Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Роза распятия (№1) - Сексус

ModernLib.Net / Современная проза / Миллер Генри / Сексус - Чтение (стр. 8)
Автор: Миллер Генри
Жанр: Современная проза
Серия: Роза распятия

 

 


Я почувствовал себя Исааком, творящим в храме блуд с кроликом. Она и была большой белой длинноухой крольчихой. А в себе несла пасхальные яйца, чтобы сбрасывать их по одному в корзину. И я внимательно изучал все, что было внутри ее, каждую расщелину, каждый разрыв, каждую трещину, каждую нежную припухлость размером со съежившуюся устрицу. И она вчитывалась во все это своими испытующими, как у слепца, читающего по Брайлю, пальцами. Она была похожа на животное, припавшее всеми четырьмя лапами к земле, и дрожала и мурлыкала, не скрывая удовольствия. Ни единого человеческого слова, ни единого знака, что ей знакома обычная людская речь, только: «Глуб… так… сильней… ух ты… давай». Джентльмен из Миссисипи полностью растаял, растворился в чистилище, в той вязкой субстанции, которая сформировала подножия всех континентов. Остался только лебедь, окторон 31 с рубиновыми утиными губами на нежно-голубой голове. Скоро мы заживем припеваючи, гвоздь программы, сливы и персики валятся с небес. Последний удар — и вот два бревна вытянулись рядом в ожидании топора. Прекрасный финиш. Флеш ройял. Я познал ее, и она познала меня. Снова наступят весна, и лето, и зима. Она будет биться в объятиях, яростно отдаваться, выть, взлетать к небу, падать на четвереньки и выгибать спину — но не со мной. Я исполнил долг. Отслужил последнюю службу. Я закрываю глаза, я умер для остального мира. Да, будем учиться жить в новом мире, Мара и я. А теперь мне надо потихоньку встать и сунуть письмо в карман. Странно порой заканчиваются любовные истории. Вы все представляете себе, какие изящество и горечь будут звучать в ваших последних словах, и совсем не думаете об автомате, который щелкнет и закроет ваш счет, пока вы будете спать. Это самая надежная гарантия безошибочности записи. Вы содрогнетесь, но все рассчитано и подсчитано совершенно точно.

Топор падает. Последние мысли. Свадебное путешествие. Со всеми остановками: Мемфис, Чаттануга, Нэшвилл, Чикамагуа… Мимо белоснежных хлопковых полей… аллигаторов, зевающих в речном иле… Последний персик гниет в траве… Луна полная. Придорожные канавы глубоки. А земля черная, черная, черная…

5


Следующее утро — штиль после шторма. Все как всегда: завтрак, мелочь на дорогу, бег в метро, обещание сводить Мод вечером в кино. Прошлая ночь для нее была дурным сном, который лучше всего забыть в сегодняшних заботах; для меня же — шагом к освобождению. Ни малейшего упоминания о ней не последовало, но прошлая ночь все время была с нами. Не знаю, что думала Мод, мои же мысли были ясны и определенны. Всякий раз, откликаясь на ее предложение, слушая ее вопрос, я говорил про себя: «И это все, что тебе от меня нужно? Отлично, ни в чем тебе не будет отказа, только не надейся, что я проживу с тобой остаток своей жизни».

Теперь она стала более терпимо относиться к своим плотским порывам. Я часто спрашивал себя, какие же слова находит она для оправдания этих брачных, добрачных или послебрачных выходок? Она, несомненно, вкладывала в них всю душу. Теперь она управлялась куда лучше, чем в первые дни, когда, подложив под задницу подушку, молча созерцала потолок. Теперь, я полагаю, она предавалась этому с какой-то отчаянной радостью. Пилиться так пилиться, и к черту отстающих!

Прошла неделя, а я так и не видел Мару. Мод захотелось пойти со мной в театр, в тот самый театр напротив танцевального зала, где я слушал «Розы Пикардии». Я просидел весь спектакль, думая о том, что Мара совсем рядом и так далеко. Я настолько погрузился в размышления о ней, что, выходя из театра, почти машинально спросил, кивнув на двери танцзала: «А ты не хочешь зайти сюда и познакомиться с ней?» Это был ужасный поступок, я пожалел о нем в ту же секунду. Мод взглянула на меня так жалобно, словно я ударил ее кулаком что есть силы. Я спохватился, тут же взял ее под руку и потащил в другую сторону, неуклюже прося прощения:

— Я просто так ляпнул, никак не хотел тебя обидеть, подумал сдуру, что тебе будет любопытно.

