Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Цитадель (Тамплиеры - 3)

ModernLib.Net / Стампас Октавиан / Цитадель (Тамплиеры - 3) - Чтение (стр. 3)
Автор: Стампас Октавиан
Жанр:

 

 


Его рассудок напоминал тонкую вазу, в прошлом вдребезги разбитую и кое как склеенную недавно. "Ваза" эта каждый раз ныла всеми своими трещинами под воздействием раскаленной пены этого сновидения. Приближался кризис наподобие того, что пережило в свое время изувеченное тело. И кризис этот наступил. Как всегда, прежде чем впасть в пыточную камеру своего ночного видения, Исмаил попал во влажные объятия своего холодного пота. И вот он видит снова, потрясающее грандиозностью облачных нагромождений, небо над Антиливаном. Белая фигура на угловом выступе крепостной стены. Вот они поднимаются, медленно-медленно, белые рукава, и опадают, обнажая кисти безжалостных рук. В очередной раз сновидческий Исмаил, изнемогая от желания задать свой самый главный вопрос, послушно бросается вниз, но тут происходит нечто новое. Раз и навсегда выстроенный сюжет видоизменяется. Фидаин падает не вниз лицом, как это было на самом деле. Какая-то сила перекладывает его на спину, или может быть это просто открывается духовный глаз на затылке обреченного на гибель, и он видит... Не облака, не вознесенный над провалом замок. Перед ним, перед его духовным взором - огромное лицо Синана, нависшее над провалом, куда рушится его удачливый слуга. Ошибиться невозможно, хотя видение несколько размыто. Вот оно, вот оно! Его безжизненное веко. Второй глаз интереснее, в нем горит непонятный, нет-нет, очень даже понятный, издевательский огонь. И, вообще, вдруг оказывается, что вся эта громадная рожа омерзительно улыбается, наблюдая гибель самого талантливого из своих фидаинов.
      Итак, это была не случайность? Он хотел меня убить? Но почему?! - с этим вопросом Исмаил проснулся. Сделанное во сне открытие потрясло его значительно сильнее, чем это можно было ожидать. Он знал, что этому сну нельзя не верить, но некоторое время пытался, изнемогая от бесполезности своих усилий. Учитель и повелитель. Человек, которому он доверял всецело и во всем, больше чем тому, что солнце всходит на востоке, а заходит на западе. И уж, конечно, больше, чем самому себе. Он не раз рисковал ради него жизнью и делал это с огромной радостью, и еще вчера рискнул бы ею, если бы это понадобилось. Этот человек... обманул его! Исмаил был не в силах переживать свое открытие молча. Находясь в состоянии, близком к бреду, он начал говорить. В собеседники он выбрал себя самого, ибо тема, которую он поднял, была интересна по-настоящему только его собственному, раздвоенному "я". Конечно, это не был связный разговор. Он перескакивал с одного эпизода на другой, уносился в далекое прошлое и неожиданно, наскучив воспоминаниями, возвращался обратно. И уж конечно, Исмаил ничуть не заботился о том, слышит ли кто-нибудь его горячечную историю, и если слышит, понимает ли в ней что-нибудь. Он, как бы взвешивал и просеивал свою недлинную жизнь с того момента, когда он впервые осознал, что он Исмаил, сын красильщика Мансура, и до того дня, когда вездесущий лукавый Сеид передал ему приказание Синана занять место среди охранников на внешней стене. Пожалуй, что и омерзительный Сеид знал о замысле господина и, судя по всему, всячески его приветствовал. Монолог Исмаила был бурным, страстным, сбивчивым и продолжительным, привести его полностью нет ни возможности, ни нужды. Если вычесть из него скрежет зубов, повторы, проклятия, в остатке остался бы следующий рассказ.
