Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Похождения авантюриста Гуго фон Хабенихта

ModernLib.Net / Исторические приключения / Йокаи Мор / Похождения авантюриста Гуго фон Хабенихта - Чтение (стр. 13)
Автор: Йокаи Мор
Жанр: Исторические приключения

 

 


      Святой капитул после глубокого обсуждения вскорости объявил: убогому разуму человеческому не понятно, каким образом вест-индская фея, прозванная Маймуной, смогла в часы, отведенные для сна, улететь на гору Арарат, посадив на спину добропорядочную даму из Нимвегена, а на рассвете вернуться незамеченной прислугой и ночными сторожами; это чудо в ряду чудес. Но подозревать респектабельную горожанку Нимвегена, бывшую вдову капитана, теперь жену констаблера и короля индусского, в чудовищном преступлении — нарушении брачного обета — просто абсурд. Нимвеген не знает такого прецедента, поскольку до сих пор жалоб не возникало. Обвиняемая особа чиста и непорочна, как Сусанна. Итак: живущий в доме второй surculus masculus не может иметь другого отца кроме «nuptiae denominant». В результате повесили мне на шею жену с ребенком, а я живи и радуйся.
      (Князь смеялся до упаду, его двойной подбородок порядком измял накрахмаленные брыжи: «Чертовски забавная история. Даже за оседланного коня не отказался бы послушать. Весьма поучительное назидание: запиши сновидение, и оно станет явью».
      — И все произошло точь-в-точь как ты рассказал? — удивился советник.)
      — Честью клянусь, то есть, простите, петлей на шее клянусь — все правда до единого слова. Можете навести справки у властей города Нимвегена. Ибо случай сей ввиду его крайней необычности занесен в городскую хронику. Потому я и рискнул злоупотребить вашим вниманием, так как здесь причина последующей трагедии.
      (— Отложим до завтра.)

В дюнах

      Такие дела. Конечно, я не первый мужчина, с коим сыграли злую шутку. Другие от этого не умирали, ну и я, думал, переживу. Однако существует в Нимвегене скверный обычай, отличающий его жителей сугубо. В какой-либо другой стране над обманутым супругом смеются втихомолку, разве что в гостях перед ним иногда широко распахивают двери, дабы он благополучно пронес свои рога. Только и всего. В проклятом Нимвегене принято открыто издеваться над неудачливым мужем. Женщине измену прощают легко, а мужчину травят донельзя.
      Худо ли, хорошо ли, жену я простил, решил не обращать внимания на конфуз. Но стоило мне выйти на улицу — господи спаси! Каждый встречный именовал меня «ваше величество» и находил, что корона очень мне к лицу. Другой спрашивал — опять же в высшей степени почтительно, — не посетила ли меня снова фея Маймуна; третий рассказывал, что видел аиста, который нес в клюве спеленатого младенца. Стоило мне при входе повесить шляпу — по выходе в ней красовались две дыры. На недоуменный вопрос пожимали плечами и отвечали: вероятно, рога продырявили шляпу. По почте присылали мне «диплом рогоносца»; ночью под окнами сшивались веселой компанией и распевали похабные куплеты по поводу моих злоключений, а наутро я обнаруживал на двери рисунок: дурака верхом на петухе.
      Разъярился я, словно тигр, а защитить себя не мог никакими силами. В другой стране посылают картель, вызывают насмешника и холодной сталью сгоняют улыбку с физиономии, чтоб и другие язык попридержали. Но вот беда! Здесь никто вызова не понесет. Вызывать на дуэль письменно или устно бесполезно. Молодец тут же публично заорет, что его хотят убить. Щелкни его по носу за отказ от сатисфакции, он побежит к городскому старшине. И пожалуйста: за щелчок по носу плати три марки, за оплеуху — шесть. Моя жена устала платить штрафы за пощечины и оплеухи, а я имел полную возможность беспрерывно торчать в суде — уведомления поступали каждый день. Ни мне, ни моей жене выносить этакую жизнь стало не по силам.
      По моем возвращении она беспрерывно жаловалась на плохое здоровье и, в конце концов, решив, что ей нужны лечебные купания, предложила поехать во Флиссинген. Я охотно согласился, думая избавиться от злопыхателей и насмешников.
