Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Исповедь куртизанки

ModernLib.Net / Сентиментальный роман / Окас Джон / Исповедь куртизанки - Чтение (стр. 16)
Автор: Окас Джон
Жанр: Сентиментальный роман

 

 


      Первую неделю в Лондоне я провела с Натаном. Ночами мы спали вместе. Я решила провести в Лондоне зиму. В ноябре я сняла большой дом на Беркли-сквер. Натан направил ко мне свою служанку по имени Бланш. Она в совершенстве владела французским, хорошо знала Лондон и очень помогла мне с обустройством на новом месте.
      В начале декабря я устроила бал для эмигрантов. Среди гостей был герцог Луи де Роэн. Этот двадцатидвухлетний щеночек был видным деятелем контрреволюции. Молодой, красивый, отважный и учтивый, он пришелся мне по душе. Подобно доблестным рыцарям прошлого, он был безоговорочно предан даме сердца и королю и готов был умереть за них обоих. Роэн будил во мне желание, но мне казалось, что, принимая во внимание разницу в возрасте и мою утрату, окружающие не одобрят наш альянс. Более того, мне казалось, что за мной следят. Роэн признался, что его тоже преследует это ощущение. Я пригласила его в гости ранним вечером, сразу как стемнеет.
      Моему истерзанному сердцу необходимо было отвлечься. Роэну хватило сил доставить мне удовольствие. Я бросилась в его объятия, словно голодный зверь, отдавалась спереди, сзади, сбоку и вверх ногами.
      Помимо любви нас связывала общая тайна. Когда мы не занимались любовью, мы плели заговор против революции. Поручившись драгоценностями, которые хранились в Банке Англии, я получила солидную ссуду в Ванкуверском банке и внесла крупную сумму в движение роялистов под залог имения Роэна в Бретани.
      Настроение мое улучшилось, как и мой английский. Я швыряла деньги направо и налево.
      С тех пор как в моей постели появился страстный партнер, ко мне вернулся аппетит. Я ела и пила так, словно это было в последний раз. В декабре лорд Марч представил меня Элизабет Фитцерберт, любовнице принца Уэльского. В Элизабет я нашла родственную душу. Целыми днями мы бродили по магазинам Сент-Джеймс-стрит, обедали вместе, обсуждая наши дела.
      Лорд Марч пригласил меня в Букингемский дворец на новогодний бал. В синем бархатном платье с длинным, расшитым золотом шлейфом я произвела фурор. Ко мне вернулся здоровый цвет лица, а фигура вновь налилась. Внешне я была полна жизни и очарования, но боль, поселившаяся в душе после смерти Эркюля, терзала меня еще сильнее, чем раньше. Я была напугана, и я была одна. 1792 год был кошмаром. Что-то подсказывало мне, что следующий будет еще хуже.
 
      Не прошло и двух недель, как мои страхи начали становиться реальностью.
      Промозглым январским утром стоило мне погрузиться в ванну, как пришла Генриетта и сказала, что прибыл Роэн.
      – Так рано, – удивилась я. – Что он тебе сказал?
      – Он очень взволнован, – ответила Генриетта. – Боюсь, он принес дурные вести.
      – Впусти его, – распорядилась я. Вошел Роэн. На нем не было лица.
      – Король Луи обезглавлен, – выпалил он. Сердце мое упало, но я, сдерживая бушующие во мне эмоции, встала и окатила себя водой.
      – Можешь вытереть меня, – сказала я Роэну. Я увлекла его в постель, и боль охватила меня с новой силой. В наших объятиях страсть сплеталась с отчаянием, и пик наслаждения был похож на предсмертную агонию. Я кричала и плакала от боли.
      У меня всегда был нерегулярный цикл, а после страшного шока, каким стала для меня смерть Эркюля, месячные и вовсе прекратились. Я стала замечать и другие признаки старения. Февраль выдался холодным и промозглым, но я потела, словно в летнюю жару. Участились приступы головокружения, я стала сварливой. Нет ничего хуже старой стервы. Но мой юный любовник обожал меня, несмотря ни на что.
      В конце февраля я получила письмо от Полин де Бриссак. Ее не арестовали, но полиция не давала ей покоя. Она скрывалась в Кале – жила в гостинице под именем мадам де Мерсье. Ей удалось найти чиновника, согласного за взятку помочь ей, но возникли сложности с продажей имущества, и она не могла расплатиться с ним. Я написала ответ, обещая при первой же возможности приехать к ней.
