спиной в противоположный борт лодки. На протяжении целого удара сердца Альтаир была озадачена; при следующем показалась себе глупой; после третьего уже точно знала, что она глупая. Мужчина имел право сказать «нет». Она еще никогда не слышала, чтобы хоть один сделал это, разве только… ну, если он желал мужчину. Что было бы печально. Он был очень красивым. Возможно, слишком красивым. Она с сожалением разглядывала его.

— Ну, да, ты ничего не должен, — ворчливо сказала она и вытащила из укрытия еще одни брюки побольше, потом пуловер (у нее было три, все вдвое больше ее размера), и бросила ему то и другое. — Попробуй вот это.

Он заморгал и оставил одежду лежать на досках.

— Ты так и будешь валяться в воде на днище, черт возьми?

Он собрал вещи, но больше не сделал никакого движения. Его лицо блестело белизной в неторопливом рассвете. Светлые волосы высохли и завились. Еще один корабль проснулся к жизни стуком мотора — рыбацкая шхуна, которая, проплывая мимо, гнала волны; и эти волны плескались у опор и лизали их.

— Ты немой?

Он помотал головой. Нет.

Она присела на корточки, порылась и достала маленький сверток, который положила рядом с укрытием; открыла кувшин и развернула сверток с куском хлеба и сыром. Протянула ему и то, и другое. Он снова покачал головой.

Идиотка! Действовать так опрометчиво! Его ударили по голове; он наглотался воды. А ты сразу предлагаешь ему стать твоим любовником. С его-то пробитым черепом! Чертовски глупо, Джонс. Попытайся использовать твой крошечный мозг. Вероятно, он принял тебя за сумасшедшую.

— Эй, тебе плохо, да? Кивок.

— Голова болит? Кивок.

— У тебя нет голоса?

— Что я тут делаю?

Никакого тебе «Чеятуделаю». Так ясно и отчетливо, как только мог выговорить язык; спокойный, безупречный голос, который заставил Альтаир застыть с протянутой рукой.

Подобный акцент она слышала только издали, звук важного голоса, который доносился с высоты моста, изнутри здания или с другой стороны зарешеченной двери.

— Я выловила тебя из канала; вот что случилось. У тебя шишка на голове и ты наглотался воды. Она разъест твои кишки. — Она приблизилась к нему и присела, протягивая бутылку и упираясь пятками в доски, чтобы удержаться в качающейся лодке. — Выпей. Виски — самое лучшее лекарство, которое я знаю. Бери!

Он взял бутылку и отпил глоток, скорчив гримасу. Он осторожно пил и корчил гримасы, один раз, второй, потом вернул Альтаир бутылку и вытер выступившие на глазах слезы.

— Надень что-нибудь, — сказала она. — Или хочешь, чтобы на тебя таращились люди? Я должна думать о своей репутации.

Он опять прищурился. Может быть, подумала Альтаир, его разум помутился от удара по голове. Она жестом дала понять, чтобы он пошевеливался, и в порыве раскаяния за ошибку, которую сделала, сказала:

— Эй, я сейчас приготовлю чай — с сахаром! Это тебя согреет!

Сахар был очень дорог. Она была готова откусить себе язык за эту мысль, которая стала венцом всему. Любовник — это одно; а сахар стоил денег. У нее был небольшой запас, который она месяцами хранила на черный день. А теперь вдруг решила, что этот мужчина и был тем самым черным днем, и сахар, возможно, как раз то, что нужно, чтобы помочь его желудку и влить в него немножко жизни.

Она отыскала спички и масляную печку, старую металлическую масленку с дном от лампы, установила все на рейках упаковочного ящика, вскипятила воду в одном из своих двух металлических котелков, всыпала туда чай; а потом (с некоторой дрожью) драгоценный сахар. Она не удержалась и отпила глоток сама, и только потом подошла к пассажиру.

— Вот. Не пролей!

Он натянул широкие брюки до колен, и опасно закачался, пытаясь подняться на колени. В конце концов он натянул сверху похожий на мешок пуловер — его широкие плечи и длинные руки едва вошли в него. Потом вдруг снова опустился на голые доски и несколько мгновений качался синхронно с лодкой. Но он все-таки взял чашку и начал пить осторожными глотками; теперь уже в полном свете рассвета. Он был очень бледен, с утренней щетиной на красивом лице, и у него была вздувшаяся ссадина на губе, должно быть, от удара. Он пил, а Альтаир сидела, держа руки под пуловером, на теплой коже, и размышляла, размышляла.

Он был сыном богатого человека!

И были люди, которые хотели его убить и, возможно, очень недружелюбно отреагируют на ее вмешательство. Может быть, это всего лишь какие-нибудь драчуны, с которыми не будет проблем; случайная встреча и уличное ограбление, потом ограбленного быстро сбрасывают в канал. Такое тут было не в новинку, а драчуны и им подобные всегда защищены своей многочисленностью и безликостью — пока не встают поперек дороги какому-нибудь канальщику.

Но следовало рассмотреть и другие возможности. Например, у него личные враги. Или здесь какая-то проблема Верхнего города, проблема, которая может смести Альтаир Джонс и ее маленькую лодку, как разлив Дета, и тогда ее кости окажутся в коллекции костей на дне бухты. Проблема богатого человека.