      Родился Исмаил двадцать три года назад в небольшом городке Бефсан, к северу от Иерусалима, в семье небогатого красильщика. Человека работящего, добродетельного и богобоязненного. Был Исмаил младшим ребенком в семье и с самого раннего детства проявлял свой капризный нрав и немалые способности. Домашние, особенно старшие братья и сестры, души в нем не чаяли, а он, рано научившись различать всевозможные человеческие слабости и проникать в людские тайны, любил развлечься тем, что ссорил родственников, знакомых и друзей, настраивая их друг против друга. Поначалу, когда еще сохранялись в нем остатки детскости, его козни легко разгадывались взрослыми и прощались ему. Но потом, он усовершенствовался в своем нечестивом искусстве и сделался настоящим тираном своего семейства. Но и это его не удовлетворило. Пробовал он приобщиться к арабской учености и посвятил этому несколько лет в наилучшем дамасском медресе, но духовной жажды своей не удовлетворил. Очень рано жизнь стала казаться ему пустой, нелепой, науки ничтожными, а люди утомительными. Ему стало казаться, как это часто бывает в юности, что поток существования обмелел, и вот оно, его унылое дно. В каждом веке и даже в каждом десятилетии рождаются люди с таким душевным складом, и, по каким-то звездным законам, конец двенадцатого столетия был особенно богат подобными всходами. А раз есть всходы, то, стало быть, есть основания ждать жатвы. И вот однажды, когда разочарованный Исмаил по своему ленивому обыкновению сидел под дикой сливой на берегу пересыхающего ручья, скрываясь от отца и ядовитых паров его красильни, подошел к нему один интересный человек, в небогатой одежде и с улыбкой на тонких, как потом оказалось, сладкоречивых устах. Завел этот человек беседу с рассеянно возлежащим на сухой траве юношей и, через каких-нибудь два часа, беспечный негодник, отлынивающий мусульманин, любитель отвлеченных и бесплодных философствований, разочарованный лоботряс исчез: вместо него появился страстный, новообращенный исмаилит, яростно взыскующий очередных откровений новой веры. Бродячий проповедник прекрасно знал свою работу. Даже не подумав о том, чтобы зайти домой проститься с кем-нибудь, Исмаил двинулся вслед за ним, буквально подпрыгивая от переполнявшей сердце радостной истовости.
      Дорога оказалась не слишком длинной, спустя, наверное, неделю, на двадцатый день месяца мухаррама, новообращенный прибыл в загадочный горный замок, где его объединили с четырьмя юношами примерно одного с ним возраста. Все они были из разных мест исламского мира. Один из Египта, другой из Кашгара, остальные не считали нужным распространяться на тему места своего рождения. Они жили в одной большой комнате без окон, спали на жестких циновках и получали самую скудную пищу. Сначала никто к ним не приходил. А затем появился Синан. Он начал говорить с ними, и речи его были еще более поразительны, чем речи его проповедников. Он не походил на муллу, в его словах помимо истины светилась еще и сила. Он отвечал на все вопросы, и ответы его поражали в самое сердце. Он им предложил нечто вроде договора, он требовал полного подчинения, а взамен предлагал немало - рай.
      Они все готовы были верить ему, но даже столь жаждущим душам требовалось нечто сверх слов. И он как будто понял это, или может быть знал заранее, что им это потребуется.
      Однажды утром он сказал, что покажет им рай. Хоть завтра. Они очень хотели ему верить, но они сомневались. Исмаил сильнее прочих желал уверовать в учителя до конца и поэтому его сомнения гнездились особенно глубоко. Он легко отрекся от божественного Корана и согласился с тем, что истина находится в устах Имама. Он с охотой проклял абассидов-узурпаторов и признал истинными имамами и наследниками пророка потомков Али. Но какая-то холодная сила, игла сомнения, посверкивала на дне его сердца.
      И тогда Синан перешел от слов к делу. Прежде чем повести своих фидаинов в рай, он решил познакомить их с тем, кто в раю этом побывал совсем недавно. Новообращенные собрались в главной зале замка, где перед креслом имама на большом серебряном блюде лежала отрубленная голова. Она была в кровоподтеках и облеплена опилками, пропитанными кровью. Несмотря на это, они все узнали эту голову. Она принадлежала одному из фидаинов, недавно отправившемуся по заданию Старца Горы Синана в город Тивериаду. Там его схватили, и, по приказанию комтура Тивериадской крепости, обезглавили. Естественно он попал, как и было обещано ему Синаном, в рай.