      Первого марта Роэн сообщил мне, что, как член роялистского движения, он должен вернуться во Францию. Я потребовала взять меня с собой. Он пытался отговорить меня, напоминал об опасности, которой я себя подвергаю, но я была полна решимости, и ничто не могло остановить меня.
      Я понимала, что обязана сделать все, что в моих силах, чтобы вывезти Полин де Бриссак из страны, но были и другие причины вернуться во Францию. Во-первых, я любила свой дом. Никто не имеет права лишить меня его. Я хотела встретить весну в замке в Лувисьене. Во-вторых, я была очень привязана к Роэну. Было в нем что-то, что не оставит без внимания ни одна женщина, а я ему в матери годилась и потому не хотела надолго отпускать любовника из своих коготков. И наконец, я совсем потеряла голову. Мне хотелось доказать самой себе, что я прожила красивую жизнь. Революционеры могут арестовывать кого угодно, меня им не достать.
      Итак, чтобы не вызывать лишних подозрений о нашей связи, мы с Роэном пересекли Ла-Манш на разных кораблях. Я отправилась в путь одиннадцатого мая, на день раньше его. Чиновник, который мучил меня вопросами о причинах моего возвращения во Францию, был самым настоящим тираном и деспотом. Он забрал мои документы, сказав, что я не смогу выехать из Кале до тех пор, пока они не пройдут проверку на подлинность. Я долго с ним спорила, но потом поняла, что этим могу лишь навредить себе, и отправилась на поиски гостиницы. Желающих покинуть Францию было великое множество, и свободных комнат практически не осталось. Поговаривали, что даже в окрестных лесах полно бегущих аристократов. Обнаружив единственный свободный номер в обшарпанной гостинице на грязных задворках города, мы с Генриеттой решили, что нам сильно повезло. Лежа в постели и прислушиваясь к ее похрапыванию, я колотила кулаком по подушке в бессильной ярости.
      На следующий день мы нашли Полин. Я дала ей денег на взятку и предложила взять мои документы на имя баронессы вон Памклек. Благодаря этой превосходной подделке она могла бы сесть на любое судно. Но Полин отказалась, сказав, что при новом режиме они мне пригодятся.
      Я понимала, о чем она. Со мной обращались как с преступницей. Роэн приехал в тот же день ближе к вечеру. Его тоже задержали в Кале для проверки документов.
      У моего щеночка оказались связи в приличной гостинице, и ему удалось заполучить для нас комнаты. Ощущение, что за нами следят, усилилось. Мы старались делать вид, что мы просто друзья. Через несколько дней Роэну разрешили въезд в страну. Он уже сильно опоздал, и теперь ему не терпелось приняться за интриги. Я тоже торопилась попасть в Лувисьен. Мои документы пришли через два дня. Я нежно попрощалась с Полин, пообещав осенью навестить ее в Лондоне.
      Приехав в замок, я увидела, что ворота заколочены, а перед ними на страже стоят два оборванца из деревни. Они сказали, что в соответствии с изданным два дня назад распоряжением мой замок объявлен заброшенным и вплоть до продажи принадлежит Революционному комитету. На вопрос: «Где же Морин?» – мужчины сказали, что он был задержан за сопротивление при аресте. Войти внутрь мне не разрешили.
      Я приказала кучеру везти меня в Париж к гражданину Лавайеру, который занимается моим делом. Я была вне себя от ярости. Я рвала и метала. Замок не был заброшен. Я оставила его в надежных руках Морина. Новое правительство задержало меня в Кале только для того, чтобы завладеть моим имуществом. Лавайер рассмеялся. Он был уверен, что Революционный комитет просто не мог допустить подобную ошибку. Как и подавляющему большинству мелких чиновников, ему дали этот пост за его преданность революции, а вовсе не за умственные способности и порядочность.
      Я флиртовала с ним напропалую. Позволила поласкать грудь, а сама ублажала его рукой. Он освободил мой замок и отпустил Морина.
 
      Следующие несколько месяцев выдались мирными. Парижское царство террора казалось чем-то нереальным, далеким. Зелень садов никогда не была такой свежей, как в ту весну. А я никогда еще не ощущала такую полноту жизни. Юный Роэн приехал ко мне в середине апреля. Каким галантным, каким романтичным он был! Мы гуляли по берегам Сены, занимались любовью среди диких гиацинтов и нарциссов. Он помогал мне закапывать в саду деньги и ценности. В случае чего, сведения о местонахождении этих кладов можно будет выгодно продать.
      В мае я получила письмо от Полин. Ей так и не удалось выбраться из Кале. Чиновник, которого она пыталась подкупить, оказался нечестным вдвойне. Он взял деньги, но на корабль ее не пустил. Я взяла еще одну ссуду в Ванкуверском банке и отправила Полин деньги с посыльным, чтобы та могла еще раз попытаться купить себе спасение.
      В июле Конвент издал закон, карающий «антигражданское поведение, непатриотичность и про-аристократизм». Грив требовал моего ареста. Замо, который теперь называл себя гражданин Замо, собрал огромное количество сведений против меня. Грив представил его Конвенту как основного свидетеля, идеала руссоистской добродетели, чистое и невинное дитя природы, личность которого я в своей варварской изощренной порочности методично разрушала.
      Замо дал подробнейшие показания. Он рассказал об оргиях в Лувисьене, о разврате, которым я занималась со слугами. Он сообщил, что мы с Роэном, который, как они знали, был активным деятелем контрреволюции, провели в апреле и начале мая несколько недель вместе. Этот чертенок знал даже о том, как я подкупила Лавайера. Пока я развлекалась с Роэном, он, судя по всему, пробрался в дом и рылся в моих бумагах. Лавайер несколько раз писал мне, интересуясь, может ли он быть еще чем-нибудь полезен.
      Как выяснилось, мне неспроста казалось, что за мной следят. Бланш, служанка Натана, была агентом французской полиции. Она предоставила им подробный отчет о моих похождениях за время проживания на Беркли-сквер; подтвердила, что я состояла в интимных отношениях с Роэном, вела дела с Ванкуверским банком, который подозревали в связях с эмигрантами. Бланш также показала, что я занималась перевозкой денег и писем между Англией и Францией и что меня часто приглашали в дома людей, известных как агенты контрреволюции.
      Грив потребовал «Мессалине из трущоб» обвинительного приговора.
      В сентябре мне выдвинули обвинение в про-аристократических симпатиях и отсутствии гражданского чувства. Грив в сопровождении дюжины полицейских под предводительством мэра вломился в мой дом, круша все вокруг в поисках доказательств против меня. Я вырывалась, и троим полицейским пришлось немало потрудиться, чтобы, навалившись на меня, удержать меня на постели. Эти свиньи терлись об меня своими набухшими отростками.
      В комнату вошел Грив и отпустил охрану. Он потребовал, чтобы я сказала ему, где спрятаны бумаги по ссуде Роэну.
      Я сказала, что не знаю ни о какой ссуде, утверждала, что не причастна ни к каким преступлениям. Тогда он назвал меня грязной потаскухой, лживой сукой, дешевой шлюхой. Я вскочила с постели и посоветовала ему выбирать выражения, и тут он ударил меня кулаком в лицо. Я упала навзничь, из носа полилась кровь.
      Я отказывалась повиноваться и вела себя весьма дерзко.
      – Почему вы, революционеры, считаете, что один класс не должен подавлять другой, а сами не видите ничего предосудительного в жестоком обращении с женщиной?
      Он снова ударил меня.
      Я назвала его жалким подобием мужчины. Это привело его в бешенство. Он прыгнул на меня и придавил к постели. Достав нож, он приказал мне задрать юбку и раздвинуть ноги, иначе отрежет мне нос. Я боялась боли и того, что он изуродует меня. Я даже не пыталась противиться этому монстру, когда он грубо овладел мной. Когда его сперма излилась внутри меня, мне едва удалось сдержать приступ дурноты.
      Закончив свое грязное дело, Грив привязал меня к стулу и начал оскорблять меня, насмехаться, угрожать ножом. От страха меня вырвало, и я вся выпачкалась.
      Когда в комнату вошли лейтенант полиции и мэр, меня трясло от злости, страха и унижения. Чтобы смыть рвоту на меня вылили ведро воды. Им удалось найти секретные документы. Я по глупости сохранила записку от Лавайера, в которой он благодарил меня за прекрасный день. Она служила доказательством нашего сговора. Из отчетов Ванкуверского банка было видно, что эти деньги так и не дошли до принадлежащего Роэну имения в Бретани.