Она молчала, и я прекратил попытки загладить свой проступок. В метро она вложила свою руку в мою, как бы говоря: «Я все понимаю, ты просто бестактен и, как всегда, ни о чем не думаешь». По дороге домой мы заглянули в кафе-мороженое, и там, над обожаемым ею до безумия французским мороженым, она расслабилась достаточно, чтобы паузы между ложечками лакомства заполнять разговорами о разных домашних разностях — признак того, что неприятный инцидент отодвинут в сторону. Французское мороженое — роскошь в ее представлении, и свежая рана — такое сочетание пробудило в ней страсть. Вместо того чтобы, как обычно, подняться в спальню и раздеться там, она пошла в ванную, примыкавшую к кухне, и, оставив открытой дверь, принялась одну за другой сбрасывать одежки. Делала она это не спеша, вдумчиво, я бы сказал, а в финале приступила к расчесыванию волос и тут позвала меня показать странный синяк на своем бедре. И так она стояла передо мной, и были на ней только туфли да чулки. Я внимательно исследовал эту отметину, убедившись между тем, что в Мод проснулось желание. Я легко прикасался к ней то тут то там — нет ли где-нибудь других, не замеченных ею знаков нежности. И осыпал ее, один за другим, дотошными вопросами. Я задавал их таким вкрадчивым, ласковым тоном, касался таких подробностей, что эти вопросы и этот тон окончательно воспламенили ее, подготовили к отчаянной схватке, причем она как будто и не сознавала, к чему же именно она приготовилась.

Если бы так же спокойно, холодно, профессионально, голосом врача я сказал бы: «Полагаю, вам следовало бы прилечь на стол в кухне, я смогу вас тщательно осмотреть», — она бы без дальнейших уговоров подчинилась, раздвинула бы пошире ноги, чтобы моим пальцам было легче работать; она бы вспомнила тотчас о своем неудачном падении несколько лет назад: может быть, поэтому у нее внутри образовалась какая-то припухлость, она ее, во всяком случае, чувствует, и это ее тревожит. Может быть, если бы я смог осторожненько ввести туда палец, удалось бы все прояснить, и т. д. и т. п. Вот что бы она сказала мне.

И, понятное дело, она ничуть не встревожилась, когда я и в самом деле попросил ее лечь на стол, а сам начал раздеваться: мол, мне жарко от раскалившегося докрасна калорифера, и т. д. и т. п.

Итак, я сбросил с себя все, кроме носков и ботинок, эрекция у меня была — впору тарелки разбивать, шагнул вперед и приступил к процедуре. Точнее сказать, я поочередно прошелся по всем припухлостям, прыщикам, шрамам, родинкам и прочая, чтобы потом, когда она любезно позволит мне завершить этот осмотр, отправиться в постель: было уже очень поздно и мне не хотелось слишком ее утомлять.

Но, как ни странно, она совсем не чувствовала усталости. Это она и продемонстрировала, когда, снявшись со стола, приступила к своим исследованиям. Ее руки дотянулись сначала до моего петушка и яиц, а потом сжали самый корень так крепко и в то же время так нежно, что я чуть не брызнул ей прямо в глаза. Затем она заинтересовалась, намного ли я выше ее ростом, и мы постояли сначала спинами друг к другу, а потом повернулись лицом; даже когда он оказался у нее между ног, в голове ее все еще вертелись футы и дюймы, и она попросила меня подождать, пока снимет туфли: каблуки, мол, у нее слишком высокие, и т. д. и т. п. Пришлось посадить Мод в кресло, снять с нее туфли, стянуть чулки, и пока я медленно и почтительно обслуживал ее таким образом, она медленно и почтительно гладила мой член, хотя дотянуться до него в той позиции было трудновато, и я великодушно помог ей: придвинул ее и задрал ноги под прямым углом к потолку; затем без дальнейших церемоний воткнул ей под самую рукоять, подхватил ее под задницу, перенес в соседнюю комнату, свалил на кровать и с шумом и яростью взялся за дело. И она, действуя с тем же рвением, упрашивала меня продержаться подольше, не выходить, не вынимать, чуть ли не навсегда там остаться. И все это самым искренним, неумелым, непрофессиональным языком. И потом, словно ее вдруг осенило, она выскользнула из-под меня и встала на колени, низко опустив голову и раскачивая зад из стороны в сторону. Она заговорила хриплым, прерывающимся голосом, и теперь это был совсем другой английский, удививший меня, совершенно непривычный для нее: «Отдери меня, отдери как следует… Ну пожалуйста… Мне это в охотку».