      - Хотите я оживлю его и он расскажет вам о том, каково ему там? спросил Старец Горы у собравшихся в зале юнцов. Конечно же все они хотели этого и хором прошептали:
      - Да.
      Синан протянул к окровавленной голове свои сухие жилистые ладони и замер так на несколько мгновений, произнося одними губами бесшумные слова заклятий. И чудо произошло, голова очнулась, захлопала веками и судорожно задышала.
      - Гасан, - обратился к ней Старец, - расскажи нам о том месте, где ты сейчас находишься.
      И последовал рассказ. Отрубленная голова жутко улыбалась и можно было понять, что открывшиеся ей там видения прекрасны. Все - и гурии, и яства, и божественные вина были описаны в подробностях.
      - Хочешь ли ты вернуться в наш мир, Гасан? - было спрошено у головы напоследок.
      - Нет, нет, повелитель, - испугалась голова, - не делай этого, за что ты хочешь меня наказать, я верно служил тебе.
      - Что ж, - кивнул Синан, - будь по твоему.
      Голове было позволено умереть окончательно. Новообращенные были потрясены, всем им показалось, что они находятся в состоянии некоего опьянения. Они отнесли это на счет удивительного эффекта, произведенного зрелищем отрубленной головы.
      Синан не ограничился этим, спустя некоторое время Исмаил получил возможность лично удостовериться в том, что волею Старца Горы он может оказаться в настоящем раю. Случилось это следующим образом: задремал он как-то днем, лежа на циновке в своей комнате. А очнулся в божественно прекрасном саду. Вокруг пели райские птицы райскими воистину голосами, росли смоковницы и ореховые деревья, прямо под их ветвями стояли столы, полные самых изысканных и даже невиданных яств и вин. Поскольку одной из особенностей жизни фидаинов было строжайшее воздержание, чувство голода не оставляло молодой организм никогда. Исмаил с радостью набросился на пищу и вино. Когда он совершенно насытился, скучать ему отнюдь не пришлось, ибо тут же из ласковой сени сада появились две гурии в прозрачных одеждах и тут же затеяли с юношей любовную игру. Они были молчаливы, но веселы и услужливы. Когда Исмаил у наскучили их ласки, он отправился на прогулку, и в каких-нибудь ста шагах отыскал своего знакомого Махмуда, которому также досталось местечко в райском саду. Они весело выпили вина. Ни у одного, ни у другого не возникало сомнений относительно того, где они находятся, но все же понятное любопытство заставило их исследовать округу. Очень скоро они обнаружили, что находятся на острове посреди то ли громадного озера, то ли очень большой реки. В горах, где стоял замок Синана, ничего подобного быть не могло, и это было еще одним доказательством того, что они находятся именно в раю. Вскоре обоих юношей стало клонить ко сну. Очнулся Исмаил уже в обычном мире, на циновке в углу комнаты. Он попытался рассказать о пережитом, но никто его не слушал, ибо все были только что из рая.
      Когда появился Синан, все новообращенные уже превратились в истинно уверовавших, они распластались у ног повелителя и заявили о своей полной преданности и покорности. Синан сказал им, что попасть навеки в те места, где они только что побывали, они теперь могут только в том случае, если погибнут, выполняя его приказ.
      - Так, приказывай! - воскликнули они.
      Он ответил им, что их гибель, как таковая, ему нисколько не нужна. Они еще должны долго учиться, прежде, чем станут воинами истинной веры и их жертвенность станет актом плодотворным, а не бессмысленным. Они заявили, что готовы учиться чему угодно, лишь бы он счел это необходимым.