      – Теперь у нас есть масса доказательств против тебя, ты, дрянь, – заявил Грив. – Твое дело будет передано в Революционную ассамблею. Им решать, что с тобой делать.
      Поняв, что они не собираются убивать меня сразу, я испытала огромное облегчение. Я не верила, что меня ждет смертный приговор. Правосудие должно свершиться. Но когда лейтенант приказал запереть меня в клетку позади полицейской кареты, мои ноги стали ватными.
      Какая я все-таки трусиха! Полицейским пришлось заталкивать меня туда. Один бил меня палкой по спине, а двое других тянули. Их грязные лапы елозили по моему телу.
      Дорога в Париж была кошмаром. Заехав в безлюдное место, они остановили карету, вытащили меня из клетки и швырнули на землю. И изнасиловали меня – все трое.
      Когда мы приехали в тюрьму Святой Пелагии, мне стало немного легче. Там оказалось не так мрачно, как я ожидала. В приемной стояли элегантное бюро, привезенное кем-то из заключенных, и вазы со свежесрезанными осенними розами. Их аромат вызвал у меня смешанные чувства, ностальгию по былым дням.
      Надзирателем был злобный волосатый коротышка по имени Хейли. Испугавшись его, я разрыдалась прямо у него на глазах. Он приказал поместить меня в крохотную камеру без окон. Вместо кровати на полу была набросана солома, а горшок полон экскрементов. От соломы исходил запах мочи, страха и страдания.
      – Услуга за услугу, – сказал Хейли, схватив меня за зад своей лапой.
      Мое имущество было конфисковано, а доступ к средствам ограничен. Единственное, что я могла предложить ему в качестве взятки, – это моя собственная натуральная валюта, пусть и потрепанная. В конце концов, мне приходилось иметь дело и с более неприятными типами, чем этот Хейли. Как я могла отказаться?
      Я легла на солому и накрыла лицо юбкой, чтобы он не видел моих слез. Я даже получала какое-то извращенное удовлетворение от этих тошнотворных объятий. День насилия и бесчестия стал расплатой за все зло, которое я причинила тем, кто был в моей власти.
      Хейли отвел меня в другую камеру вверх по лестнице. Ее окна выходили на внутренний двор с фонтаном. С другой стороны двора располагалась мужская тюрьма. Кровать была продавленной, но все лучше, чем солома. Я закрыла лицо руками и расплакалась.
      – Ну что ты, – произнес тихий голос, и я почувствовала, как мои плечи обвила женская рука.
      Я подняла голову и увидела свою давнюю подругу, мадам де Фларакур. Ее бросили в тюрьму за про-аристократические воззрения. Эта восьмидесятилетняя женщина стойко выдержала выпавшие на ее долю испытания. Она представила мне графиню де Юле, мадам Ролан, графиню де Сен-Сан, мадам Клобер, мадам Труашель, актрису мадемуазель ре Рокур, мадам де Ламбер и еще человек двадцать женщин, единственное преступление которых состояло в том, что они были богаты. Тут же сидело столько же молодых девушек, которые отбывали срок за проституцию. Какая ирония! Как часто я нарушала закон о проституции, но вместо наказания получала награду! Вопиющая несправедливость! Как смеют мужчины сажать в тюрьму женщин, которым хватает мужества установить цену на самую востребованную мужчинами услугу!
      У многих аристократок были с собой деньги, и они могли позволить себе небольшие удовольствия. У мадам Клобер оказалась корзина свежего хлеба и заветренного сыра, а у графини де Юле – несколько бутылок доброго вина. Они делились со всеми. Графиня де Сен-Сан оказалась превосходной музыкантшей. Ее пианино поставили в общем зале.
      Пожилые аристократки и молоденькие проститутки вместе пили, ели, пели песни. Все мы были равны. Страх, тоска по дому, несправедливость сплотили нас. Меня до глубины души поразило ощущение сестринской, родственной связи между нами. Было весело, но это веселье перемешивалось с грустью. Ко мне вернулась вера в человечность. Обвинения, выдвинутые нам, звучали так нелепо. Это просто сон. Скоро меня выпустят на свободу.
      Около десяти надзирательница позвонила в колокольчик. Скоро закроют коридоры, потушат все лампы. Мы разошлись по комнатам. Когда я Осталась одна, оптимизм сразу же рассеялся. Всю ночь я думала о том, что со мной будет.
      На следующее утро тюремные надзирательницы вывели нас во внутренний двор. Кто хотел, мог помыться в фонтане, который было прекрасно видно из окон мужской тюрьмы. Но мадам де Ламбер и еще несколько женщин презрели стыдливость ради чистоты. Я присоединилась к ним. Мы задрали юбки, намылились, ополоснулись, оживленно болтая, словно были в Бен-Тиволи.
      Навестить меня пришли Генриетта и Женевьева. Они принесли одежду, чистое постельное белье, полотенца, еду, косметику, зеркало и деньги, чтобы давать охранникам за услуги. Они рассказали, что Лавайер, месье Вандениве и два его сына арестованы. Ордер на арест выписали и на Роэна, но его найти не удалось.
      Жизнь в заточении была сурова, но я справилась. Мне удалось обмануть себя, заставить поверить, что тюрьма лишь немногим хуже монастыря. Я выжила в Сен-Ope, выжила в Пон о'Дам, значит, выживу и в тюрьме Святой Пелагии. Я старалась не обращать внимания на одно важное отличие: на этот раз никто из моих благодетелей не пытался вытащить меня отсюда. Я ждала решения вопроса о том, буду ли я жить дальше. Когда в голову приходили мысли о гильотине, я бежала от них в общий зал и старалась отвлечься. Я часами просиживала перед зеркалом, выщипывая брови и наводя красоту.
      Любовники мадам Ролан и графини де Юле сидели в мужской тюрьме. Раз в неделю они подкупали надзирательниц, чтобы те выпустили их во внутренний двор, а мужчины проделывали со своими охранниками то же самое. Лишенная чувственных удовольствий, я мечтала о мужчине. Мадам Ролан обучила свою собачку носить письма в ошейнике. Она написала своему любовнику, месье Дэверо, что в следующий раз она придет не одна, а с красивой женщиной, и попросила его подыскать мне достойную пару.
      В полночь у фонтана нас ждали трое мужчин. Охранники, которые выпустили их, стояли в стороне, готовые пресечь любую попытку побега. Об уединении не могло быть и речи, пришлось довольствоваться сомнительной защитой покрова ночи. Месье Клево ушел с графиней, месье Дэверо – с мадам Ролан. Я осталась с их другом, месье Флери. Мы обменялись парой фраз в качестве приветствия. Меня охватила животная дрожь, и мне не хотелось портить это ощущение излишними разговорами. Мы скрылись в темноте, совершенно чужие друг другу – словно не люди, а собаки.
      В начале октября революционный трибунал начал рассмотрение моего дела. Меня обвиняли в целом ряде преступлений. Я не стала отрицать излишества, которые позволяла себе в бытность любовницей Луи, но отказалась признать, что имела какое-либо отношение к деятельности контрреволюционеров. Я смотрела в безжалостные лица своих инквизиторов и понимала, что они мне не верят. Я строила общественному обвинителю глазки и говорила нежнейшим голосом, но это не помогло. Мне предъявили официальное обвинение в поддержке роялистов, про-аристократических симпатиях, отсутствии гражданского чувства, коррупции, распутстве и непристойном поведении.
      Шли дни, перспектива становилась все более безрадостной. В начале октября я узнала, что Лавайер, которого держали в тюрьме на другой стороне двора, покончил с собой. У него не было шанса избежать гильотины. Так на что могу надеяться я, которая подкупила его? В последних числах месяца мне стало известно, что Жорж Грив и Замо в поисках денег, ценностей и новых доказательств, которые помогут доказать мою связь с контрреволюцией, разбирают мой замок по кирпичику, круша стены и перекапывая сад.
      В начале ноября на гильотину взошла Мария Антуанетта. Мы слышали, что она держалась очень храбро, так и не покорившись своим палачам. Я не могла не восхищаться ее мужеством. Маленькая Негодница в конце концов оказалась истинной королевой.
      – Если мне суждено быть казненной, – сказала мадам де Юле, – я клянусь быть храброй до конца, и пусть моему бесстрашию позавидует любой мужчина.
      – А я умру так же легко, как жила, – пообещала мадам де Ламбер.
      – Аминь, – выдохнули мы хором и пообещали с этого момента отказаться от любых услуг наших тюремщиков.
      На следующий день одну из нас, мадам Клобер, вывели из камеры и посадили на позорный стул в грубо сколоченной телеге, отвозившей приговоренных пленников на гильотину. Она ушла, не допустив ни малейшего проявления слабости.
      Меня охватил ужас. Казалось, когда настанет мой час, я не смогу сохранить такое же самообладание. Мне было проще обманывать себя, думая, что час этот никогда не настанет. Кто-то или что-то обязательно вмешается, и я буду спасена.
      Семья была святыней для революционеров, и ходил слух, что они щадят будущих матерей. Женщины, которым возраст еще позволял зачать, прибегали к услугам заключенных-мужчин. Однажды в дождливый ноябрьский день Хейли собрал во внутреннем дворе семерых беременных.
      – Вы, сборище потаскух! – заорал он. – С каким удовольствием я отправлю вас на гильотину!
      Охранники внесли позорные стулья, и Хейли приказал отвезти всех женщин на казнь. Ни одна из них не просила сохранить ей жизнь.
      Каждый день мы слышали, как грохочут по булыжной мостовой телеги, увозящие на казнь привязанных к позорным стульям арестантов. Одна за другой мои подруги исчезали, и каждая из них старалась превзойти своих предшественниц в бесстрашии, мужестве и самообладании, несвойственных им при жизни. Рассказывали, что мадемуазель Эгле, знаменитая куртизанка, шутила с палачом, а потом плюнула в него и воскликнула:
      – Я счастлива, что отправляюсь трахать самого дьявола.
      Принцесса Монакская, уже немолодая женщина, нарумянила щеки, спокойно взошла на плаху и умерла, перечисляя имена любовников.
      Сильно досталось тюремщику, который выводил из камеры мадам Ролан.
      – Всегда презирала таких вот мелких сошек, – сказала она. – А теперь мне просто жаль вас.
      С этими словами она вскочила на тележку с позорным стулом, словно собиралась на осенний праздник сенокоса, и помахала нам на прощание.
      – Никогда не доставляйте удовольствия этим мужланам! – прокричала она.
      Говорили, что она встретила смерть с огромным достоинством, не колеблясь положив голову на плаху.
      Протестуя против казней, мадам де Ламбер за обедом встала из-за стола и обрушилась с проклятиями на надзирателя. Она обзывала его животным, клялась, что будет бороться с революцией до последнего вздоха. Чтобы остальным было неповадно, Хейли запер ее в клетке, которую выставили во внутреннем дворе. У нее не оставалось иного выбора: женщине пришлось справлять естественные надобности на глазах всех остальных заключенных. Хейли морил ее голодом до тех пор, пока она не начала подбирать с земли отбросы. Мадам де Ламбер стоически выдержала это унижение.
      Не знаю, что пугало меня больше – смерть или потеря самообладания. Происходящее полностью истощило мои нервы. Казалось, страх буквально разрывает мне внутренности. Ужас толкал меня к столь низменным страстям, что мне трудно даже говорить об этом.
      Мне досталась собака мадам Ролан. Используя ее в качестве почтальона, я предложила месье Флери встретиться еще раз. Я ждала его во внутреннем дворе, но он так и не пришел. Охранник из мужской тюрьмы рассказал мне, что Флери отказался дать надзирателю денег и его перевели в одиночную камеру – крошечный склеп в подвале тюрьмы. Мне было обидно, что для Флери его честь оказалась дороже меня. Неужели от меня так легко отказаться? Я заплатила охранникам, чтобы они пустили меня к нему. Увидев меня, Флери просиял, но я возненавидела его. Он стал символом всех нас, аристократов, тянувшихся к наслаждению сквозь решетку грязной клетки. Я прижалась к прутьям, обняла его, поцелевала, немного поласкала. Потом отступила назад, подняла платье и начала ласкать себя. Я дразнила, соблазняла его, а когда он тянулся ко мне, просунув руки сквозь решетку, и умолял подойти ближе, я только смеялась. И вышла, ни разу не обернувшись.
 
      Это был последний раз, когда я согрешила с мужчиной.
      На прошлой неделе меня перевезли сюда, в Консъержери. Вчера состоялся суд в Главном зале Свободы. Все мои письма были у них на руках, а если доказательств по какому-то преступлению не было, они вызывали подставных свидетелей. Замо выложил им всю мою подноготную. Как мучительно было слушать перечень моих прегрешений перед ним! Люди во все глаза разглядывали меня – опаснейшую растлительницу малолетних. Я едва не умерла от стыда.
      Когда судья огласил смертный приговор, я лишилась чувств. Обратно в камеру им пришлось нести меня. И вот, святой отец, я вижу утренний свет. И это не самое приятное зрелище. Только чудо может спасти меня, иначе эта голова скатится с плахи. Всю свою жизнь я предавалась наслаждениям. Я понимаю, что вела себя не слишком хорошо, но я не заслужила такого конца. Я исповедалась – честно, искренне, – но мне не стало легче. Я боюсь смерти. Я не могу поверить, что это случится.
      Отец Даффи благословил ее и начал читать молитву:
      – Во имя Отца и Сына и Святого Духа я, призванный и рукоположенный служитель церкви, отпускаю вам грехи ваши. Пусть вы виновны перед лицом государства, но невинны перед лицом Господа Всемогущего. Пусть страдания, перенесенные вами на земле, умерят боль, что ждет вас в чистилище, и да будет скор тот день, когда вы предстанете перед светлым взором Господним.
      Жанна не могла понять, что принесли ей последние слова священника: облегчение или страх. В ее рыданиях звучала такая боль, что отец Даффи, пожалев женщину, взял ее ладонь в свою. И снова он почувствовал ее тепло, нежность и слабость, что взывала к его мужской силе. Не в силах устоять, он привлек ее к себе. Жанна прижалась к нему, словно испуганный ребенок. Но он чувствовал, как колышется от рыданий ее грудь, прижимающаяся к его старческому телу. Она была полна жизни и так соблазнительна, что даже ему, давно уж разменявшему шестой десяток и никогда не знавшему женщины, пришлось бороться с искушением разрушить все, достигнутое за эту ночь. Но за годы служения Богу он привык быть праведником.
      – Может статься, – сказал он, возвращаясь на свой стул, – вас спасет крупная взятка. У вас остались деньги?
      – Да, – всхлипнула она. – Я закопала три кедровых сундука золотых монет в Лувисьене. Я уже давала деньги представителям власти и предлагала дать еще больше. Трибунал отклонил мою просьбу о помиловании. Я уже не надеюсь сохранить жизнь. Что ж, попытаюсь храбро встретить следующую.
      При этих словах она начала рыдать еще сильнее.
      Сквозь слезы Жанна сказала отцу Даффи, что копать надо в зарослях ежевики у реки.
      – Вместо того чтобы тратить деньги на мое спасение, – сказала она, – позаботьтесь лучше, чтобы Полин де Бриссак добралась до Лондона целой и невредимой.
      Что это было – последний проблеск природного великодушия, добровольная жертва, призванная доказать Господу искренность ее раскаяния и мечты о прощении, или же свидетельство того, что она до сих пор надеется, что в последний момент трибунал простит ее?
      Жанна осознала, что смерть все-таки неизбежна, когда отец Даффи вышел и в камеру вошел помощник палача в сопровождении Замо. Они связали ей руки, измазали грязью и тупым ножом откромсали волосы.
      Она забыла, что собиралась встретить смерть мужественно. Она бросилась на колени, умоляя о пощаде. Она боролась и пыталась бежать. Охранники скрутили ее, связали ноги и отнесли извивающееся в рыданиях тело к позорному стулу. А ведь она больше всего боялась потерять лицо. Как ей, должно быть, было стыдно! Женщина, краше, достойнее и элегантнее которой не было во всей Франции, превратилась в омерзительное испуганное животное, которое с грохотом везли по Рю Сен Оноре, мимо разграбленных модных лавок, к Пляс де ла Революсъон, где ждала гильотина. На площади собралась толпа. Когда телега остановилась, Жанна снова принялась умолять о пощаде. Опасаясь снимать веревки, стражники предпочли сами поднять ее по ступенькам, ведущим к плахе. Толпа смеялась и улюлюкала. Жанна Бекю, деревенская девочка из Вокуле, ставшая королевой Франции, все еще выкрикивала мольбы о пощаде, когда холодная отточенная сталь отсекла ее когда-то красивую голову от тела.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16