Конечно, при случае она могла щегольнуть подобными словами, грубыми, плебейскими, но все-таки, будь она в нормальном состоянии, такие слова могли вызвать в ней только отвращение, она вознегодовала бы, услышав их от кого-нибудь. Другое дело теперь, после маленьких забав, после пальпирования вагины, после поднятия тяжестей, контрольных предстартовых измерений роста, осмотра синяков, шишек, шрамов, прыщей и прочей всячины, после нежных мимолетных пробегов по члену и мошонке, после нежнейшего французского мороженого, после глупейшего faux pas 32 по выходе из театра, не говоря уж обо всем, что пробудило ее творческое воображение с той ночи, когда ей пришлось услышать мое ужасное признание. Теперь слова «мне это в охотку» самым точным и верным образом показывали температуру внутри доменной печи, в какую превратилась ее раскалившаяся щель. Это был сигнал взять ее в оборот без всякой пощады. Это означало что-то вроде следующего: не имеет значения, какая я была вчера или сегодня утром, не имеет значения, что я думаю о тебе, кем ты станешь для меня завтра или послезавтра, — сейчас я хочу этого, и сейчас я согласна на все: пусть он станет еще больше, еще толще и длиннее, еще сочнее. Я хочу, чтоб ты оторвал его, пусть он останется во мне. Мне плевать, сколько женщин ты драл, я хочу, чтобы ты драл меня, драл спереди и сзади, драл, драл и драл. Мне это в охотку, слышишь ты? Мне это так в охотку, что я могу откусить его. Двигай им сильней, еще сильней, еще сильней. Мне это в охотку, говорю тебе…

Обыкновенно после таких подвигов я просыпаюсь в скверном настроении. Глядя на Мод, на ее одеяние, на ее мрачное, недовольное лицо, на всегда поджатые, неулыбающиеся губы, всматриваясь в нее за завтраком, я иногда спрашивал себя: а почему бы не вытащить ее однажды на прогулку к берегу океана да и не столкнуть вниз с какого-нибудь волнолома? Как выбившийся из сил пловец ищет глазами берег, так я искал признаков развязки, приготовленной для меня Стенли. Но от Стенли не было ни слуху ни духу. Чтобы кончить со всем этим, я написал Маре, что, если мы как можно скорее не найдем выход, я покончу с собой. Наверное, очень сильное получилось у меня письмо, потому что Мара позвонила мне и потребовала немедленного свидания. Звонила она сразу после ленча, в один из тех суматошных дней, когда все идет вкривь и вкось. Претенденты так и перли к нам, и будь у меня пять языков, пять пар рук и не пять, а двадцать пять телефонов на столе, я и то не смог бы нанять такую кучу людей, что заполнила образовавшийся за ночь в нашей конторе вакуум. Я попробовал отложить Мару на вечер, но она никак не хотела ждать. И я согласился: через несколько минут я увижусь с ней по адресу, который она мне сказала. Это был дом ее приятеля, там нам никто не помешает, где-то в Виллидже.

Толпа посетителей висла на барьере, и я бросил их на Хайми Лобшера, пообещав вернуться через полчасика. Такси подъехало к кукольному домику с крохотной лужайкой перед ним. В дверях меня поджидала Мара. На ней было легкое розово-лиловое платье, а под ним, как я сразу догадался, она была голышом. Закинула руки мне на шею и впилась в меня поцелуем.

— Прелестное гнездышко, — сказал я, переводя дух и осматриваясь.

— Правда? — спросила она. — Это домик Карузерса. Сам он с женой живет чуть подальше, а здесь у него что-то вроде запасной берлоги. Я здесь иногда ночую, когда слишком поздно добираться до дома.