Да уж, любовник, в самом деле. Именно поэтому он чувствовал к ней отвращение. Он просто слишком высоко для нее стоял, вот и все, и ничего больше. Вероятно, он никогда в жизни даже не думал о том, чтобы делить ложе с крысой канала. От них ведь можно нахвататься насекомых. При этой мысли она нахмурилась и подумала, что не должна воспринимать эту уклончивость как личное оскорбление. Ей семнадцать, а он первый мужчина, которого она спросила об этом. Просто она с самого начала слишком высоко хватила, вот и все. Женщина всегда имеет право попробовать. И он был товаром. То, что она тут разглядывает — это деньги, клянусь предками; она держит в руках самое дорогое, что может принести вода, что она когда-либо вылавливала из Дета. И, возможно — она с любопытством осмотрела эту красивую потерянную фигуру, которая попивала ее чай и была такой неуместной на голых ветхих досках ее лодки — возможно, именно он позаботился о том, чтобы она опустилась на дно, может быть, еще в те минуты, когда был в безопасности среди себе подобных. Хорошая внешность не обязательно означает хорошие намерения. Или великодушие. Красивое лицо и озабоченное выражение на нем, возможно, только скрывали тот факт, что он был прожженным мерзавцем.

Проклятье. Вероятно, он вообще не знал цены сахара. Вероятно, у него каждый день были горы сахара.

Придется по возможности выяснить, чего он стоил и где именно. Он был неустойчив на ногах, но не так слаб, чтобы она могла легкомысленно с ним обходиться. В самом деле, он становится все более уверенным в движениях, и это побудило Альтаир снова подумать о крюке и ноже под кучей лохмотьев, и о лодочном багре и шесте, которыми она умела размахивать куда ловчее, чем какая-нибудь сухопутная крыса могла вообразить. И у нее есть еще пакетик с «синим ангелом», который она использовала против лихорадки; но если высыпать кому-нибудь в чай весь пакетик, то он после этого будет уже не в состоянии протестовать, когда его перевалят через борт, и еще меньше способен плавать.

Нет, не потому что она должна это сделать. Если вдруг он чего-то стоит, это могло означать, что она будет награждена его врагами, и, небо свидетель, этого она не желает!

Нет, она не желает иметь никакого дела и с проклятыми Мегари, чье ремесло имело отношение к исчезновениям живых людей, которых они продавали на отплывающие вверх по реке корабли работорговцев. Это ремесло процветало. Закон об этом знал. Каждый канальщик знал об этом. Но она не продала бы Мегари даже больной кошки.

Что вовсе не значит, что этот мужчина не мерзавец и не заслужил все, что получил.

Боже мой, как он красив! Как дьявольски красив.

Пока она разглядывала его, он поднял взгляд от чая и поймал ее в момент невнимательности.

— У тебя есть какое-нибудь имя? — поинтересовалась она, сидя на краю полудека и расчесывая пальцами мокрые волосы.

— Том, — сказал он.

Там было, конечно, еще что-то кроме Тома. И, конечно, его звали Том-такой-то-и-такой-то. Некий Том-такой-то, ведь он же был жителем Верхнего города; значит, он не был готов назвать ей свое полное имя. Следовательно, не доверял ей. Во многих отношениях.

— Том? И все? — Она потянулась за пустой чашкой. — У тебя есть дом?

И на это он не дал ответа. Настоящего ответа.

— Нет.

— Ты живешь с рыбами, да? Приходишь с приливами и питаешься гольянами и водорослями. Ну да, тогда я не сомневаюсь, что, попив моего чая, ты опять свалишься в воду.

Она не замышляла это как угрозу. Но его взгляд немедленно стал настороженным, едва только Альтаир сказала «опять свалишься», и она видела, что он воспринял это как угрозу.

— Смотри, шесть драчунов бросили тебя прошлой ночью в канал, а я тебя выловила, потому что не придумала ничего получше. Если ты теперь желаешь куда-нибудь, то я тебя туда доставлю.

— Я… — начал было он и надолго замолчал. Просто сидел и таращился перед собой, а волны от проплывающей мимо лодки толкнули скип на опору.

— Кто стоит за тобой? Прищур. И больше ничего.

— Меня зовут Мондрагон. Томас Мондрагон, — сказал он после паузы.

Она проверила свою память и не вспомнила никаких Мондрагонов, что или означало, что он врал, или что он с верховьев реки. Из Сойона, например. Может быть, даже из далекого, враждебного Нев Хеттека. Конечно, он не был крестьянином. Альтаир замерзла, несмотря на пуловер и толстые штаны. Деньги казались ей теперь еще дальше, чем раньше, причем она имела в виду не просто путь до Нев Хеттека и обратно. Она уперлась ладонями в колени и набрала побольше воздуху.

— Есть место, куда бы ты мог пойти? Молчание.

— Ну, тогда тебе кое-что хочу рассказать я, Мондрагон. Или как бы там тебя ни звали. Сейчас тебе лучше поплотнее укутаться. Лучше всего заползти в это укрытие и оставаться в нем, так как становится светло, а я не хотела бы, чтобы люди тебя видели. А еще лучше — подумай о том, что мне с тобой делать, потому что у тебя для этого один день, и если ты не будешь знать этого до завтра, я снова вернусь сюда и заставлю тебя убраться из лодки, и тогда тебе придется самому искать дорогу в Верхний город.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17