      Оказалось, что в замке существует и издавна действует целая школа, где можно овладеть тайным боевым искусством, без чего немыслимо стать истинным фидаином. Угрозами и посулами Синан и его предшественники, Бузург-Умид и Гасан Второй, собрали в замке Алейк лучших оружейников и тех, кто обладал божественной способностью сражаться без всякого оружия. Исмаил с огромною страстью отдался изучению тайной премудрости и вскорости овладел всеми известными способами убивать быстро, долго, больно и безболезненно. Сын красильщика выделялся среди прочих. Он лучше всех метал кривой эламский кинжал, пробивающий с двадцати шагов любые доспехи, кроме старинных парфянских, изготовленных из слоеной стали. Научился стрелять из длинной полой камышины отравленной колючкой и превосходил в этом искусстве самих берберов, изобретателей этого оружия. Овладел он также искусством стрельбы из халдейского лука, воспламеняющимися на лету стрелами. Обычной сельджукской саблей он владел лучше, чем иной человек собственной мыслью. Ему подробно объяснили, из каких костей и жил состоит человек и куда его можно ударить невооруженной рукой и даже одним только пальцем, чтобы убить или лишить сознания.
      Помимо всего вышеперечисленного, Исмаил научился еще многому. Он, например, мог не есть неделями, не теряя при этом силы и ловкости, мог сутками стоять в ледяной воде и обходиться без сна сколь угодно долго. Он умел приручить дикого верблюда и кричать всеми звериными голосами. На всех человеческих наречиях, бытовавших в те времена в передней Азии, он смог бы при случае вполне сносно объясниться.
      Разумеется, у него не было и не могло быть друзей. После райского визита все юноши, оказавшиеся одновременно с ним в замке Алейк, начали отдалятся друг от друга. Разговаривать каждый из них имел право только с наставниками, большая часть которых состояла из неприветливых, молчаливых карликов. Эти странные существа никогда не становились фидаинами и, судя по всему, особенно по способам обучения, весьма напоминавшим пытки, недолюбливали их. Откуда они взялись, никто не знал, а выяснять боялся.
      Так продолжалось два года, и наконец настал день испытания. Его привели в крепостной сад и там Синан сказал ему, что надобно убить эмира Мерва. Он добавил, что знает об успехах Исмаила и поэтому поручает ему самое сложное задание. Разумеется юноша выразил готовность отправляться немедленно. Причины, вызвавшие необходимость этого убийства, его, конечно, не занимали нисколько. Пусть Мерв находится за две недели пути от гор, в которых стоит замок Синана, и очень сложно вообразить, чем столь отдаленный правитель мог стать неугоден. Это не имеет никакого значения. Если он должен быть убит, он будет убит. Впоследствии Исмаил узнал, сколь широко простираются интересы ассасинов. На все земли, лежащие между государствами Альморавидов и Саманидов. От Пиренеев до Гиндукуша.
      Эмир Мерва видимо ждал тайных гостей, и трудно было проникнуть не только во дворец, но и в сам город. Проявив чудеса изворотливости и хитрости, Исмаил сумел-таки приблизиться к своему "суженому". Прокравшись во дворец, он задушил шелковым шнурком носителя опахала, переоделся в его платье и никем не узнанный появился за спиной эмира, спокойно восседавшего за достарханом. И в тот момент, когда насытившийся нежной бараниной правитель Мерва умывал руки, дабы перейти к воздушному ореховому шербету, юный ассасин древком опахала сокрушил ему основание черепа. Это нападение было столь неожиданным и дерзким, что на некоторое время все, в том числе охранники правителя, были парализованы, потом поднялась суматоха, мало способствующая успешной погоне за убийцей. Одним словом, Исмаилу удалось скрыться. Тем более, что он воспользовался совершенно неожиданным путем через зверинец. Пока львы с рыканьем носились по саду, он сумел выбраться не только из дворца, но и из города.