      Увы! Письма приходили день за днем, удары по моей супружеской чести так и сыпались. Однажды получил я записку следующего содержания: «Эх ты, простак! Ныне и услуги феи Маймуны излишни. Ты сам на своем верблюжьем горбу притащил жену свою на Арарат. Знай, что Флиссинген и есть тот самый Арарат, куда эльф Данеш доставил мужчину твоей жене, только, правда, не тебя. Полюбуйся-ка на ее новый чепец красного бархата, отделанный золотым позументом и кружевами: всякий раз, когда жена твоя надевает сей головной убор, это значит: мужа сегодня дома не будет. Эх ты, тряпка, дурачье!»
      Лопнуло мое терпение. У жены действительно появился новый чепец, в точности такой, как обрисован в письме. Когда она его надевала, казалось, лицо ее излучает лукавое веселье. Пошли раздоры. Я уговаривал ее не носить чепец или, по крайности, не выходить в нем на улицу. Она делала мне на зло и только хохотала, наблюдая мое раздражение. Возненавидел я этот чепец, сил нет.
      Как-то раз собрался я по делам в Антверпен. Я уже давно обратил внимание, что жены проявляют чрезвычайную заботу и нежность при известии об отъезде мужей. Моя супруга тоже была со мной очень ласкова и даже предложила проводить пешком, так как по песчаному берегу Флиссингена в карете не проехать. Отговаривал я ее — бесполезно. А мне то ли внутренний голос, то ли белый голубь шептали: не бери ее, пусть лучше дома останется. Никакие доводы не помогли, жена на своем настояла. И снова напялила проклятый красный чепец. В ответ на мои протесты только смеялась:
      — Дурачок! Ну к кому здесь ревновать, здесь, в песчаных дюнах. К чайкам? К зверькам в норе?
      Знает ли кто-нибудь из вас, господа, побережье Флиссингена? Если нет, стоит сказать несколько слов. Это обширная, богом забытая песчаная пустошь, где глубокие рытвины перемежаются холмами, поросшими рыжеватым кустарником, дроком, вереском; растительность, однако, не слишком высокая — вполне различимы рога пасущихся коров. Пастухи здесь передвигаются на ходулях. Эта пустошь отделяется от широкой полосы зыбучих песков длинной дамбой на забивных сваях. Гиблое место. Зыбучие пески! Здесь вода и земля соединились с одной целью: убивать все, что в них попадет. Благодатные по сути своей элементы в данном сочетании несут только смерть. Поверхность видится сухой и даже волнистой, словно море в легком ветре. Но этот морской песок обманчив. Сверху высушен ветром, чуть глубже — сырость, вода. Никакая трава здесь не растет. Горе тварям бескрылым, угодившим в хищную трясину, будь то человек или зверь. Песок моментально проваливается под ногами, и считай — пропал. Вытаскиваешь одну ногу, другая увязает еще глубже. Поначалу опасность кажется не так уж велика, и верится в возможность спасения. Но жадный и бездонный песок всасывает ноги, грудь, голову, заглатывает человека, словно змея голубя. Песок доходит до пояса, и тут отчаянье берет душу: ясно, что освободиться нельзя, каждое движение лишь приближает конец. Топь захватывает шею и подбородок, песок забивается в рот. Кричать бесполезно — все равно никто на помощь не придет. Услышав крики, убегают, ибо спасителю уготована участь жертвы. Песок смыкается над головой, лишь воронка обозначает могилу, да и то первый же порыв ветра сглаживает последний знак живого присутствия.
      Мы об руку с супругой прогуливались по дамбе: справа холмистая пустошь, слева зыбучие пески.
      — О, дорогая, — обратился я к ней, — в каком ликовании мы бы жили, если б не глупые препятствия. Мой путь к счастью прегражден красным чепцом. Не надевай его, любовь моя.
      Она улыбнулась:
      — Наши мнения очень схожи, но чепец освобождает мне путь к счастью.
      — Надевай, бога ради, хоть три бархатных чепца сразу, но не в мое отсутствие.
