Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Исповедь куртизанки

ModernLib.Net / Сентиментальный роман / Окас Джон / Исповедь куртизанки - Чтение (стр. 15)
Автор: Окас Джон
Жанр: Сентиментальный роман

 

 


      – Я уехала, чтобы все обдумать. Но, честно говоря, я привыкла иметь двух мужчин в день, и довольствоваться одним будет весьма затруднительно для меня.
      Я вдруг вспомнила о недавних неудачах Эркюля.
      – Что это за выражение лица, графиня Жанна? – спросила мадам Лебрюн. – Позвольте мне догадаться. Эркюль больше не удовлетворяет вас?
      Ее проницательность поразила меня.
      – Мадам, вы умеете читать мысли? – воскликнула я.
      – Я наблюдаю, – ответила мадам Лебрюн. – Я вижу, как внимателен к вам Эркюль, как много он делает для вас. Ни одна женщина не может похвастаться столь обходительным и столь почтительным отношением, как любовница мужчины, ослабленного возрастом, тревогой или снисходительностью.
      И здесь мадам Лебрюн попала в точку.
      – Забота Эркюля, его слова и поступки, поцелуи и ласки разжигают огонь, который у него нет сил поддерживать, – продолжала великолепная Лебрюн. – Но благие намерения мужчины – слабая замена его способности довести дело до конца. Он сам толкает вас в объятия другого, того, который сможет закончить то, что он начал.
      От восхищения наблюдательностью мадам Лебрюн и меткостью ее замечаний я потеряла дар речи. Уверенная в своей правоте, она не нуждалась в моих подтверждениях и продолжила рисовать меня, не развивая тему далее.
      Около полудня мы с мадам Лебрюн отправились завтракать во флигель, где с удивлением обнаружили, что утром прибыли посланники от султана Майсура. У султана возникли проблемы с англичанами, и он хотел вмешательства Франции. Посланники пытались убедить Эркюля повлиять на короля. Эркюль предложил им остаться на несколько дней, пока он будет искать способы помочь им. Один из них, Лакшмон Бхоз, имел тонкие царственные черты лица. От него исходил экзотический аромат с коричным оттенком. Он одарил меня туманным, полным обожания взглядом. Я пригласила его сесть рядом со мной за обедом. Пока остальные обсуждали политические вопросы, мы говорили о палящем зное и ядовитых змеях Майсура.
      На следующее утро мадам Лебрюн поддразнила меня:
      – Я знала, что вы покривили душой, когда сказали, что храните верность одному мужчине. Видела, как вы пытались очаровать того иностранца прямо под носом у Эркюля.
      – Вздор! – возразила я. – Месье Бхоз привлекателен, но мне от него ничего не нужно.
      – Ах, да! Совсем забыла! Вы же простая деревенская девочка, которая остается со своим мужчиной, несмотря ни на что.
      За ужином я, пытаясь опровергнуть догадки мадам Лебрюн, старательно делала вид, что полностью поглощена разглагольствованиями месье Бандара о вторжениях британцев в Индию. Когда Эркюль предложил мужчинам съездить днем на охоту, пальцы моей ноги скользнули по лодыжке Лакшмона, и тот отказался, сославшись на чрезвычайную усталость. Проницательная мадам Лебрюн подмигнула мне, понимающе улыбаясь.
      После обеда я отправилась в домик у пруда и принялась за стеганое одеяло. Словно паук в паутине, я затаилась в ожидании жертвы. Как только все уехали, Лакшмон нашел меня. Отбросив все правила этикета, я бросилась в его объятия.
      За обедом мое прекрасное настроение омрачали лишь уколы совести. Эркюль сказал, что я выгляжу чудесно – отдохнувшей и расслабленной. Мадам Лебрюн, внимательно оглядев меня, кивнула:
      – Да, я полностью с вами согласна. Теперь я наконец вижу ту графиню дю Барри, о которой так много слышала, признанную красавицу. Полагаю, мадам, за ваш цветущий вид надо благодарить деревенский воздух!
      Спустя несколько дней Лебрюн закончила работу над портретом. Мы с Эркюлем сгорали от желания увидеть его. Портрет оказался весьма реалистичным. Мадам Лебрюн не пыталась изобразить меня моложе, чем я была: все отпечатки возраста остались при мне. Кожа казалась истонченной, фигура – несколько тяжеловесной, подбородок – обвисшим, а в волосах серебрились тронутые сединой пряди. Но в глазах светилась уверенность роковой женщины. Если мужчины могут использовать все доступные им средства на пути к власти и господству, почему женщины должны себе в этом отказывать? Если мужчин возраст красит, чем женщины хуже их?
      Осенью 1778 года старуха с косой явилась за моей матерью. Неделю спустя скончался мой старый друг, герцог Ришелье. По слухам, он испустил дух в объятиях пятнадцатилетней девочки.
      Я была на похоронах Ришелье, на которые съехались многие правительственные чины. Ришелье пережил всех своих ровесников. Он стал олицетворением старой гвардии. Казалось, с его смертью закончилась целая эпоха. Старый порядок заметно пошатнулся. Запах гниения системы, при которой богачи были освобождены от налогов, а народ оплачивал все дорогостоящие прихоти правящего сословия, донесся даже до короля. Когда Эркюль поинтересовался, какие меры можно принять для решения проблемы, король пожал плечами и подлил в наши бокалы шампанского. Мы выпили за упокой души Ришелье.
      Аристократию охватила всепоглощающая апатия. Мы знали, что в этом некого винить, кроме нас самих. Инфляция вышла из-под контроля. Франция морально и экономически обанкротилась, но придворные продолжали устраивать пышные балы и бездумно сорить деньгами.
 
      Неделю спустя король приказал создать комиссию для изучения степени антимонархистских настроений. Эркюль, один из тех немногих политиков, которые руководствовались скорее идеалами, нежели амбициями, попросил, чтобы его включили в состав этой комиссии. Ему отказали, и он впал в задумчивость и меланхолию.
      – Да забудь ты об этих людях с их дурацкой политикой, – сказала я. – Иди ко мне!
      Я пыталась успокоить его, но он не мог перестать думать о том, как помочь стране.
      На Рождество мы с Эркюлем отправились на пышное торжество в Париже. Мы случайно встретились с мадам де Грамон, которая к тому времени уже разменяла шестой десяток. С годами ее ненависть ко мне не ослабела. Она прошла мимо, не поздоровавшись. Я рассмеялась и сказала Эркюлю:
      – Если бы эта женщина могла убить меня, она бы сделала это не раздумывая!
      И вдруг из толпы появился таинственный незнакомец, который преследовал меня много лет. Казалось, он совсем не постарел. Охваченная ужасом, я словно окаменела. Мне хотелось позвать Эркюля, но я не могла вымолвить ни слова.
      – Нет, мадам, – сказал он тихим голосом. – Мадам де Грамон вас не убьет. Вас с ней постигнет одна и та же участь от руки палача. Когда мы с вами встретимся в следующий раз, вы будете прощаться с радостями этого мира.
      Мужчина исчез в толпе, и я начала приходить в себя. Мне было очень страшно. Я спросила Эркюля, видел ли он этого человека, слышал ли он его, но он не понял, о чем я говорю. Я рассказала ему, что произошло.
      – Этот человек никогда не ошибается! – воскликнула я.
      Эркюль поцеловал меня и сказал, что я выпила слишком много вина.
      – Никто тебя не казнит, – заверил меня он. – Обещаю, я буду защищать тебя.
      Воспоминания о зловещей встрече терзали меня еще несколько дней, а потом я забыла об этом. Самое странное, что эти встречи, хоть и наводили на меня ужас, быстро ускользали из памяти. События эти казались столь же смутными, мимолетными, как и сам незнакомец. А я была не из тех, кто смакует неприятные вещи.
      О Боже, молю Тебя, смилостивься!
 
      В 1789 году страну охватили ужасы революции. Агитаторам, призывающим на борьбу с аристократией, удалось взбунтовать чернь. Толпы бесчинствующей молодежи, вооруженной ножами, рыскали по улицам Парижа, выкрикивая оскорбления и бросая бутылки в проезжающие кареты. На нескольких министров были совершены покушения. 14 июля чернь устроила штурм Бастилии. Смотритель и охрана были убиты, а их головы, надетые на железные шесты, провезли по улицам. Правительство было не в силах навести порядок.
      Это был ад. В Париже воцарился террор. Любой, кто имел какое-либо отношение к правительству, все богачи были в опасности. Замки стирали с лица земли, а их хозяев убивали.
      В сентябре появились два памфлета, в которых меня называли врагом революции. Первый, анонимный, представлял меня аморальной ветреницей, наслаждающейся незаслуженным богатством. Автором второго был сумасшедший де Сад.
      Меня удивило, что маркиз до сих пор жив. Когда я последний раз слышала о нем, он ожидал смертной казни за издевательства над женщиной, приведшие к ее смерти. Он бежал, но вскорости был пойман. Выяснилось, что три проститутки, которых он угостил шоколадом, погибли. Конфеты были начинены сушеными толчеными жуками. Де Сад проверял их эффективность в качестве афродизиаков. Убивать проституток отравленным шоколадом? Какая гнусность! О чем я думала, когда позволила этому безумцу завладеть моими мыслями? Де Сада стоило умертвить немедленно, но ему достался либеральный судья, тем более что маркиз заявлял о своей приверженности революционным идеалам. Давний противник либералов и консерваторов, он, несомненно, занял эту позицию исключительно ради спасения своей шкуры. Как бы то ни было, судья поверил в искренность де Сада и заменил смертную казнь пожизненным заключением. Маркиза определили на работу в тюремном саду, но вскоре застали за тем, что он вырывал цветы и втаптывал их в грязь. Свежие овощи он закапывал. Фрукты и цветы, хрупкие и беззащитные, были, тем не менее, живыми, и он мог воплощать на них свои безумные замыслы. Сидя в одиночной камере, он целыми днями описывал фантазии, рожденные воспаленным рассудком, и свои философские воззрения. Я стала его мишенью.
      Его памфлет назывался «Шлюха Луи XV». Он утверждал, что в 1771 году Луи в неделю тратил на меня больше денег честных налогоплательщиков, чем правительство – на социальное обеспечение всей нации за год. За такие деньги, восклицал он, Луи мог иметь любую девочку в любом борделе Франции каждый день: «Как может женщина быть столь дорогой? Несомненно, наш повелитель был столь же безумен, как и объект его болезненной страсти». Не думаю, что маркиз озаботился проверкой фактов, но, как бы там ни было, его писания привлекли внимание народа. Ненависть злила меня, но мне это нравилось. Прекрасно снова быть в центре внимания.
      По мнению, Эркюля, эти памфлеты не представляли особой опасности, но он все-таки принял меры предосторожности, увеличив количество стражи в моем жилище.
      Тем временем Революционная Ассамблея распространила Декларацию о правах человека. «Свобода» и «равенство» – красивые слова для кипящей ненавистью и жаждущей насилия толпы.
      Равно как и «братство» – женщины что, тоже братья? Когда на улицы вышли молодые энтузиастки, наряженные в брюки и готовые поддержать это начинание, мужчины их разогнали. «Бесстыдные сучки! – возмущался один памфлетист. – Чего вам еще надо? Мужественность – единственное, что у нас осталось. Так что, вы превратитесь в мужчин и лишите нас и этого? Вы правите нами, завладев нашими чувствами. Законодатели, магистры и даже короли пали к вашим ногам. Ваше иго – это единственный гнет, какой мы не можем сбросить, ибо это гнет самой природы. Так во имя природы останьтесь тем, что вы есть!»
      Новый порядок накладывал на женщин те же ограничения, что и раньше. Все революционеры – идеалисты, напоминала я себе. Люди еще не научились им верить. Но, может быть, когда-нибудь…
      В октябре 1791 года разъяренная толпа ворвалась в Версальский дворец. Множество королевских стражей получили ранения, но королю и королеве удалось спастись и бежать в Тюильри, обосновавшись в этом старом замке в центре Парижа.
      Страшно было осознавать, что Версаль, все его произведения искусства и антиквариат оказались в руках черни. Куда катится этот мир? Новые правители были еще хуже старых: они ничего не делали для установления порядка и законности. Симпатии Эркюля полностью принадлежали монархии, как и мои. Он хотел, чтобы я осталась под надежной охраной в Лувисьене, а сам собирался поехать на встречу с королем, но я воспротивилась и отправилась с ним в Париж, где продала кое-какие украшения и сняла квартиру для собраний сторонников короля, где они могли разработать план действий.
      В ноябре человек по имени Жорж Грив основал в одной из лувисьенских таверн Клуб республиканцев. Он водил дружбу с безумным маркизом де Садом и американским демагогом Бенджамином Франклином, который время от времени наезжал в Париж. Грив поил местных пивом и охотно выслушивал их жалобы на правительство и богачей. Замо вскорости стал популярной фигурой в таверне. Я подозревала, что он состоит в заговоре с революционерами с целью собрать доказательства против меня, но даже не пыталась скрывать от него свои действия. Мое извечное самомнение толкало меня на игры с судьбой, а чувство вины перед Замо за все, что я ему сделала, дало возможность моему бывшему слуге отомстить мне.
      В начале февраля 1792 года мы с Эркюлем посетили небольшой бал в доме графа де Машо. Когда мы вернулись в замок, почва ушла у меня из-под ног: дверь была выломана, в доме царил хаос. Сейф в моей комнате был взломан, исчезли мои любимые украшения.
      Я рыдала. Эркюль пришел в ярость. Он решил, что это сделал Грив, а Замо снабжал его информацией и впустил в замок. Разумеется, если Замо был неподалеку, он не мог не услышать шум вторжения. Полиция тщательно допросила Замо и Грива, но они отрицали свою причастность к взлому. У каждого их них оказалось вполне надежное алиби. Судя по всему, они наняли профессиональных воров.
      Я забыла про все свои угрызения совести. Я бы, не раздумывая, уволила Замо, но Луи назначил его управляющим имения пожизненно. Королевская подпись и печать лишали меня возможности выгнать его.
      – Можешь продолжать получать жалованье, ты, мерзкий негодяй, – сказала я ему, – но если я увижу тебя в замке, тебе несдобровать.
      – Как скажете, мадам, – сказал он, кланяясь с издевательской учтивостью и гадкой ухмылкой.
      Преступление должно было быть зарегистрировано в публичном акте, а потому в газете появилось подробное описание похищенных украшений с указанием веса и стоимости каждого. Публикация вызвала бурное недовольство масс. В прессе меня порицали как развратницу, которая заработала фантастическое богатство, лежа на спине.
      В феврале я получила посылку из Англии. В ней была сережка из украденного комплекта и письмо от некого Натаниэла Форта, в котором говорилось, что воры, вломившиеся в мой дом, были арестованы в Лондоне и все мои драгоценности у него. Каким образом ему удалось ими завладеть – долгая и запутанная история, которую он обещал рассказать мне по приезде в Лондон, где я смогу получить свое имущество назад. Я очень обрадовалась и в компании Генриетты и месье Армана, бывшего солдата дворцовой гвардии, которого Эркюль нанял в качестве моего телохранителя, тотчас же выехала в Англию.
      Из Кале каждый день выходили суда. Порт был битком набит аристократами, которые использовали любую возможность спастись бегством. Я показала инспектору по эмиграции письмо Форта, заверив его, что не собираюсь покидать Францию навсегда. Тем не менее мне пришлось заплатить ему сто ливров, чтобы получить печать на билете.
      Натан Форт оказался симпатичным голубоглазым юношей. Он говорил по-французски с ирландским акцентом. Он подтвердил, что воры были и в самом деле наняты Жоржем Гривом, а Замо помогал им.
      – У меня есть друг, ювелир по имени Симон. Две недели назад к нему пришел некий Левет и сказал, что хотел бы продать кое-какие драгоценности, – рассказал мне Натан. – Я время от времени езжу во Францию с дипломатической миссией, а потому довольно хорошо осведомлен, что происходит по обеим сторонам пролива. Симон пришел ко мне и спросил, не слышал ли я о недавних ограблениях. Мне было известно о вторжении в Лувисьен, и этот Левет сразу же вызвал у меня подозрения. Небольшое расследование показало, что он был соучастником Грива. Средства, вырученные от продажи ваших украшений, должны были пойти на финансирование народных восстаний. Я встретился с Леветом, сделал вид, что меня интересуют драгоценности, и таким образом выяснил адрес дома в Лондоне, где хранилось краденое. Лондонская полиция арестовала Левета и еще двух воров.
      – Но как получилось, что мои драгоценности оказались у вас, а не в полиции?
      Натан улыбнулся:
      – Я примерный гражданин. Я стараюсь быть полезным своей стране.
      Когда я начала выписывать ему чек в качестве благодарности за услуги, он остановил меня и сказал, что вознаграждение ему не нужно.
      Натан не говорил об этом прямо, но он, без сомнения, был тайным агентом и помогал британскому правительству оказывать содействие французским роялистам, предоставляя им убежище в Англии. Обнаружение моих драгоценностей стало большой удачей контрреволюционеров. Пока украшения выступали в роли вещественного доказательства, я не могла получить их назад. Нужно было подождать, когда виновные предстанут перед судом. Натан заверил меня, что все будет храниться в сейфе Лондонского банка.
      Я никогда не была в Лондоне, и Натан предложил показать мне город. Мы также посетили некоторых французских аристократов, которые осели в Англии. Казалось, вся французская аристократия перебралась в Лондон. Эмигрантам жилось трудно. Мало у кого были средства, чтобы снять жилье, а потому большинство семей жили в коммунальных квартирах. Мужчины находились в депрессии. Чтобы поддержать домашних, женщины брались за работу, которую раньше делали их слуги. Мадам де Панже пекла хлеб. Мадам де Жиллар шила. Я и представить себе не могла, что аристократы, всю жизнь прожившие в неге и роскоши, могут так хорошо работать. Мы навестили маркизу де Сийери и герцогиню де Люзерн. Когда-то они жили в Версале, дружили с мадам де Грамон и не скрывали своей нелюбви ко мне. Теперь они вместе ютились в мансарде. Дамы тепло приняли меня, осыпали комплиментами, говоря, что я хорошо выгляжу. В начале этого года их мужей обвинили в государственной измене, и им пришлось бежать из Франции, не успев распродать имущество и уладить финансовые дела.
      Когда карета везла нас домой, Натан сказал:
      – В ближайшие месяцы похитители ваших украшений предстанут перед судом. Вам, должно быть, захочется вернуться в Лондон и увидеть процесс своими глазами.
      Судя по всему, под предлогом посещения суда Натан хотел использовать мои перемещения между Англией и Францией для передачи денег и писем эмигрантам.
      – Вы хотите, чтобы я помогала людям, которые ненавидели меня, – сказала я.
      – Они ненавидели вас за ваше великодушие, – ответил он. – А теперь они полностью от него зависят.
      Я никогда не отличалась храбростью и совсем не подходила на роль заговорщицы. Но Натан был очень мил, и я была благодарна ему за спасение моих драгоценностей. Кроме того, мне доставляло изощренное удовольствие отвечать добром на зло, да так, что добро это не шло злодеям на пользу. Мое милосердие причиняло врагам боль. Они не понимали, как любезность и обходительность могут сочетаться с низким происхождением, за которое они меня презирали. Я сказала, что готова помочь ему.
      Суд был назначен на начало апреля. Натан позаботился, чтобы меня вызвали в суд как важного свидетеля.
      В Кале я плыла с чемоданом, в котором был тайник для документов, необходимых контрреволюционному движению, и писем эмигрантов, которые просили денег у друзей и родственников, оставшихся во Франции.
 
      Эркюль встречал меня на причале. Не зная, чего ожидать в эти смутные времена, мы крепко держались друг за друга. Мне нужно было доставить чемодан в Кале адресату по имени месье Неф, и Эркюль пошел со мной.
      Март я провела с Эркюлем в Лувисьене. Он был очень внимателен ко мне, но проблема осталась. Все стало даже еще хуже. Я ловила себя на том, что подыскиваю заместителя Эркюля. Выбор пал на Морина, моего верного слугу. У меня никогда еще не было любовника семнадцати лет от роду. Я таяла при мысли о том, что он в моей власти.
      В ночь перед отъездом в Англию я спустилась вниз, в его комнату, и тихонько легла рядом. Он, вздрогнув, проснулся. Чтобы Морин наверняка понял, что должен вести себя тихо, я накрыла его лицо подушкой. Не видя его лица, я воспринимала слугу не как человека, а как большой бессловесный член.
      На следующее утро я вызвала Морина помочь мне с сумками, и мне стало стыдно за себя. Он робко улыбался мне, его грустные глаза светились желанием. Я ни словом, ни взглядом не напоминала ему о случившемся – только командовала – и проигнорировала его пожелание приятного путешествия.
      Прежде чем отправиться в порт, я навестила месье Нефа. Он отдал мне чемодан. Насколько я понимала, в нем были деньги и документы для монархистов в изгнании. Я показала сотрудникам эмиграционной службы повестку в суд, заплатила сто пятьдесят ливров, но даже после этого они отказались пускать на борт месье Армана. Всю дорогу до Англии мы с Генриеттой держали ухо востро, а пальцы – скрещенными на удачу.
      В Лондоне Натан забрал у меня чемодан. Маркиза де Сийери и герцогиня де Люзерн заверили меня в вечной признательности.
      Британское судопроизводство безнадежно запутано. Английские законы допускают откладывание рассмотрения дела, обструкции. Зачем они принимают законы, усложняющие процесс отправления правосудия?
      Лорд Марч, мой старый друг с Рю Жюстен, узнав, что я в Лондоне, прислал мне записку с приглашением в гости. Он остался при своих странных пристрастиях. Помню ли их я? Такое не забывается. Я взяла карету и приехала к нему в мужском костюме. Лорд Марч, как всегда обходительный, встретил меня в красивом платье и лакированных туфлях. Он ходил мелкими шажками, обмахивался веером и говорил тонким, дрожащим голоском. Оказалось, он по-прежнему пробуждает во мне мужское начало. Я выступала павлином и вела себя так, словно в моих штанах кое-что есть. Я наступала, а он сопротивлялся, используя весь набор стандартных женских отговорок. В конце концов, к нашему взаимному удовольствию, я поборола его жеманное сопротивление и овладела им силой.
      Связи Марча в лондонском свете были подобраны так же тщательно, что и его гардероб. Он пригласил меня отужинать с принцем Уэльским. За столом присутствовало несколько знаменитостей, в числе которых был художник Косгрейв, мечтающий, как выяснилось, написать мой потрет. Я не могла устоять перед искушением быть увековеченной кистью выдающегося английского живописца и решила задержаться в Лондоне.
      Эркюль писал мне каждый день, говорил, что скучает. Он продолжал выплачивать мои долги и посылал мне деньги. В ответных посланиях я заверяла его в вечной преданности, но понимала, что его мужская несостоятельность – лишь повод изменить ему, причем не только с лордом Марчем, но и с Натаном.
 
      В августе я вернулась во Францию. И снова я везла документы для месье Нефа. И снова Эркюль встречал меня на пристани. Я увидела, что он чем-то озабочен. Интересно, подумала я, уж не подозревает ли о моих лондонских похождениях?
      Нет, не подозревает. Его сердце принадлежало мне, но мысли были заняты лишь государственными проблемами.
      – Они готовят новую конституцию, – сообщил он. – Короля то включают в состав нового правительства, то нет. Я пошел к Луи XVI и поклялся защищать его до самой смерти. Боюсь, может дойти и до этого.
      В последней редакции конституции король оставался членом нового правительства, но его полномочия заметно сокращены. Зная преданность Эркюля, король назначил его командиром королевской гвардии – полка, куда входили самые убежденные монархисты. Эркюль сомневался, что ему следует занять этот пост: он не хотел оставлять меня одну в Лувисьене, но я настояла. Благодаря охране, расставленной по всей территории имения, и собственной удачливости я чувствовала себя в безопасности.
      Эркюль старался приезжать в Лувисьен при любой возможности. Во флигеле он собирал своих офицеров. Однажды я застала в доме Замо – он подслушивал, а увидев меня, убежал. Я пообещала убить его. Надо было так и сделать, но я просто рассказала об инциденте Эркюлю, Он приказал высечь Замо, а офицерам наказал не спускать с него глаз. Но это не помогло. Не найдя надлежащих доказательств против Эркюля, Замо и Грив фальсифицировали их.
      В мае 1792 года на основании лжесвидетельства Замо левые радикалы, члены Ассамблеи, обвинили Эркюля в государственной измене. Известие о неминуемом аресте застало его в рабочем кабинете в Париже. Его пытались уговорить немедленно мчаться в Кале и садиться на первое же судно, идущее в Англию, но этот неисправимый идеалист заявил:
      – Эркюль де Бриссак не из тех, кто убегает. Я останусь, чтобы доказать свою невиновность.
      В ожидании полиции он написал мне письмо.
       «За все те долгие годы, что я провел на этой земле, твоя любовь стала самым волшебным переживанием, когда-либо выпадавшим на мою долю. Я буду жить ради того дня, когда мы снова сможем быть вместе».
      Когда я получила это письмо, Эркюля уже арестовали и посадили в Орлеанскую тюрьму.
      Я знала, что Эркюля погубил Замо. Жажда отмщения была у него столь сильной, что утолить ее могла только моя смерть. Мне хотелось приказать убить его, но я понимала, что сама виновата в его отношении ко мне. Я до сих пор жалела его, испытывая чувство вины за все с ним содеянное.
      Я приказала приготовить лошадей и карету к поездке в Орлеан. Лето 1792 года было не лучшим временем для путешествий. По дорогам рыскали бандиты, а жители деревень, которые мне предстояло проехать, готовы были разорвать каждого, кто ехал в карете. Герои де Сада были, несомненно, более правдивым отражением духа эпохи, нежели персонажи книг Руссо. Жестокость придворных стала примером для черни. Дорвавшись до власти, простолюдины показали недюжинные способности к мотовству, пыткам и убийствам.
      Когда кто-то спрашивал мое имя, я называлась баронессой вон Памклек. Так я без приключений добралась до Орлеана. Увидев Эркюля, запертого в крошечной камере, я не смогла сдержать слез. Он же был спокоен и сказал, что волноваться не стоит.
      – Что говорят твои адвокаты? – спросила я.
      – У меня нет адвокатов, – ответил он. – Мне нет нужды защищаться, потому что я невиновен.
      – Как же ты наивен, милый! – воскликнула я.
      Я привезла деньги, чтобы подкупить стражников и устроить ему побег. Но Эркюль галантно отказался, не желая упускать возможности обелить свое имя. Он заставил меня пообещать, что, если с ним что-то случится, я помогу его дочери Полин, которая жила в замке в предместье Парижа, уехать из страны.
      Я провела в Орлеане несколько дней, пытаясь переубедить Эркюля, но он упрямо стоял на своем. Я пыталась поговорить с представителями власти, но те отказывались меня принять.
      Расстроенная, я вернулась в Лувисьен и почти не выходила из комнаты, охваченная жутким страхом, что Эркюлю придется ответить за мои прегрешении.
      В Париже было неспокойно. Бунтующая чернь бесчинствовала и мародерствовала. В августе толпа ворвалась в Тюильри, перебив дворцовую стражу. Королевской семье едва удалось спастись. Несколько дней спустя сброд вломился и в мой замок. Они перевернули все вверх дном, подозревая, что я укрываю аристократов. Морин отважно встал на мою защиту и был сильно избит. Мне очень повезло, что меня не покалечили. Я понимала, что мой Эркюль обречен.
 
      В сентябре обстановка в стране накалилась еще сильнее. Эркюля и некоторых других заключенных перевезли из Орлеана в Версаль в телегах с сеном. Вскоре им предстояло предстать перед судом. Чернь вершила правосудие по принципу «обвинен – значит виновен». Неконтролируемая толпа жаждущих крови животных попросту взяла правосудие в свои руки и начала убивать заключенных.
      Я сидела в комнате, молилась и ждала, когда сообщат, что Эркюль благополучно добрался до Версаля. Едва стемнело, я услышала какой-то шум, крики и смех. Выглянув из окна, я увидела, как в ворота врывается орда пьяных мятежников. Я не верила своим глазам. В свете факелов я с ужасом увидела их страшный трофей. На конец пики была надета голова моего возлюбленного Эркюля с кровавыми впадинами вместо глаз. Они ворвались в дом и бросили ее к моим ногам.
      Я несла корзину с обезображенными останками моего возлюбленного в сад. От горя и ярости мне хотелось умереть. Среди роз я выкопала яму. Если страдания в этой жизни зачтутся в следующей, то боль, что терзала меня, когда я хоронила эту доблестную голову, с лихвой искупят жизнь во грехе. Я молила Бога смилостивиться и послать мне смерть.
      Последующие дни стали самым ужасным испытанием в моей жизни. Мне было необходимо узнать правду о смерти Эркюля. Выяснилось, что колонна заключенных прибыла в Версаль незадолго до темноты. Рассвирепевшая толпа набросилась на них неподалеку от Рю д'Оранжери. Охранники разбежались. Эркюля вытащили из телеги, жестоко избили, ослепили, оскопили и только потом убили. Прежде чем бросить его отрубленную голову к моим ногам, ее пронесли по улицам Версаля.
      Я поехала выразить свои соболезнования дочери Эркюля, Полин де Бриссак, герцогине де Мортемарт. Мы обнялись. Казалось, я обрела сестру. Но все слезы мира не могли вернуть голову моего преданного Эркюля на прежнее место. Я сказала Полин, что хотела бы помочь ей покинуть Францию. Судебное разбирательство давало мне возможность выехать из страны на совершенно законных основаниях, и я попыталась убедить Полин поехать со мной. Но та оказалась храброй и упрямой идеалисткой, как и ее отец. Она хотела остаться и дождаться торжества правосудия. Справедливость была для нее важнее собственной жизни.
      В конце октября я снова приехала в Кале, на этот раз вдвоем с Генриеттой. Передавая мне очередной саквояж с деньгами для эмигрантов, месье Неф предупредил, что портовые инспектора получили приказ приложить все усилия, чтобы сдержать отток аристократов. Подозрительными считались все. Он посоветовал мне путешествовать под псевдонимом. У меня были документы на имя баронессы вон Памклек, но бравада бедного Эркюля передалась и мне. Я с гордостью сообщила властям, что я, графиня дю Барри, направляюсь в Лондон, дабы вернуть себе похищенное имущество. Меня долго допрашивали. От горя и ужаса последних месяцев я сильно похудела, и узнать меня было трудно. На вопрос, сколько мне лет, я ответила, что сорок два. На самом деле я готовилась разменять шестой десяток, а потому порадовалась, что ни один чиновник не усомнился в моих словах. В конце концов мне позволили подняться на борт.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16