      Надо сказать, что Синан весьма удивился его благополучному возращению. Тогда Исмаил решил, что это удивление лестно для него. После второго успеха и особенно после третьего, удивлению старца просто не было предела. Старец приблизил к себе ловкого юношу, публично называл его самым острым из своих кинжалов, и перестал поручать ему особенно опасные дела. Исмаил грелся в лучах почти отцовской любви, источаемой на него Синаном. У столь удачливого человека не могли не появиться завистники, и они появились. Некоторое время Синан не реагировал на бесконечные нашептывания, касающиеся Исмаила, он видел, чем они продиктованы. Впрочем, что значит - не реагировал? Кто может сказать с уверенностью, что проник в глубины души такого человека, как Старец Горы? Внешне Синан никак не показывал, что его отношение к удачливому фидаину изменилось, но о том, что творилось в его сердце, рассуждать с уверенностью было бы смешно.
      За время своих убийственных путешествий по землям Сирии, Парфии, Аравии и Хорасана, Исмаил составил себе мнение о масштабах ассасинской власти. Ни один шах, султан, эмир и просто богатый человек не мог чувствовать себя в безопасности, сколь бы могущественным и бесстрашным, он ни был. При дворе любого восточного правителя обязательно находился высокопоставленный предатель, подкупленный ассасинами, или сочувствующий им из страха. И стоило какому-нибудь лихому хану только задумать поход против горных гнездилищ тайных властителей Востока, уже скользила к нему тень убийцы, готового пожертвовать собой ради того, чтобы выполнить приказ своего хозяина.
      От своих братьев-фидаинов, сын красильщика отличался не только тем, что лучше них всех владел ремеслом убийцы. Он был наблюдательным человеком, обладал острым, подмечающим умом. Обычно фидаин действовал, как зашоренная лошадь, он двигался к своей цели, будто по узкому, но совершенно прямому коридору, в конце которого видел только одно - затылок, в который необходимо было вонзить кинжал. Что произойдет вслед за этим, обычного фидаина интересовало не слишком. Ибо страхом смерти душа его смущена не была ни в малейшей степени. Более того, очень часто она была даже очарована возможностью смерти. Исмаил был устроен совершенно иначе. Он заботился не только о том, как выполнить приказ, но и о том, каким образом избегнуть полагающегося за это наказания. Как ни странно, против всех ассасинских правил и традиций, он видел большое удовольствие в том, чтобы как можно дольше оставаться в живых. Конечно в этой своей особенности он не признавался, ему было стыдно. Он понимал, за что на него косятся, но переделать себя не мог. Не кончать же жизнь самоубийством для сохранения доброго имени? Тем более, что он не был уверен, что в случае такой гибели ему достанется место в раю.
      Исмаил был счастлив принадлежать к всесильному братству, над которым простиралась, по словам имама, высочайшая благодать Создателя. Ему и его братьям-ассасинам надлежало хотя бы остриями кинжалов вразумить ворочающийся в нечистоте и лжи мир, и подтолкнуть его на путь истины и очищения. То, что ни одна вражеская армия не смогла даже приблизиться к стенам замка Алейк, было убедительным доказательством, что дело "красных поясов" воистину угодно Аллаху и находится под его покровительством. Горят города, истребляются народы, мельчают династии, богатства накапливаются и расточаются, и только в замке Алейк из года в год один порядок, одна истина, один имам. Разве не показывает это, что Аллах не на стороне абассидов, отцов и чад погибели, что он неизменно споспешествует истинным последователям Пророка, почитателям имама Али.