На Карузерса я никак не прореагировал. Подошел к книжным полкам взглянуть на книги, краем глаза увидел, как Мара сорвала со стены какой-то лист бумаги.

— Что это? — спросил я, скорее изображая интерес, чем интересуясь.

— Ничего особенного. Его рисунок, он просил его выбросить.

— Дай-ка взглянуть.

— А чего глядеть? Самая настоящая ерунда. — Она собралась порвать лист, но я выхватил его и увидел — Бог ты мой — свое собственное изображение. Прямо в мою грудь на рисунке был воткнут кинжал.

— Я же говорила тебе, он жутко ревнивый, — сказала Мара. — Не обращай внимания, он это спьяну нарисовал. В последнее время он вообще стал много пить. Мне приходится просто стеречь его. Знаешь, он как большой ребенок. Но ты не думай, пожалуйста, что он тебя не любит, он так с каждым может поступить, кто проявляет ко мне хоть малейший интерес.

— Ты сказала, он женат. Он что, не живет с женой?

— Она инвалид.

— Сидит в инвалидном кресле?

— Ну не до такой степени. — Она усмехнулась. — Ой, ну зачем сейчас говорить об этом? Какое нам дело до его жизни! Ты знаешь, что я ему не любовница. Я говорила тебе, что он нянчился со мной, а теперь настала моя очередь присматривать за ним, он в этом нуждается.

— Значит, ты здесь иногда ночуешь, а он в это время со своей женой-инвалидом, так, что ли?

— Он тоже здесь иногда ночует, здесь два спальных места. Ты разве не заметил? — И тут же она взмолилась: — Ну прошу тебя, хватит о нем; тебе не о чем волноваться, неужели ты мне не веришь?

Она прижалась ко мне, обняла. Я легко поднял ее, перенес на кушетку, задрал платье, раздвинул ее ноги, и язык мой скользнул в расщелину. Она тут же потянула меня на себя, руки ее сначала извлекли на белый свет мой член, а потом, приглашая его, раздвинули нижние губы. И когда он там оказался, Мара почти сразу же испытала оргазм, потом второй, потом третий. Наконец встала и побежала в ванную. Потом я занял место под душем, а вернувшись в комнату, застал ее лежащей с сигаретой в зубах. Я присел рядом, ласково положил руку ей на развилку.

— Мне пора возвращаться в контору, — сказал я, — а мы толком и не поговорили.

— Побудь еще. — Она поднялась, ее рука легла на мою дубинку.

Я припал к Маре крепким долгим поцелуем. Ее пальцы расстегивали мои брюки, когда мы услышали, как кто-то возится с дверным замком.

— Это он. — Она мгновенно вскочила и побежала к дверям. И еще она сказала: — Оставайся на месте, все в порядке.

Я не успел как следует застегнуться, а она уже упала в объятия шагнувшего в комнату Карузерса.

— У меня гость, — сказала Мара, — я пригласила его посмотреть дом. Но он собирается уходить.

— Привет. — Карузерс крепко пожал мне руку, на губах дружеская улыбка. Казалось, мое присутствие ничуть его не удивило. По сравнению с нашей первой встречей он сильно сдал.

— Вы же не сию минуту уходите, не правда ли? — продолжал он, разворачивая принесенный с собой пакет. — Как насчет маленькой выпивки? Что предпочитаете: скотч или рай 33?

Не успел я сказать да или нет, Мара уже устремилась на кухню за льдом. Я встал вполоборота к Карузерсу, открывавшему бутылки, и, прикидываясь, что внимательно рассматриваю книги на полках, торопливо застегнул брюки.

— Надеюсь, вас не разочаровало это место? Этакое убежище, пещера, где я могу принимать Мару и ее приятелей. А на ней сегодня миленькое платьице, вы не находите?

— Да, — сказал я, — замечательное.

Наконец он заметил мой интерес к книжным полкам.

— Ничего хорошего здесь не найдете. Лучшие книги — у меня дома.

— Нет, и здесь подбор прекрасный, — сказал я, радуясь, что разговор коснулся этой темы.

— Вы, как я догадываюсь, писатель. А может быть, мне Мара об этом сказала.

— Ну какой я писатель, — возразил я. — Хотел бы им стать. А вот вы, наверное, писатель?

Он усмехнулся, сделал глубокий глоток.

— О, по-моему, мы все когда-нибудь пробовали писать. И я тоже, в основном стихи. Но кажется, у меня есть только один талант — хорошо пить.

Появилась Мара, принесла лед.

— Подойди поближе, — сказал Карузерс, взяв из рук Мары лед и полуобняв ее за талию, — ты ведь меня еще не поцеловала.

Задрав кверху подбородок, Мара довольно холодно приняла его слюнявый поцелуй.

Брызнула струя шипучки, и, поднеся ко рту стакан, Карузерс пожаловался:

— Нет больше сил торчать в конторе. Черт меня толкнул на это проклятое место. Делать мне там нечего, только надувать щеки с важным видом да ставить свою подпись на дурацких бумагах.

Он сделал большой глоток и опустился в глубокое моррисовское кресло 34. Он был похож на вконец замученного работой бизнесмена, хотя работы у него было с гулькин нос.

— Вот так-то лучше, — отдуваясь, проворчал он и сделал мне знак садиться. Мару он подозвал кивком. — Сядь-ка здесь, — сказал он, похлопав рукой по креслу, — хочу тебе кое-что сказать. Есть хорошие новости.

Я стал свидетелем весьма интересной сцены. Хотелось бы знать, не было ли все это разыграно специально в мою честь. Он потянул Мару к себе, явно намереваясь обслюнявить ее еще раз, но она отдернула голову.

— Не валяйте дурака. И пожалуйста, не пейте больше. Вы напьетесь, и какой уж тут разговор…

Она положила руку ему на плечо, пальцы перебирали его волосы.

— Видите, какая она тиранка, — повернулся ко мне Карузерс. — Помоги Бог тому бедняге, который на ней женится. Вот я сбежал из дому, принес ей хорошие новости…

— Так какие же новости? — перебила его Мара. — Что ж вы ничего не рассказываете?

— Так ты не даешь мне рассказать. — Он хлопнул Мару по крестцу. — Кстати, — повернулся он ко мне, — не хотите ли налить себе еще? И мне тоже, если только она разрешит. Мне-то самому просить бесполезно, я уж ей надоел с этим.

Такая перепалка могла затянуться до бесконечности. Стало ясно, что возвращаться в контору поздно — день кончался. Второй стаканчик окончательно утвердил меня в решении остаться до конца и посмотреть, что произойдет дальше. Я заметил, что Мара не пила, и почувствовал, что она хочет, чтобы я остался. Хорошие новости были переведены на запасной путь, а потом и вовсе забыты. А может, он уже сказал ей кое-что украдкой — что-то уж очень резко оборвалась эта тема. А может быть, спрашивая его о новостях, она в то же время предостерегала его. («Так какие же новости?» А рука, поглаживающая его по плечу, говорила, что не надо при мне говорить об этом.) Я уже ничего толком не понимал. Присев на софу, я незаметно приподнял покрывало, чтобы посмотреть, постланы ли там простыни. Их не было. Потом я узнаю, что это означает. Но до «потом» был еще долгий путь.

Карузерс и в самом деле был пьяницей, но пьяницей славным, компанейским. Одним из тех, кто равномерно распределяет время между пьянством и трезвостью. Одним из тех, кто никогда не помышляет о закуске. Одним из тех, кто обладает сверхъестественно цепкой памятью и каким мертвецки пьяным ни кажется, все видит, все замечает, все запоминает.

— А где же мой рисунок? — неожиданно спросил он, глядя совсем ясными глазами на стену.

— Я его убрала, — сказала Мара.

— Это-то я вижу, — проворчал Карузерс, впрочем, без всякого раздражения. — Мне хотелось показать его твоему другу.

— А он его уже видел.

— Ах вот как? Ну тогда все в порядке. Тогда нам ничего не надо от него скрывать, верно? Я хочу, чтоб у твоего друга не было никаких иллюзий насчет меня. Ты же знаешь, если б я не мог тобой обладать, то не позволял бы этого и никому другому. А раз дело обстоит иначе, то все прекрасно. Так вот, она собирается пожить здесь неделю-две. Я сказал ей, что сначала должен поговорить с тобой — ты здесь хозяйка.

— Хозяин здесь вы, — вспыхнула Мара, — и вы можете поступать как хотите. Но если она появится здесь, я уйду. У меня есть собственное жилье, здесь я бываю, чтобы присматривать за вами и не давать вам упиться до смерти.

— Это даже забавно. — Карузерс снова повернулся ко мне: — Как эти девушки терпеть не могут друг дружку. Честное слово, Валери — очаровательное создание. Она, правда, глупа как пробка, но это не такой уж большой недостаток. Зато у нее есть все, что притягивает мужчин. Я содержу ее год или больше, и мы жили прекрасно, пока… — Он кивнул в сторону Мары. — Между нами говоря, я думаю, она ревнует меня к Валери. А вы познакомитесь с Валери, если останетесь здесь подольше. Уверен, она еще сегодня сюда заглянет.

Мара рассмеялась каким-то странным смехом, такого я никогда прежде у нее не слышал: деланный, неприятный смех.

— Эта кретинка, — сказала Мара с презрением, — да она только взглянет на мужчину — и тут же залетает. Она же ходячий абортарий.

— Ты имеешь в виду свою подружку Флорри? — спросил Карузерс с безмятежной улыбкой.

— Не упоминайте ее имя в связи с этой… — Мара разозлилась всерьез.

— Вы-то Флорри знаете? — Карузерс словно не слышал слов Мары. — Вы когда-нибудь видели более похотливую шлюшку? А Мара все из нее леди делает. — Он расхохотался. — Удивительно, как она умеет подбирать потаскух! Роберта — вот еще одна штучка. Ее обязательно надо возить в лимузинах. Говорит, что у нее блуждающая почка, но на самом деле… Ладно, между нами говоря, она просто задница ленивая. Я ее прогнал, а Мара взяла ее под свое крылышко, возится с ней. Ей-богу, Мара, ты считаешь себя умной девушкой, а ведешь себя иногда как последняя дура. Разве что… — он задумчиво уставился в потолок, — здесь что-то другое. Никогда не знаешь, — продолжал он, не сводя глаз с потолка, — чего ждать от этих девиц. Все они, как старики говорят, одного поля ягоды. Я знаю Валери, знаю Флорри, знаю вот ее, но спросите меня, кто же они такие, и я вам не смогу ответить, я ничего в них не понимаю. Это совсем другое поколение по сравнению с тем, которое я знаю; это какой-то новый вид животных, они как дети, не умеющие проситься. Начнем с того, что у них начисто отсутствует моральная оценка; с ними живешь словно в бродячем зверинце. Вы приходите домой, на вашей постели развалился чужой человек, и вам еще приходится извиняться за вторжение. Или они попросят у вас денег для своего хахаля, чтоб он смог снять на ночь номер в отеле. А если они забеременеют, то вы обязаны найти лучшего доктора. Все это, конечно, очень возбуждает, но иногда очень утомительно. Лучше было бы кроликов разводить. Что скажете?

— Вот так он всегда, когда выпьет, — сказала Мара, пытаясь все обратить в шутку. — Спроси о нас еще что-нибудь. Я уверена, он получает удовольствие от таких разговоров.

Я же не был уверен, что он все это болтает спьяну. Он был из тех людей, чьи пьяные разговоры так же здравы, как и трезвые; пожалуй, в трезвом состоянии фантазия у них разыгрывается даже сильнее. Исполненные мудрой горечи, свободные от иллюзий люди, которые ничему на свете уже не удивляются. Однако на деле их пропитанный алкоголем организм, их ушибленная выпивками натура может в самую неожиданную минуту заставить их проливать сентиментальные слезы. Женщинам они нравятся, потому что никогда не надоедают с вопросами, по-настоящему не ревнуют, хотя могут внешне выглядеть людьми, готовыми на самые решительные шаги. Часто, как и Карузерс, они обременены увечными супругами, которым из слабости (они называют ее состраданием или порядочностью) позволяют надеть на себя ярмо. Судя по его рассказам, Карузерсу было совсем нетрудно приглашать хорошеньких девушек разделить с ним любовное гнездышко. Иногда две, а то и три из них жили с ним одновременно. Вероятно, он заставлял себя демонстрировать ревность, чувство собственничества, чтобы не выглядеть совсем уж простофилей. А что касается супруги-инвалида, то у нее было единственное увечье — не нарушенная до сей поры девственная плева.