      — Я его и в руки не беру, когда тебя нет.
      — Клянешься?
      — Что значит «клянешься»? Может и попадается чепец на глаза. Что ж, ради такого пустяка клятвы раздавать?
      — Тебе дороже я или чепец?
      — Ты так его ненавидишь, что ненависть на меня переносишь!
      — У меня есть основания не любить эту вещицу, но я вовсе не хочу с тобой ссориться. Обещай не надевать чепец!
      — Какие глупости! Зачем это мне обещать?
      — Сейчас объясню. Читай эту писанину из Нимвегена, — я подал ей злополучное письмо.
      Лицо ее стало такого же цвета, как чепец, она затопала ногами, заскрежетала зубами:
      — Буду, буду носить чепец всем на зло! — Скомкала письмо и бросила в зыбучий песок.
      — А я говорю, не будешь! — закричал я, взбешенный, сорвал распроклятый чепец и швырнул вслед за письмом.
      Дальнейшее станет понятней, господа, если описать вам наружность моей благоверной. В Голландии ссоры и драки супругов — обычное дело. Только чаще всего муж является к судье щеголять синяками. Здесь жены колотят мужей. Моя очень годилась для занятий такого рода. Выше меня на полголовы, плечи широченные, мощная грудь. Ей ничего не стоит держать ребенка на вытянутой руке. Обладательница таких ручек, понятно, не станет медлить с ответом на оскорбление. И с головы подобной женщиы я посмел сорвать чепец.
      Разъяренным слоном ринулась она и толкнула меня в грудь кулаками: полетел я с высокой дамбы на сторону пустоши в одну из ям, заполненных едким солоноватым раствором: в такой, с позволения сказать, «среде» даже пиявка долго не протянет, а человеку единая капля рот обожжет, вздумай он пробу снять. Почва разъедает пузырями кожу получше крапивы. Я врезался головой в этот раствор по самый подбородок — лишь присутствие духа спасло меня от весьма плачевной кончины. И то сказать, лучший пловец забудет свое искусство, увязнув головой в иле. Кое-как выбрался я из ямы: глаза мучительно болели и не раскрывались, залепленные грязью в соляных кристаллах; уж не помню, сколько минут отплевывал мерзкую жижу, забившую рот и нос, а в ушах звенело так, что вообще ничего не слышал. С трудом поднялся, отчаянно растирая глаза Кулаками, кожа горела, словно залепленная жгучим пластырем. Постепенно принялся соображать, что вокруг происходит. Жены нигде не видать. Куда она подевалась? Кричать не мог, позвать ее не мог — все хрипел и откашливался. Чтобы влезть на дамбу, необходимо было обойти скользкие рытвины и ямы — нечего и думать вскарабкаться по высоченным столбам. Прошло какое-то время, прежде чем я добрался до дамбы. На дорожке никого нет. Повернул я голову в сторону зыбучих песков и остолбенел: дурная баба кинулась доставать свой драгоценный чепец, достала-таки, увенчала главу свою и… теперь на поверхности песка виднелись только голова и протянутые руки.
      Жуть да и только! Глаза уставились на меня с чудовищным укором, судорожно растопыренные пальцы искали опору в пустоте, широко раскрытые губы молчали — заживо погребенная, она еще жила. Нимало не раздумывая, я бросился к ней на помощь. Заметив это, она резко стукнула ладонями по песку — плечи ее приподнялись, но руки увязли окончательно. Она, возможно, не желала никакой помощи от меня.
      Я и без того ничего не смог сделать: пробежав сколько-то шагов, почувствовал, что земля уходит из-под ног. Теперь уже мне грозила немедленная гибель. То ли разумом, то ли инстинктом я принял единственно верное решение и бросился плашмя, лицом вниз, дабы равномерно распределить на поверхности тяжесть тела: если б я, растерявшись, остался стоять, песок быстрехонько бы меня засосал. Осторожно высвободив руку, потом ногу, я пополз обратно. Не помню, сколько продолжалось кропотливое это отступление. Пока я таким способом пятился к дамбе, несчастная женщина на глазах у меня исчезла в трясине — шея, подбородок, губы. Взгляд ее сверлил меня раскаленно, неотступно, а затем похолодел, остекленел. И пока губы ее были раскрыты, в ушах моих гневным гулом морского прибоя раздавалось: будь проклят, будь проклят!
      Когда я в конце концов взобрался на дамбу и, потный, дрожащий от напряжения и ужаса, посмотрел вниз, то увидел лишь красный чепец. Ветер встрепенулся, подхватил его и погнал в направлении ко мне. Я бросился от него в сторону и побежал, словно одержимый, по бездорожью, по сыпучим холмам, прямиком через осиновую рощу в белой листве, через сухостой; я бежал по обманчивым лужайкам — сверху зеленая трава, в траве лужи и топь, где живут лягушки и гнездятся морские птицы, где скрываются выдры и сурки. В голове гудело: «убийца!». «Убийца», — хрипели жабы, «убийца», — кричали птицы. Трухлявые деревья грозились схватить корявыми ветками, колючий куст ежевики вцепился в ногу: «держи, я поймал убийцу!»
      Мертвое и живое соединилось в общем обвинении. А я бежал, бежал, пока какие-то стены не преградили путь; я очутился в заброшенном торфянике. Дальше дороги не было. Казалось, возмущенная природа полонила меня. И я рухнул от усталости.
      Старые торфяные разработки поросли свежим мхом, я растянулся на этом ковре. Немного успокоившись, принялся наводить порядок в расстроенных своих мозгах.
      Надо оправдаться. Перед лягушками, птицами, ящерицами, перед жалкими деревьями, что там и сям вытягивали длинные кривые сучья, словно предлагая: «Решайся, выбирай! Выбирай самый прочный и красивый».
      Я защищался. Разве я убийца? Я жену и пальцем не тронул. Напротив, она столкнула меня с дамбы и я чудом спасся. И сама пошла на верную гибель. Вольно прыгать за чепцом в зыбучие пески! Сама смерть накликала.
      «Но зачем ты бросил чепец на песок?» — вопросили птицы, жабы и ящерицы.
      А разве я не имел оснований? Разве каждый раз, когда чепец надевался, мое достоинство супруга не терпело чувствительного удара? Разве она не выставила меня на посмешище? Должно, что ли, почитать за счастье, когда из тебя делают паяца, шута, козла отпущения? Я, в сущности, защитник чести и добродетели. Когда она пустилась в погоню за чепцом, то решила убить и себя, и свою честь, и свою добродетель. Трижды самоубийца, во всем виновная!
      — Ха-ха, — смеялись птицы и звери. — Ха-ха, — смеялся ветер в диких травах.
      И никто в целом свете не вступился за меня.
      Все четыре животворные стихии ополчились против, все мертвое и живое восстало противу меня. Каждый человек в этом мире — от мала до велика, красивый и безобразный, белый, черный, желтого или оливкового цвета, — каждый, увидев меня, скажет не раздумывая: его надо травить и преследовать. Города, большие дома, хижины, весь род человеческий — все против меня. При виде любого обиталища надо бежать, бежать!
      Но ведь я не убийца!
      Что толку? Кто мне поверит? Мою жену нигде не отыщут. Последний раз ее видели со мной на прогулке. А найдут чепец возле дамбы — вот вам лучшее неопровержимое доказательство моей вины. Но это не так! Я не убийца. Неужели нас никто не видел? Неужели некому засвидетельствовать в мою пользу?
      Взмах крыла, легкое прикосновение к щеке. Это ты, благой мой спутник, белый голубь! Ты подтверждаешь, что я не убийца.
      Я взглянул на плечо. Увы! Там сидел не белый голубь, а черная птица. Скорее всего, ворон. И он сказал: ты преступник, убийца!
      И с тех пор сидит ворон на моем плече. И сейчас сидит. Разве не видите, милостивые господа?
      (— Наконец-то! Признание по всей форме, не допускающее никаких фарисейских уловок, — торжественно возвестил советник и окунул перо в чернильницу, дабы подписать протокол. — Лазеек нет. Ты сам предал себя палачу и расстрелом не отделаешься, «Uxoricidium — убийство законной жены. Четвертование с предварительным отсечением правой руки».
      — Постойте, есть серьезное возражение, — прервал князь. — Женоубийство implicite констатируется, не отрицается, более того, benevole признается. Имеется важный закон, декларированный одним святым королем. Венгерским, но тем не менее святым. Sanctus Ladislaus Rex. Его максима, священная для всего католическо-хрнстианского мира. гласит: уличит муж в неверности жену свою и убьет, ответ за сие держит он перед господом.
      — Да, пагубный лиходей, тебе небось и не снилось, что сам король Ласло вытащит тебя за волосы из limbus. Ergo «fiat piscis». Причислим и это к знаменитым деяниям святого Ласло.)

Часть одиннадцатая
ВО ВЛАСТИ ДЬЯВОЛА

Рыцари козла

      Настала ночь. Местность, в которой я очутился, пользовалась дурной славой: сборный пункт ведьм и злых духов. Когда тьма сгустилась, принялись блуждающие огоньки на болотных кочках танцевать нечто вроде менуэта. Темнота зловеще зашумела, засвистела; слеталась стая ведьм препротивной наружности — с волосней на подбородке, с бородавками на носу. Они принеслись на конях, если так можно назвать белесых призраков. Каждая ведьма привязала своего скакуна к сухой ветке, и болтались в воздухе расплывчатые мужские силуэты, стуча пятками. А ведьмы держали совет: сообщали друг другу о мрачных своих подвигах за день.
      Первая похвасталась:
      — Одну влюбленную дуру я с помощью красного чепца заманила в зыбучие пески. Жаль, муженьку ее удалось удрать.
      Тогда набросились на нее другие ведьмы и принялись колотить плетками-семихвостками: зачем, дескать, ее мужа упустила!
      — Оставьте меня, — возопила бедная жертва, — он еще свое получит.
      Я от ужаса всем телом прижался к земле. Заговорили ведьмы о перспективах грядущего дня. Надобно большой торговый караван, следующий из Герцогенбуша в Антверпен, отдать на разграбление «рыцарям козла».
      Мне часто доводилось слышать об этих таинственных и беспощадных злодеях, закадычных друзьях дьявола, которые считались пострашней гайдамаков. Правда, ничего определенного о них не знали, ибо после нападений рыцарей козла даже грудных детей в живых не оставалось, и банда исчезала неведомо куда. И поскольку сыщики никогда не могли отыскать ни следов, ни концов, жители предпочитали думать, что все истории о разбоях этих рыцарей — досужий вымысел.
      Потолковали ведьмы, посовещались, и вдруг самая безобразная огляделась, повела носом, поморщилась:
      — Запах какой-то непонятный.
      — Человек поблизости, — встревожилась другая.
      — Эх, может, тот красавчик, которого я упустила в зыбучих песках, — вздохнула третья. — Попадись он мне только!
      Я уткнулся в папоротник и мох со всей предосторожностью, но тут черная птица на моем плече забила крыльями, словно подавая знак.
      — Там кто-то есть, — закричали ведьмы. — Сейчас мы его пощекочем!
      Поняв, что дело плохо, я собрался с силами, стряхнул с себя наваждение и воскликнул:
      — Коль бог за нас, кто против нас?
      При этих словах черная птица ударила меня крылом; аж в ухе зазвенело, но зато ведьмы мигом разлетелись, и когда я рискнул высунуть голову из зарослей, то увидел, как ветер гонит блуждающие огоньки вперед, будто группу солдат с факелами. Месяц на исходе довольно яркий — судя по всему, время за полночь. Я искал в лунном свете какую-нибудь дорогу в селенье, ибо твердо решил сделать доброе дело. Необходимо предупредить караван из Герцогенбуша о грозящей опасности. Конечно, в моем положении более чем неразумно попадаться кому-либо на глаза, но мне придавала смелости надежда принести людям немалую пользу.
      Ночное странствие в пустынных этих местах смущало меня, поелику здесь встречались волки, а я имел при себе только большой нож у пояса. К счастью, по дороге попался мне тис — прямой и стройный. Дерево сие, как известно, прочно и твердо, словно железо. Срезал деревце и смастерил дубинку локтя в полтора — теперь не страшны все голодные волки пустоши.
      На рассвете сам я ощутил зверский голод и, выйдя на проездную дорогу, стал искать харчевню. Увидев дымок, завернул в дом и спросил сыра и хлеба — у меня было немного денег. Хозяин варил в котле мясную похлебку с капустой и в ответ на жадные мои взгляды заметил, что еда готовится для каравана, который следует из Герцогенбуша в Антверпен.
      Значит, отнюдь не во сне слышал я ведьмовские пересуды, лежа в торфянике.
      Долго ждать не пришлось: раздался шум, гомон, топот на деревенской улице; приближались купцы, разносчики, торговцы коврами, ткачи, ювелиры — все спешили на ярмарку в Антверпен. Караван сопровождали солдаты в желтых и красных доломанах с мушкетами и алебардами и несколько драгун в кирасах из буйволовой кожи. И сами купцы предусмотрительно запаслись пистолетами и ружьями.
      Загалдела в харчевне веселая компания. Внушительный толстяк — торговец пряжей и предводитель каравана — велел хозяину тащить на стол все припасы, а сам достал из мешка аппетитный окорок. Хотя он каждому радушно предлагал угоститься, львиную долю ветчины обработал сам. Наконец взгляд его упал случайно на меня, и он великодушно протянул косточку.
      — Благодарю. Отплачу вам добром за предложенную кость. Не выступайте сегодня на Антверпен или уж пошлите вперед хорошо вооруженный отряд, а второй оставьте в арьергарде. На вас собираются напасть рыцари козла, и, боюсь, ожидает вас участь этого окорока. — И я поведал собранию подслушанный разговор.
      Но прямо-таки проклятье висело надо мной. Не удалось преуспеть в благородном порыве. Никто мне не верил, все смеялись и полагали, что я либо выдумал историю о ведьмах, либо рассказал дурацкий сон. Хозяин хотел выставить меня за дверь, чтоб я не навлекал дурной славы на окрестности харчевни — никто, мол, здесь и не слыхивал о рыцарях козла, разве где в Брабанте или в Хайбании, да и живут они под землей, вроде кротов. Нашел чем пугать! Сопровождавшие караван солдаты лихо поплевывали в ладонь: только попадись им рыцарь козла, живым ему не уйти. Под конец я и сам засомневался и решил двинуться вместе с караваном в Антверпен.
      Далеко за полдень мы достигли можжевеловых зарослей, куда сворачивает дорога из Герцогенбуша. И тут со всех сторон напали на нас ужасающего вида разбойники: каждый в черной маске, в куртке из черной плотной кожи с красными обшлагами, с черным петушиным пером на шляпе. Сначала дали общий залп и, уложив половину компании, ринулись с палашами и тесаками на остальных, учинив беспощадную резню.
      Толстый торговец пряжей свалился с лошади, еще не дождавшись своей пули; следовало бы подойти и, усмехаясь, заявить: «Ну, менеер, что скажете? Кто был прав?» Однако мне не мешало позаботиться о своей шкуре. С одной стороны густой хвойный лес, с другой — усеянное кочками болото. Путь в лес преграждали рыцари козла, оставалось удирать в болото, и тут мне вполне пригодилась тисовая дубинка. Лихо, быстрей приличного скакуна, я перепрыгивал с кочки на кочку.
      — Пускай бежит, — крикнул вожак, я узнал его по красному страусовому перу. — Далеко не уйдет. Догоним.
      Я скоро убедился в его правоте. Пробежав метров пятьсот, взлетел я на каменный островок. Ни туда, ни сюда, тупик! Здесь брали гравий для мощения дороги. С этого каменистого холма к дороге шла только узенькая тропа; вокруг все изрыто, островок практически окружен проступившей грунтовой водой — перейти вброд, переплыть невозможно: дно заросло массой длинных, змеистых водорослей и прочих водяных растений. Бежать было некуда. Оставалось наблюдать, как рыцари козла истребляли караван до последнего человека. Удирающих настигали и убивали быстро, со знанием дела. Тех, кто пытался скрыться в болоте, попросту топили. И я, бессильный помочь, смотрел на это с островка.
      Когда бойня закончилась, настал мой черед. Огляделся я, размышляя о защите. Оружия у меня никакого. Дьявольская шайка двинулась на меня, копыта лошадей ступили на щебневую тропинку: маски придавали хохочущим разбойникам особенно зловещий вид. При полной безвыходности положения завладела мною отчаянная веселость. Ладно, ребята! Пошутим напоследок. Снял пояс и приспособил под пращу, благо камней сколько угодно. Началась борьба Давида с Голиафом.
      Чертовы рыцари быстро заметили, что имеют дело с умелым артиллеристом. Плотно ложились мои снаряды на головы лошадей и на их собственные черепа. То один, то другой падал с седла, а лошади разбегались. Некоторым здорово досталось и по лбам, и по ребрам, тут и остальные сообразили — шутка получалась отнюдь не такая веселая, как им сначала казалось.
      Правда, у них было огнестрельное оружие, вот они и решили кончить со мной легко и скоро.
      Один слез с лошади, воткнул в землю рогатину, установил мушкет, поднес фитиль к полке и закричал:
      — Вылезай, парень! Сдавайся или пристрелю!
      — Поглядим, кто кого, — я замахнулся пращой. — Сначала ты, потом я.
      — Бросай ты первый.
      — Уж нет, господин рыцарь. Вы зачинщик, первый выстрел за вами. Таков рыцарский закон.
      Разбойник выстрелил и промахнулся. Угодил мой камень ему в подбородок — не знаю, во сколько зубов ему обошлась затея. Попытал счастья второй, третий — все напрасно. Из долгого артиллерийского опыта я отлично знал: когда в тебя целятся, должно прежде всего смотреть, одна будет вспышка или две. Если две, значит прицел плохой, промах, стой спокойно, не надо только головой вертеть. Увидишь одну вспышку, следовательно, ствол и полка на одной прямой — необходимо отпрыгнуть.
      Свистели вокруг меня посланцы смерти. Но пока стрелки готовили мушкет, успевал я метнуть пять-шесть камней и редко промахивался. Моя праща не уступала в дальности их огнестрельной дубинке.
      Я между тем бога молил, чтобы какая-нибудь пуля сняла черную птицу с моего плеча. Но птица попалась хитроумная: когда пелись мне в уши свинцовые приветы, она мгновенно взлетала.
      Минуты уходили. Рыцари козла убедились — справиться со мной не так-то легко. Трудно идти друг за другом по узкой тропе, трудно верхом преодолеть глубокую, по шею коня, воду. А я решил сопротивляться, покуда камней хватит.
      — Стойте! — крикнул обладатель красного пера. — Так мы его не убьем. Да он просто находка для нас. Хватит, я сам с ним поговорю. — Он сошел с лошади, сложил оружие, даже кинжал бросил, и направился ко мне: — Не бойся. Ты парень что надо и нам подходишь. Мы убиваем только трусов. Безоглядных храбрецов берем в наш отряд. Будь нашим другом, не пожалеешь. Руку, приятель!
      Посудите, ну каков мой выбор? Бесприютный, изгнанный из общества, я не представлял, куда бежать, что делать? Лучше уж подобная компания, чем опасное, нестерпимое одиночество. И еще месть меня подхлестнула. Я хотел посчитаться с теми, кто лишил меня имущества, дома, жены, наградил титулом рогоносца, потащил в суд ради нелепого сна, с теми, кто меня высмеял, смешал с грязью. Надо показать им, что я не распоследнее ничтожество!
      — Кто ты? — я посмотрел на красное страусовое перо. — Часом не сатана? Тогда руки не подам.
      — Говорю, не бойся. Я «инициатор», предводитель рыцарей козла. Пойдешь к нам — сделаю капралом. А потом видно будет, может и сам инициатором станешь.
      — Очень признателен, но хочу служить рядовым. Я слышал, если кто вступает в орден «рыцарей козла», тело свое закладывает. Но ваши офицеры обязаны и душу заложить. На такую сделку я не согласен.
      — Ну и глупец, — пробормотал инициатор. — Ладно, тело закладывай.
      Он схватил мою руку, стиснул — кровь брызнула из-под ногтей. Оной рукой треснул я его по плечу: «Сервус, камрад!» От такого удара инициатор присел. Итак, договор заключен. Одного из рыцарей убили в драке. Его одежду и оружие отдали мне, равно и коня. Нацепил я черную маску ч, так сказать, ушел из этого мира. Человека нет, имени нет. Остался некий «рыцарь козла», изгой, враг общества. Что делал, на какие подвиги шел — трудно сказать. Маска молчит. Рыцари козла действовали в Нидерландах, Вюртемберге, Рейнской области, Эльзасе, Лотарингии. Участвовал ли я в нападениях и резне? Сам не знаю. Маска молчит. Мы — рыцари ночи. Где мы блуждали, куда нас вели, куда приказывали идти — кто может ответить? Не я, во всяком случае. Грабили церкви? Украли «золотой престол»? Испепеляли города, уничтожали караваны, разрушали монастыри? Вторгались по ночам в дворянские замки? Дерзостно похищали золото и серебро из рудников? Нападали из засады на княжеский кортеж? Чеканили фальшивую монету в потайных пещерах? Участвовал ли я во всех этих делах или только в некоторых, или вообще не участвовал? Был ли я тем рыцарем козла, что втолкнул богатого еврея в горящий дом, или другим — который вытащил плачущего ребенка из огня и отдал матери? Может быть, именно я подвел пороховую мину и взорвал монастырь кармелиток? Или, напротив, я заблаговременно предупредил монахинь? Кто знает? Маска молчит.
      (— Ну, если ты ничего не знаешь и маска молчит, придется данный пункт из индекса вычеркнуть, — князь пожал плечами и повернулся к советнику. — Не своей волей он связался с рыцарями козла, а загнанный смертельной опасностью. Творил он зло или добро — неизвестно.
      — Еще бы, конечно, разумеется, — согласился советник. — Все ослепительно ясно, одно лишь сомнительно: вешать ли достойного христианина или разбойника святым возгласить.
      Его высочество не заметил иронии, а может быть, сделал вид, что не заметил.)

Шабаш ведьм

      Когда я вступил в орден «рыцарей козла», меня не спросили, как зовут. Я получил имя вместе с маской. Новые соратники не очень-то рылись в святцах — каждый носил имя какого-либо демона. Общество украшали: Велиал, Семиазас, Люцифер, Мефистофель и разные другие представители дьявольской иерархии: Вельзевул, Левиафан, Азазель, Дромо, Кофциер, Асмодей, Флибертигибет и т. д. Инициатора звали Астарот, мне дали имя Бельфегор. Одновременно выбрал я себе и кровного брата по прозвищу Бегерик.
      Кровное братство свершалось так: двое надрезали ножом руки и сосали друг у друга кровь из раны. Это так называемое братство первой степени. При вступлении во вторую степень один брат выжигал имя другого на своей руке. Но сей обряд свершался только на шабаше торжественно и пышно.
      Братство по крови давало особенные привилегии. Один принадлежал другому телом и душой. Все мое — твое. Если один брат в чем-то нуждался, другой отдавал. Нет в наличии — доставай где хочешь. Куда один зовет, туда другой идет; когда один изъявлял желание поменяться телом с другим — точка. Один вселялся в тело другого до ближайшего обмена.
      (— Да это просто невозможно! — воскликнул князь.
      — Почему? Очень даже возможно, — отозвался советник. — Иоганнес Магнус свидетельствует реальность подобных случаев.
      — Хотелось бы посмотреть, — фыркнул князь, — хотелось бы посмотреть наше с вами кровное братство. Моя бренная оболочка, господин советник, раза в три поболе вашей. Но мне-то как, черт возьми, влезть в ваш футляр?
      Обвиняемый пояснил: меняются не оболочками, а всей плотью целиком, как есть.)
      Вследствие такого обмена происходят самые неожиданные quiproques. Решив, к примеру, жениться, мой брат по крови полномочен заявить: ладно, пойду домой с твоей невестой. Но зато если меня ведут на виселицу, я вправе сказать: бери и вторую невесту — дочь канатных дел мастера.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15