      И только одна легкая тень лежала на сияющем, как утреннее солнце, образе ордена. Смутная, ползущая из трудно определимого прошлого, история о совершенном некогда прегрешении, о необоснованном злоупотреблении мирской властью. Речь шла о том, что некоторое время назад Старец Горы не называл себя имамом, но только лишь его наместником. То ли по наущению каких-то священных видений, то ли по какой-то скрытой от профанов и непосвященных причине, предшественник Синана самолично превозвысил собственное место перед вечностью. Разговоры и пересуды на эту тему всячески, до самой чрезвычайной строгости пресекались Синаном. Какая-то последняя, самая неуловимая искорка сомнения брезжила в воздухе замка. Исмаил, разумеется, знал эту историю, но, в отличие от многих других, не придавал ей особенного значения. Его лояльность была столь основательна, что без труда выдерживала испытание подобным сомнением. Однажды в беседе, носившей весьма доверительный характер, Синан поинтересовался его мнением на этот счет. Исмаил сказал правду, то есть уверил Старца Горы, что его преданность ему не зависит от того, кем тот сочтет нужным себя называть, самим ли имамом, или всего лишь его наместником. Правителю Алейка ответ его искуснейшего фидаина, кажется, не понравился, что-то он разглядел опасное на дне его серых глаз. Беседа продолжилась, как ни в чем не бывало, но их отношения навсегда утратили элемент сердечности.
      ГЛАВА ПЯТАЯ
      ХИЖИНА (ПРОДОЛЖЕНИЕ)
      - Теперь я понял, старик, теперь после всего я понял, что его рай был подставным, его рай был обманом, насмешкой и надо мной, и над всеми остальными. Синан не владел тайнами неба и земли, он всего лишь знал несколько ядовитых и целебных трав. От твоих настоев, старик, мне тоже иногда хочется плакать, иногда смеяться, иногда мне кажется, что я летаю по облакам, как знамя Пророка. Иногда мне даже кажется, что я - это не я. Может быть, это ты подсказал ему некоторые из своих секретов? Если бы ты не спас меня, я бы мог подумать, что вы заодно с ним, что ты находишься у него в услужении и помогаешь ему своими дурманящими, усыпляющими настоями поддерживать его власть.
      Ведь если разобраться, замок Алейк - это сновидение. Сновидение и ничего больше.
      Но не эта мысль тяготит мое сердце. То, что рай Синана был подставным, понять было трудно, признать еще труднее. Но есть мысль намного, намного страшнее, есть мысль намного глубже. У меня начинает кружиться голова, когда я лишь представляю себе, что нет не только синановского рая, но никакого рая вообще. Нет никакой награды после смерти и наказания тоже никакого нет. Нет бога кроме Аллаха, но и Аллаха тоже нет. И чей тогда пророк Магомет? Что ты на все это скажешь, старик? Ты ведь упоминал о своих молитвах, о своих непрерывных молитвах. Кому ты молишься, старик?
      Все это произносилось с пеной на губах в лихорадочной спешке, как будто юноша спешил выговорить все эти ужасные слова, пока он не сметен каким-нибудь камнепадом, ниспосланным волею оскорбленного Создателя. Но ничего не произошло. Ровным счетом ничего. Ответом на горячечные откровения выздоравливающего ассасина была тишина. Он приподнялся на локте, пытаясь рассмотреть, что там происходит в углу, где стояло ложе хозяина хижины. Несмотря на то, что глаза Исмаила достаточно освоились с мраком, на этот раз ничего рассмотреть ему не удалось. Какая-то бесформенная куча шкур или все же это спящий человек? Больному показалось, что он слышит некое сопение.
      - Эй, старик! - позвал он негромко, и в ответ услышал приближающиеся к берлоге шаги, кто-то неторопливо и тяжело спускался по тропинке, ведущей ко входу, скрипя базальтовым щебнем. На секунду Исмаилу стало не по себе, мелькнула мысль о людях Синана, которых тот вполне мог отправить по следам исчезнувшего тела. Но страху его не суждено было продолжаться долго. Полог хижины, состоящий из двух потертых и засаленных оленьих шнур, раздвинулся. В этот момент Исмаилу показалось, что сопение там, в углу, усилилось, он зажмурился и помотал головой. Во время этой примитивной очистительной процедуры старик успел войти в хижину, добраться до своего ложа и расположиться на нем, громко сопя.
      Итак, сделал вывод Исмаил, он ничего не слышал. Это вполне устраивало его. Внезапная вспышка болтливости, эта истерическая исповедь, была, конечно же, проявлением слабости, может быть последним проявлением болезни, и чем меньше у нее было свидетелей, тем лучше. Достаточно того, что ему самому перед собой будет стыдно. Интересно, что она, эта истерика, принесла огромное облегчение, душевная хворь, бывшая следствием телесных травм, вместе с потоком слов изошла из него. Был вскрыт застарелый внутренний нарыв и теперь Исмаил чувствовал себя собранным и сильным. Твердость и спокойствие ощутил он в своем сердце. Старик словно почувствовал это, и перестал потчевать его своими снадобьями, да и во всех прочих отношениях оставил тоже. Они почти перестали разговаривать. Их беседы и раньше мало напоминали словоизвержение, теперь они могли по целым дням не обменяться и словом. Поначалу Исмаилу это было и странно, и неприятно, но постепенно он понял, что ничего странного тут нет. Как раз это нормально, когда люди молчат, если у них нет настоящей темы для разговора. Стало как-то ясно, что выспрашивать у этого обомшелого куска горного урочища, кто он, как его зовут, откуда он родом, из какого он племени, и сколько ему лет, бессмысленно. Все равно не скажет, потому что это не имеет значения.
      Может быть спросить его о себе, что делать ему после выздоровления, ведь оно уже близко. Куда идти? К кому? Подумав немного, Исмаил решил и этих вопросов тоже не задавать. Откуда этому угрюмому отшельнику знать эти вещи. Он хороший лекарь, но стоит ли делать из него пророка и учителя жизни? Безусловное следование чьим бы то ни было советам не всегда благо. События недавнего прошлого убедили его в этом. Имеет смысл попробовать пожить какое-то время без всякого учителя. Ибо некоторые из них склонны к пожиранию своих лучших учеников.
      Лишь об одном, Исмаил счел необходимым заговорить с молчаливым знахарем, о собственном имени, хотя бы лишь для того, чтобы закончить тот старый разговор.
      Гудел огонь в каменной выбоине. Висели над огнем три закопченных котелка, источая разные, причудливо сплетающиеся ароматы. Сполохи огня пробегали по закопченным стенам жилища, и прихотливо освещали фигуру примостившегося возле огня хозяина хижины.
      - Ты сказал мне, что нужно сменить имя, почему? - спросил, без всякого предисловия, Исмаил, как будто продолжая разговор, прерванный лишь мгновение назад.
      Старик медленно покосился на него, его взгляд показался Исмаилу мертвым.
      - Ты думаешь, что меня будут разыскивать, чтобы убить до конца?
      Исмаилу и самому, его собственный вопрос показался каким-то мелочным, ничтожным. Ему стало вдруг очень стыдно. Он был уверен, что ответа никакого не последует и уже готов был с этим смириться. Но ошибся. Гора в шкурах медленно приподнялась. Развернулась.
      - Пошли, - послышался тяжелый голос.
      Больной хотел было заметить, что ходить он еще не может, что ноги не слушаются. И куда это, собственно, нужно идти и зачем? Но ничего этого он не сказал, слова просто замерли в горле. Вместо этого, Исмаил медленно спустил свои изувеченные ноги, окрашенные свежими шрамами, на каменный пол, оперся руками о край ложа и сцепив на всяким случай зубы, оттолкнулся. Хижина зашаталась. Исмаил хотел вскрикнуть, но загрыз во рту непрошеный стон осколками зубов. Старик был уже снаружи. Исмаил несколько раз осторожно вздохнул и сделал первый шаг по направлению к дверному проему. Второй, третий. Пахнуло свежим, опасным, веселящим воздухом. Вот он уже снаружи. Мир навалился на него весь разом, со всеми своими красками, звуками, запахами, всем открывшимся перед глазами объемом. Горный пейзаж давал огромный простор для глаз. Исмаил опять чуть не вскрикнул, и зашатался. Он ожидал чего-то удивительного, но не смог скрыть удивления. Он чувствовал себя, как статуя, которую вынудили двигаться, он боялся рассыпаться при каждом шаге. Одновременно он ощущал себя ребенком, только что появившимся на свет.