Долгое время Карузерс с долготерпением мученика выдерживал все это. Но вдруг он осознал, что годы проходят, и пустился во все тяжкие, как студент-первокурсник. А потом принялся за выпивку. Почему? То ли потому, что счел себя уже слишком старым, чтобы доставить удовольствие молодой здоровой женщине? То ли вдруг пожалел о долгих годах абстиненции? Мара, сообщившая мне все эти сведения, несомненно, слегка темнила. Однако она призналась, что нередко спала с ним в одной постели, дав при этом понять, что он никогда не помышлял приставать к ней. И единым духом выпалила, что и другие девушки спали с ним. Подтекст заключался в том, что Карузерс приставал только к тем, кому «приставания» нравились. Какой особый резон заставлял Мару отклонять «приставания», я так и не понял. Может быть, он не хотел «приставать» к той, которая была ему сиделкой? По этому деликатному вопросу мы еще поспорим с Марой, когда будем прощаться.

День был безумный, и вечер тоже. Я крепко хватанул и уснул прямо на полу. Скажу в оправдание, что пришло время обеда, а у меня с утра крошки во рту не было. По словам Мары, мое поведение привело Карузерса в дикую ярость. Ей пришлось потрудиться, чтобы помешать ему разбить бутылку о мою голову. Чтобы он успокоился, она прилегла с ним на софу. Правда, она не сообщила мне, пытался ли он на этот раз «приставать» к ней. Он немного прикорнул, а когда проснулся, был зверски голоден и потребовал, чтобы его немедленно и хорошо накормили. Пока он спал, он совершенно забыл о госте в своей квартире и, увидев меня, по-прежнему спящего на полу, снова рассвирепел. Она потащила его из дому — надо же было как следует его накормить. На обратном пути она уговорила его купить для меня несколько сандвичей и немного кофе. Сандвичи и кофе я вспоминаю — это было что-то вроде интерлюдии при погашенном освещении. С появлением Валери Карузерс забыл наконец обо мне. Остальное видится мне совсем неясно. Вспоминается, как входит красивая девушка и обнимает Карузерса. Вспоминается, как я беру стакан, выпиваю и снова проваливаюсь в забвение. А потом… А потом, как рассказала Мара, они с Валери немножко поцапались. А Карузерс, упившись до чертиков, вывалился на улицу и исчез.

— Но когда я проснулся, ты сидела у него на коленях.

Да, так и было, согласилась она, но это лишь после того, как, промотавшись по всему Виллиджу, она разыскала Карузерса на церковной паперти, схватила его и привезла на такси домой.

— Ты, видно, очень в нем заинтересована — лезешь во все эти передряги.

И этого она не стала отрицать. Сил, наверное, не хватило. Она так устала от бегания по всему Виллиджу, что опустилась теперь на пол рядом со мной.

Так прошел этот вечер. Разобиженная Валери покинула дом, по пути смахнув на пол дорогую вазу. А зачем возле меня хлеборезный нож, хотелось бы знать? Какой нож? Ах этот… Карузерс дурачился, притворялся, что хочет тебя зарезать. Она легко отобрала нож. Он ведь безвреден, Карузерс. Мухи не обидит. Мухи не обидит, подумал я, но все-таки лучше бы она меня разбудила. Что там еще происходило? Бог только ведает, что творилось в темноте, пока я спал. Если уж она не побоялась заняться мной, когда в любую минуту мог прийти Карузерс, могла и ему позволить «поприставать», раз это его успокаивает.

Как бы то ни было, а теперь четыре часа утра. Карузерс крепко спит на кушетке, а мы выходим на Шестую авеню и, отойдя чуть-чуть от дома, начинаем спорить. Я хочу отвезти ее домой, а она говорит, что уже поздно.

— Но я провожал тебя домой и в более поздние часы.

Мне так не хотелось оставлять ее в логове Карузерса. Но у нее были свои доводы:

— Как ты не понимаешь, я не была дома уже несколько недель, все мои вещи здесь.

— Значит, ты живешь с ним. И чего ты мне сразу об этом не сказала?

— Я не живу с ним. Я здесь на время, пока не найду пристанища. А домой больше не вернусь… У меня был крупный разговор с матерью. