Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Черные алмазы

ModernLib.Net / Йокаи Мор / Черные алмазы - Чтение (стр. 7)
Автор: Йокаи Мор
Жанр:

 

 


Из-за отсутствия в доме мужчин оборонительную систему все время совершенствовали на случай насильственных вторжений. Эту систему дополнял механизм в спальне графини, который движением ноги в одну минуту превращал пол у ее двери в венецианский мост вздохов, и отчаянный посетитель проваливался в темное подземелье, не имевшее выхода. А из алькова прямо на пожарную каланчу был проведен электротелеграф, от слабого нажатия пальца тотчас начинал звонить колокол, и в случае опасности мужчины, жившие на хуторах и в охотничьих домиках, могли тотчас же поспешить на помощь.
      В комнате Эмеренции тоже был такой электрический звонок, и отворявшийся на двери щиток (tourniquet {турникет (фр.)}) тем или иным знаком указывал, кого зовут.
      Чашка означала, что надо войти горничной.
 

Книга призывала компаньонку.

 
      Итак, Эмеренция сначала послала горничную. Затем раздался новый звонок, появилась книга, и тогда к графине вошла компаньонка. Через некоторое время она вернулась и распахнула дверь перед священником, шепнув ему:
      – Ночью у графини были видения. Она многое хочет вам рассказать.
      Последуем за преподобным отцом во внутренние покои графини. Присутствовать при исповеди дамы?! Не надо пугаться этой мысли! Тот, кто отважился обойти со мной призрачный мир эпохи мамонтов, осмелится последовать и в неизведанные края, заранее убежденный, что если я изредка и буду показывать привидения, то это будут дрессированные привидения, и я пощажу нервы своих читателей, когда поведу их в загадочные сферы. В конце концов нам надо все узнать!
      Словом, тщательно прикрыв за собой дверь, священник подошел к графине и пожал ей руку. Графиня сидела в большом кресле и выглядела очень утомленной. Жестом она предложила священнику сесть в стоящее напротив кресло.
      – Вы опять их видели? – спросил священник.
      – Опять,- шепотом ответила графиня.- Началось так же, как в прошлые разы. Когда часы на башне замка пробили полночь, снизу, из глубины, как будто со дна гробниц, зазвучал «De profundis»{«Из бездны» (лат.). Начальные строки латинского текста псалма}. Жуткое, кошмарное песнопение. Слышался голос священника, ведущего службу, антифон, хор. А потом все прервал хохот, разгульные выкрики, женский визг, звон бокалов, дикий рев какой-то пародийной песенки. Затем снова зазвучал тихий, благоговейный хорал. Так и шло вперемежку. Я ущипнула себя за руку: уж не сплю ли я? Вот след от щипка: я не спала. Я встала. Мне хотелось убедиться, что я бодрствую. Я взяла карандаш и нотную бумагу. И когда каденция или аккорд этого жуткого песнопения ясно доносились до меня, записывала их на бумагу. Вот, пожалуйста. Вы ведь разбираетесь в нотных знаках.
      Священник пробежал глазами записанные графиней ужасные звуки и тотчас узнал их. Это была «Нут, дикая чечевица! Черноглазая молодица!».
      Разумеется, такая песня, доносящаяся после полуночи со дна склепа, звучит довольно жутко.
      – А вы, графиня, раньше никогда не слышали, как поют эту песню крестьяне в поле?
      Графиня с видом оскорбленного достоинства ответила:
      – Разве я бываю в таких местах, где распевают крестьяне?
      Затем она продолжила свой рассказ:
      – Вот ясное свидетельство того, что я бодрствовала. Я больше не смогла уснуть. Меня неудержимо тянуло спуститься туда, откуда доносились голоса. Я оделась. Точно помню, что надела платье qros de Naples {шелковая ткань, изготовленная в Неаполе фр.)} травяного цвета с кашемировой каймой, расшитой пальмами. Я никого не взяла с собой – все в доме спали. В сердце моем пробудилась невиданная храбрость, я одна спустилась по лестнице к фамильному склепу. Как только я подошла к двери, обе створки ее распахнулись передо мной, и я снова очутилась в том обществе, в котором столь часто бывала,- в кругу усопших членов моей семьи. Все могильные камни были сдвинуты с места, все ниши – пусты. А обитатели их сидели за длинным столом, что стоит в середине склепа. В тех же костюмах, в каких они изображены на картинах в золотых рамах, висящих в гербовом зале, и одежда каждого говорила о его занятиях в земной жизни. Мой дядя-архиепископ в полном облачении служил перед алтарем склепа. Прадед-канцлер сидел во главе стола и прикладывал государственную печать к большим документам на пергаменте. Другой дядя, маршал, в латах и парике, отдавал приказания, прижав к бедру маршальский жезл. Прабабка, придворная дама Катарина, когда-то известная покорительница сердец, и теперь без устали стреляла глазами – на ее совершенно неподвижном лице только и жили эти сверкающие, чарующие очи. А тетка Клементина, настоятельница монастыря урсулинок, тянула с дядей псалмы, и им временами подпевал хор из вышеназванных особ.
      – А хохот? Женский визг? Бесстыдные песни? – спросил духовник.
      – Скажу и об этом. За нижним концом стола сидели и другие мои покойные родственники. Умершая совсем молодой праплемянница Кларисс, которая дотанцевалась до смерти, племянник, бывший знаменитым флейтистом, дядя Отто, страстью которого были азартные игры – он и теперь гремел игральными костями в жестяном кубке и бранился, когда выпадала пустышка. Дальше сидела моя внучатая праплемянница – она умерла в ночь перед свадьбой. У нее и сейчас был венец на голове. И наконец, по другую сторону стола сидел еще один дядя – Ласло, чья рама от портрета в нашем гербовом зале пустует; он был изгнан из лона семьи еще в начале восемнадцатого века.
      – Но как же вы тогда, графиня, узнали его? – Этим вопросом духовник думал приостановить поток видений.
      – Сейчас расскажу,- невозмутимо ответила Теуделинда.- Мой предок Ласло откололся от семьи, стал бунтовщиком, еретиком, был отлучен от церкви, предан анафеме, против него возбудили уголовное дело. Он был схвачен, приговорен к смерти и обезглавлен. Поэтому вместо головы на плечах у него был череп. А узнала я его потому, что мой предок Ласло первым в стране осмелился курить трубку, вопреки peremptorio {запретительному (лат.)} указу короля. За это во время исполнения приговора его сначала подвергли наказанию, предусмотренному за курение, проткнув мундштуком трубки нос. И теперь, сидя вместе с другими, он снова сжимал в зубах свою злосчастную пенковую трубку и так ужасно дымил, что весь склеп был полон табачного дыма.
      Священник был убежден, что все это графине приснилось.
      – Между моими двумя праплемянницами – монахиней и невестой – стоял пустой стул, на него я и села. Невесте хотелось поговорить о моде, она принялась расхваливать мой туалет, пощупала зеленое платье qros de Naples, восхищалась материей. Когда она касалась меня, от ее пальцев исходил ледяной холод. Верхний конец стола был покрыт зеленым сукном, нижний – цветастой шелковой скатертью. На одном конце стола пировали, веселились, смеялись, распевали веселые куплеты, на другом – пели антифонические псалмы, и все это вместе вызывало ужас. На блюдах лежали фазаны, рябчики, головы их не были общипаны, так и красовались в перьях, вино в кубках искрилось гранатовым цветом. Меня тоже принялись потчевать. Но ни у еды, ни у напитков не было никакого вкуса. Вдруг моя праплемянница-невеста протянула мне дужку от грудки фазана по шутливому обычаю девушек: «Давай, милая, сломаем, чтоб узнать, кто из нас раньше выйдет замуж?» Я взяла косточку за другой конец, и она сразу сломалась. Мне достался кончик подлиннее. Невеста-праплемянница расхохоталась: «Теуделинда выйдет замуж раньше». А я так покраснела! Не правда ли, духам предков не пристали такие фривольные шутки?
      Преподобный отец нашел, что усопшие, разумеется, могли бы найти себе на том свете другие развлечения, вместо того чтобы заставлять своих живых незамужних родственниц переламывать дужки призрачных фазанов.
      – Но что меня больше всего возмутило, так это поведение дяди Ласло. Он все время кричал, хохотал, горланил пошлые песни, бранился, издевался над святыми, папой, святынями, острил, его сальные анекдоты заставляли дам краснеть, и еще он пускал в меня дым из ноздрей. Я встряхивала фалды своего зеленого шелкового платья, чтобы к нему не пристал дым, но чувствовала, как все платье им пропитывается. Потом Ласло обвинил меня в том, что я спрятала в карман зеленого платья в качестве реликвии сломанную косточку, предвещавшую свадьбу. Я чуть не сгорела со стыда, так как он сказал правду. Но я отрицала, говорила, что это неправда. Он принялся клясться так, что даже своды задрожали, и бить по столу костлявыми кулаками. Родичи заткнули ему рот, но тогда заговорили его пустые глазницы, он был неукротим. Бранил и святых, и императоров! Тогда мой прадядя-архиепископ, проклиная его, поднял руку, прадед-канцлер поставил печать на приговор, а мой предок-маршал вытащил длинный палаш и, не поднимаясь с места, сбил с плеч Ласло череп. Череп подкатился к моим ногам, все еще держа в зубах трубку и не переставая пускать в меня дым. И тогда я убежала.
      Священник понял, что речь идет о приступе истерии. Странно только было, что тот же самый сон графиня видела уже много раз, и начинался он всегда одинаково.
      – И даже когда я сняла с себя зеленое платье, я продолжала ощущать горький запах дыма, которым оно пропиталось.
      – А где ваше зеленое платье? Если мне будет позволено этим поинтересоваться.
      Графиня чуть смущенно призналась:
      – Не знаю. За моим гардеробом следит Эмеренция.
      – Но вы разрешите мне задать вопрос, графиня? Где вы снимали платье, здесь?
      – Ну, уж этого я сказать не могу. Эмеренция потом сюда заходила, может быть, она знает.
      – Разрешите, графиня, позвать барышню?
      – Сейчас она придет.- Графиня дважды нажала электрический звонок, и в комнату вошла компаньонка.
      – Эмеренция! – обратилась к ней графиня.- Вы помните мое зеленое платье с каймой, расшитой пальмами?
      – Да. Такое широкое, японского покроя, вы, графиня, обычно подпоясываете его шелковым шнуром с кистями.
      – Да, это самое,- сказала графиня.- А где оно сейчас?
      – В гардеробе, я сама его повесила и в рукава положила пачули, чтобы моль не съела кашемировую кайму.
      – Когда вы его туда повесили?
      – Прошлым летом.
      Священник заулыбался. Теперь графиня убедится, что все ее видения просто сон.
      – И с тех пор я не надевала это платье?
      – Ни разу! Вы, графиня, не носите его в такую пору, открытые рукава кимоно только для лета, когда очень жарко.
      – Не может быть!
      – Но ведь в этом легко убедиться, графиня,- сказал священник,- если вы сами заглянете в гардероб. У кого ключ?
      – У Эмеренции.
      – Вы прикажете, графиня? – спросила толстая барышня.
      – Да, я хочу посмотреть,- сказала графиня, поднялась с места и сделала знак духовнику, чтобы он следовал за ней.
      Эмеренция, слегка надувшись, гремя связкой ключей, вихляющей походкой направилась в соседнюю комнату, отперла один из стоящих друг подле друга больших, старинных, с вычурной резьбой шкафов, распахнула створки.
      Там висели по меньшей мере пятьдесят шелковых юбок. Графиня никогда не разрешала чужим рукам прикасаться к своим туалетам. Кощунственные людские руки осквернили бы их.
      Хорошо разбираясь в множестве развешанных экспонатов этого музея одежды, Эмеренция вытащила откуда-то из глубины подол зеленого платья, отороченного расшитой пальмами кашемировой каймой, которое и было предметом поисков.
      – Вот оно!
      Священник торжествовал. Но графиня, чьи крайне чувствительные нервы были восприимчивее, чем у прочих толстокожих людей, вдруг побледнела и задрожала.
      – Снимите оттуда платье.
      Эмеренция с явным недовольством сдернула с вешалки платье, не в силах понять, какое дело исповеднику до японского покроя.
      Графиня выхватила платье из ее рук и, отвернув голову в сторону, протянула его священнику.
      – Понюхайте!
      Священник был ошеломлен. Шелковое платье действительно так пропахло махоркой, словно его владелица полночи провела в картежном клубе. Графиня почувствовала это еще издали.
      – Разве это не запах табачного дыма?
      – Да, несомненно.
      Теперь графиня вспомнила еще кое о чем. Она сунула руку в карман шелкового платья и вынула оттуда половинку фазаньей дужки.
      – А это?
      И тут графиня потеряла сознание и рухнула в кресло. Барышня Эмеренция громко взвизгнула и упала в обморок на другое кресло. А его преподобие так растерялся, что, желая позвать челядь, открыл подряд дверцы трех гардеробов, пока не нашел настоящую, прикрытую ковром дверь, которая вела в соседнюю комнату.
      Здесь было замешано нечто сверхъестественное, какое-то колдовство.
 

Альбом и его обитатели

 
      Преподобный господин Махок не считал, что в тайну пропитанного табачным дымом платья можно проникнуть, сообразуясь с обычными законами природы. Более того, его официальная должность и старомодное воспитание весьма способствовали тому, что бесовские козни он полагал достойными серьезных размышлений.
      Во время обеда он ни словом не обмолвился об этом барышне Эмеренции. Обедали они вдвоем. Графиня осталась в своей комнате и, как обычно после обмороков, ничего не ела, кроме пустого бульона. Поев, она снова позвала к себе святого отца. Графиня возлежала на канапе и казалась очень измученной.
      – Теперь вы убедились, преподобный отец, что мои рассказы вовсе не сон?
      – Да, тут действительно есть нечто необычное.
      – Это добрые духи или злые? – спросила графиня, елейно возведя глаза к своему поднятому указательному пальцу.
      – Узнать это можно только после испытания.
      – Какое испытание вы имеете в виду, преподобный отец?
      – Испытание церковным очищением. Если те, кто ночами оставляет могилы, добрые духи, то сила благоговейной молитвы, изгоняющей злых духов, вернет их в места, где им положено покоиться до дня Страшного суда.
      – А если не вернет? – с тревогой спросила графиня.
      – Значит, эти духи не добрые.
      – То есть проклятые! – нерешительно произнесла графиня.- А как это можно узнать?
      Привычные представления, казалось, боролись в душе преподобного господина Махока со здравым смыслом. На вопрос графини он смело ответил:
      – Ближайшую ночь я проведу в замке.
      – А если вы услышите подземное пение?
      – Тогда я сам спущусь со святой водой в склеп и разгоню призраков.
      Щеки графини разгорелись.
      – Я пойду с вами.
      – Нет, графиня. Со мной пойдете не вы, а ризничий.
      – Ризничий! – вскричала графиня.- Мужчина! В мой замок войдет мужчина?
      – Простите, я ведь тоже мужчина! – возразил священник.- Ризничий такое же духовное лицо, как и я. Он необходимый помощник при всех святых обрядах: несет передо мной фонарь, сосуд с освященной водой, кадило, крест. Он незаменим при всех литургиях.
      С превеликим трудом графиня разрешила ризничему в виде исключения прийти вечером в замок, но находиться только внизу, на первом этаже. Господин священник тоже обещал остаться внизу, в оранжерее, ибо на ночь решетчатую дверь лестницы запирали.
      Как и договорились, вечером его преподобие господин Махок пришел в замок в сопровождении ризничего, мужчины лет сорока, со стрижеными усами и красной физиономией.
      Священник ужинал наверху, графиня на этот раз появилась за столом, но почти ничего не ела. И господин священник жаловался на отсутствие аппетита. Так же, как Эмеренция. Все это вещи немаловажные.
      После ужина графиня тотчас же удалилась в свою опочивальню, а духовник спустился в оранжерею, где тем временем ризничий, сидя за бутылкой вина и жарким, старательно поддерживал огонь в железной печке.
      Из челяди никто не был посвящен в то, что должно произойти. Графиня просила преподобного отца не тревожить невинные девичьи сердца рассказами о происходящих в подземелье оргиях. Девицы ее ни о чем не подозревали. Ни одна из них не слышала о ночных мессах в склепе, графиня никогда при них об этом не упоминала.
      Итак, преподобный отец вместе с ризничим ожидал событий и коротал время за чтением старинной книги. Но оловянно тяжелые веки упорно смыкались в привычный час. Священник боялся, что, если он заснет, ему приснится сон, о котором рассказывала графиня и в который он все еще и верил и не верил.
      Чтение обычно навевало сон на достопочтенного господина священника. Как бы пробуждало в нем охоту ко сну.
      Поэтому он отложил книгу и пустился в разговоры с ризничим.
      О чем ином может говорить в эти полные ожидания часы челядь, как не о привидениях: оборотнях, безголовом монахе, рождественских видениях со стула Люции {по суеверным преданиям, кто в день святой Люции – 13 декабря – начинает готовить «стул Люции» и в ночь под рождество встанет на него в дверях церкви, тот увидит всех ведьм и злых духов, проживающих в данной местности}, настоящем человеке-волке, ведьме Заре Марце, уйме денег, принесенных злым духом «танцующему кузнецу», и тому подобных исторических фактах, часть которых кто-то видел собственными глазами, а о других слыхал от самых верных людей.
      – Глупости, вранье! – отвечал преподобный отец, но кое- что из услышанных от ризничего сказок, «tamenaliquid haeret» {что-то остается (лат)}, ему все же запомнилось.
      Эх, закурить бы трубочку! Но в замке курить не полагается. Хозяйка даже сквозь стены дым чувствует, как дракон – человечий дух.
      Ризничий, видя, что все его правдивые истории называют «враньем», решил больше ничего не говорить. А как только замолчал, сразу уснул, откинув голову на спинку стула и разинув рот. И спал так сладко, что преподобный отец ему позавидовал.
      Но зависть его длилась недолго, ибо добрый человек принялся вовсю храпеть. Он выводил кошмарные рулады, от свиста до посапывания, и преподобный отец временами вынужден был увещевать его не храпеть так непристойно.
      Наконец часы на башне замка пробили полночь. Тогда священник окончательно растолкал ризничего.
      – Проснитесь, я привел вас не для того, чтобы вы тут спали.
      Ризничий тер спросонья глаза, священник вынул табакерку, чтобы нюхнуть табачку и прогнать сон, но вскоре сонливость обоих мужчин как рукой сняло. Не успел смолкнуть дрожащий звон двенадцатого удара башенных часов, как раздались призрачные звуки подземной мессы.
      В полуночной тиши ясно слышался голос священника, заученно монотонно тянувшего благочестивые фразы латинских молитв, потом грянул хор, временами доносились звуки музыки, похожей на органную, только более резкой, словно кто-то дудел в нос, подражая органу.
      От этих искусительных звуков его преподобие господин Махок содрогнулся, по всему телу его побежали мурашки.
      – Ах! Вы слышите? – обратился он к ризничему.
      – Как не слыхать! Где-то идет служба.
      – Здесь, под нами?
      – В склепе.
      – Что же это такое?
      – Бесовская месса.
      – Да восхвалят господа добрые души,- пролепетал его преподобие, три раза осенив себя крестным знамением.
      – Видно, и злые души его восхваляют.
      Доброе мнение ризничего о злых душах быстро было опровергнуто, ибо вслед за самым торжественным антифоном из склепа грянул дьявольский хорал: «Зайди ко мне, моя роза, зайди сюда, я один. Два цыгана играют на скрипке, только я пляшу один». Конец песни слился с адской какофонией звуков, визгливым смехом, гиканьем, женским визгом и мужским гоготом.
      Если его преподобие дрожал уже при благочестивом соло, то, когда вступил богомерзкий хор, он и вовсе чуть не лишился чувств от страха. Руки-ноги у него онемели, на лбу выступил холодный пот.
      – Это дело рук самого сатаны! Именно так говорила ему графиня.
      – Михай! – сказал он, лязгая зубами.- Вы слышите, Михай?
      – Как не слыхать? Разве я глухой? Там, внизу, злые духи шабаш справляют.
      Тут раздался звон колокольчика, шум стих, и голос продолжил мессу.
      – Что делать? – спросил господин Махок.
      – Что делать? Спуститься в склеп и изгнать злых духов.
      – Как? Одним?
      – Почему одним? – хорохорясь, сказал Михай.- Пойдем с именем отца небесного на устах. И потом, нас двое. Будь я священником да будь на мне епитрахиль, а на голове четырехугольный берет, я и один бы спустился туда со святой водой, крикнул: «Apage satanas!» {изыди, сатана (греч.)} – и изгнал все адское отродье.
      Его преподобие устыдился, что у ризничего храбрости и веры, необходимой для борьбы с нечистой силой, оказалось больше, чем у него.
      – Да ведь я бы с радостью пошел, только вот подагра в ноги вступила, колени согнуть не могу.
      – Сраму не оберешься, ежели мы, услыхав, как галдит нечистая сила, спуститься к ней не посмеем.
      – А если меня ноги не держат?
      – Вот что я скажу. Садитесь-ка, преподобный отец, мне на плечи, возьмите в руки святые дары, а я понесу фонарь.
      От этого предложения уклониться было нельзя. Священник вручил душу богу, взял себя в руки и решил сразиться с адскими силами святым оружием веры.
      – А не разбудить ли нам еще кого-нибудь? Весь дом поднять и двинуться крестным ходом на врага!
      – Да ведь в доме одни робкие девицы, им хоть целый замок посули, носа из-под одеяла не высунут, как услышат, что тут привидения бродят. А мужчины сюда войти не могут, потому как все двери на запорах.
      Пришлось господину Махоку отважиться и идти на тяжкую битву с одним помощником.
      – Ну, пошли!
      Михай присел на корточки перед священником и поднял на плечи драгоценный груз.
      – Вы только не уроните меня! – предостерег господин духовник, сидя на нем, как Анхиз на Энее.
      – Не извольте беспокоиться. У меня спина не переломится.
      Михай взял в руки фонарь, подал попу дароносицу и отправился в путь.
      В коридоре было еще холоднее, чем в оранжерее. Маленький тусклый фонарь в руке Михая отбрасывал короткий луч на стены, вдоль которых они проходили и на которых с обеих сторон в больших почерневших рамах появлялись и исчезали старинные портреты витязей в латах: то были героические бондаварские предводители – витязи и младшие военачальники, водившие во времена оны войска против турок, венецианцев и куруцев. Они, казалось, призывали духовных воинов: «Вперед, вперед, там внизу вы найдете нас всех за спинками стульев наших господ!»
      В середине коридора был спуск в подземелье замка. Он закрывался железной дверью. Его преподобие лишь тогда вспомнил, что у двери есть ключ, а его-то он забыл в оранжерее. Пришлось ему скакать верхом на ризничем обратно. У входа в оранжерею Михай рискнул заметить, что некий твердый предмет больно бьет его по ребрам, а вдруг это и есть упомянутый ключ, который преподобный отец положил в карман сутаны? Господин Махок сунул руку в карман и на самом деле обнаружил там ключ. Итак, им пришлось в третий раз пройти сквозь грозный строй портретов древних витязей до сводчатого входа на лестницу.
      Ключ со скрипом повернулся в замке, в нос вошедшим тотчас ударил тяжелый затхлый запах, какой обычно бывает в редко проветриваемых подземельях.
      – Дверь оставим открытой,- сказал священник, подумав о том, не придется ли им возвращаться ускоренным темпом.
      Они начали спускаться по лестнице.
      Господин Махок заметил, что с каждой ступенькой скакун под ним дрожит все сильнее, еще больше, чем он сам: поэтому его преподобие крепче вцепился левой рукой в воротник Михая, а ногами изо всех сил сжал его шею.
      – Аи! Ваше преподобие! Не сжимайте мне шею, я задохнусь.
      У-ух, а это что такое? Над их головами пронесся какой-то черный предмет.
      Летучая мышь! Предвестник призраков!
      – Сейчас дойдем! – подбодрил наездника Михай, и зубы его лязгнули.
      Пока они спускались по винтовой лестнице, шум из-под земли едва доносился, но как только они добрались до подвального коридора, снова грянула ужасная какофония во всем своем адском великолепии.
      Коридор был длинным, одно его крыло шло влево от лестницы к подвалам, другое – в склеп. Прямо напротив лестницы был еще один коридор, ведущий наружу и заканчивавшийся железной решетчатой дверью, к которой вели восемь приступочек и через которую свободно проникал воздух с улицы.
      – Ух ты! Сквозняк чуть не задул наш фонарь! – вскрикнул его преподобие.
      Сквозняк? Хорошо, если бы сквозняком все и ограничилось! Но стоило Михаю сделать три шага по направлению к склепу, как тотчас выяснилось, что их там ожидает.
      В противоположном конце коридора полыхало синеватое пламя, похожее на огни, что в ночь святого Георгия, когда «очищаются деньги», пробиваются из-под земли в тех местах, где зарыты клады.
      А у синеватого пламени, не то стоя, не то сидя, копошился белый карлик, ростом не более трех футов, но с огромной несуразной головой.
      Как только безобразный карлик увидел приближавшихся людей, синеватое пламя высоко взметнулось, осветив бледным мертвенным светом весь коридор; в этом свете карлик вдруг начал медленно расти вверх сначала до шести футов, затем до восьми и наконец до двух саженей. Тень карлика, которая была еще длиннее, вытянулась на мраморном полу; полыхавшее серое пламя заставляло его извиваться, словно черную змею, а сам призрак, подняв голову, бычьим ревом разбудил эхо под сводами подвала.
      Михаю большего и не требовалось. Он повернулся вместе со своим грузом и понесся во всю прыть обратно. В середине коридора была одна-единственная роковая ступенька, ризничий ее не заметил, споткнулся и – хорошо еще язык не прикусил! – растянулся на каменном полу вместе с сидевшим на нем его преподобием. Падая, он разбил фонарь, свет погас, и, оставшись в темноте, оба духовных лица, перегоняя и толкая друг друга, пустились бежать куда глаза глядят. Собственно говоря, глаза их ничего не видели, ибо наступила адская темнота и двигаться они могли лишь на ощупь. Вход на лестницу беглецы не смогли бы найти, обладай они всей мудростью мира, вместо него они попали в коридор с решетчатой дверью, сквозь которую ласково светила луна. К ней они и устремились. И вот они уже стояли перед дверью. Неизвестно как Михай открыл дверь, и они выскочили наружу.
      Подвальная дверь выходила в сад, садовая калитка в поле; мужи, изгонявшие бесов, с огромной скоростью мчались по заросшей репейником стерне через заросли стальника. Ноги у священника уже не болели. Он излечился от подагры, да так, что выдержал соревнование с поджарым ризничим и оказался в постели на три секунды раньше, чем Михай, из которого жена три дня не могла слова вытянуть.
      На следующий день господин Махок с величайшим трепетом отправился в графский замок.
      Он был честным, простым человеком, скорее готов был допустить существование бесов, чем плохих людей, и то, что видел собственными глазами, не подвергал сомнению, не доискивался самых глубин запретных для смертного тайн. Он теперь свято верил, что замок посещают обреченные на вечную муку души, ломающие на ночных пиршествах фазаньи дужки, чтобы узнать, кто раньше выйдет замуж.
      Однако графиню он нашел в необычно хорошем настроении. Она была в радостном возбуждении и весьма любезно приняла посетителя, которого не удивила столь быстрая смена настроения, ибо господин Махок привык, что графиня сегодня мрачна, а завтра чересчур весела.
      – Я провел ночь в замке,- сказал священник, сразу переходя к сути дела.
      – О, спасибо, тысяча благодарностей, преподобный отец.
      Уже само ваше присутствие изгнало из замка призраков. Этой ночью снизу не доносилось никакого шума.
      – Не доносилось никакого шума? – приподнимаясь, ошеломленно спросил духовник.- Вы ничего ночью не слышали, графиня?
      – В доме царила библейская тишина и аркадская безмятежность. И внизу и наверху.
      – А я вот не спал и снов не видел, и, если потребуется, у меня есть доказательства в виде синяков и ссадин на локтях, а кроме того, имеется живой свидетель – ризничий, которого и сейчас еще трясет лихорадка, потому что он никогда и нигде не слыхивал столь богомерзкого, адского шума, как этой ночью в склепе замка, куда я лично спускался и где видел самого злого духа. Сразиться с ним мне помешал мой жалкий ризничий, и на сей раз я пришел к вам, графиня, заявить, что я тут ничего поделать не могу. Замок проклят! Как можно скорее уезжайте отсюда в город, куда призраки вслед за вами не побегут. Иного я не могу посоветовать вам, графиня.
      Приложив к груди кончик среднего пальца левой руки, графиня с величавой гордостью произнесла:
      – Оставить замок лишь потому, что в нем по ночам воскресают духи моих предков? О, вы плохо меня знаете! Тем больше оснований, чтобы я осталась тут, в доме, где я встречаюсь со своими предками, которые меня знают, со мной разговаривают, удостаивают своих посещений, изволят к себе приглашать! Разве это не главный стимул моего проживания в Бондаваре? Ценность замка в сотни раз увеличивается присутствием в нем духов моих предков, pretium affection! {букв.: ценность, возникающая благодаря привязанности (лат.)}.
      Господин Махок только хотел было ответить словами, которые вертелись у него на языке: «Ну, графиня, если вы здесь остаетесь, то я не останусь, ищите себе другого исповедника». Но тут кое-что пришло ему в голову. Ad vocem {здесь: кстати (лат.)}, исповедник!
      – Скажите, графиня, если у вас столь тесные связи с призраками, как могло случиться, что этой ночью вы не слыхали шума дьявольского шабаша?
      Тут на бледном лице графини выступили два круглых красных пятна, и она в замешательстве опустила глаза.
      Но священник не отрывал от нее острого взгляда, и от него некуда было спрятаться. Графиня медленно опустилась на колени перед священником и, ударяя себя рукой в грудь, прошептала:
      – Pater, peccavi! {я грешна, отец мой! (лат.)} Есть один грех, в котором я никогда вам не каялась. Он так гнетет мою душу!
      – Какой же это грех?
      – О, мне страшно!
      – Не бойся, дочь моя! – милостиво произнес священник.- Бог простит.
      – Да, в это я верю. Но боюсь, что вы, вы станете надо мной смеяться.
      – Ах! – Священник даже откинулся на спинку стула, услышав такое странное заявление.
      Графиня поднялась с колен и поспешила к секретеру. Открыв один из потайных ящичков, она вынула альбом в роскошном переплете из слоновой кости, обрамленной эмалью, с золотыми застежками.
      – Посмотрите этот альбом.
      Священник расстегнул застежки, открыл альбом и начал рассматривать обычную коллекцию портретов, которые так часто лежат на столиках в дамских будуарах.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30