      Когда он немного привык к неистовости открывшихся красок, то различил в пейзаже фигуру старика. Он манил Исмаила к себе, находясь шагах в двадцати от входа. Зачем так далеко?! Расстояние казалось больному еще совершенно непреодолимым. Но не подчиниться было нельзя. Преодолевая окаменение членов, спотыкаясь, скрипя зубами от боли, он добрел-таки до старика. Он думал, что тот заставил его проделать этот громадный путь всего лишь затем, чтобы продемонстрировать открывающийся с этой точки вид. Полная мощи и величия красота каменного вала, захваченная некогда сосновыми и кедровыми зарослями. Но Исмаил ошибся, старик позвал его не за этим. Взяв грубыми, почти негнущимися пальцами своего подопечного за предплечье и довольно сильно сжав его, он сказал:
      - Не сюда.
      - Что?
      - Вот, - старик показывал не на отроги Антиливана, а на небольшую глубокую расселину в скале, где скопилась дождевая вода.
      - Смотри.
      Исмаил наклонился и вскрикнул. На него смотрело жуткое, чужое лицо, похожее на мозаичную маску, поросшую дикой клочковатой бородой. Исмаил изо всех сил старался найти в ней свои прежние черты, но они почти полностью пропали в этом месиве шрамов. Впору было усомниться в факте собственного существования. Да существует ли теперь на свете человек по имени Исмаил, сын красильщика из Бефсана?
      - Тебе надо взять другое имя, - сказал за спиной у него тяжелый голос.
      Исмаил закрыл глаза, боясь, что отразившееся в дождевой воде видение, запомнится ему и будет властвовать в сновидениях. Хватит с него хохочущей рожи Синана.
      - Какое же мне взять имя, старик?
      - Ты теперь, наверное, Анаэль.
      - Анаэль? Что это за имя? Я не слыхал такого никогда.
      - На одном древнем языке оно означает - "внемли мне Бог".
      С тех пор они больше не разговаривали. Исмаил, почти все время проводил в прогулках вокруг хижины своего спасителя. Прогулки эти становились все продолжительнее. Была у него мысль пойти в ученики к старику, научиться его ремеслу, проникнуть в его тайны и приобрести власть над человеческим здоровьем, а стало быть и волей. Кроме того, такая планида давала ему возможность большую часть времени проводить вдали от людей, что при его нынешнем облике было наилучшим выходом. Старик хоть и молчаливо, но однозначно уклонился от чести заиметь последователя. Охапку травы, собранной однажды Исмаилом на изумрудных лугах, сверкавших под солнцем от утренней росы, он почти брезгливо вышвырнул за порог берлоги. Исмаил не обиделся. Что ж, надобно будет поискать другие пути. И он искал и в прямом и переносном смысле. Блуждание по горной, абсолютно безлюдной местности более, чем что-либо другое, способствовало прояснению мыслей. Грандиозность и великолепие природных картин возводили размышления выходца с того света в план величественного откровения.
      Тот факт, что владетель замка Алейк оказался всего лишь злобным и трусливым обманщиком, вызвал в Исмаиле страшную духовную лихорадку, основы мира треснули, своды обрушились. Потеря веры в человека с опущенным веком, умертвила сердце верующего. Без всякого преувеличения можно было сказать: он умер. Лишь очень малая часть, нечто почти неуловимое, перешло от почти умершего ассасина к едва выжившему уроду. Исмаил вынужден был признать, что старик был прав, предлагая ему назваться каким-нибудь новым именем. Вряд ли этот неповоротливый гигант проник в глубины его омертвевшей души, и соображение его было вызвано чисто внешними наблюдениями, но его совет нельзя было не признать разумным.
      Что же было в этом трудноуловимом наследстве, полученном Анаэлем от Исмаила? Если честно признаться самому себе, ничего в нем не было, кроме мести.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37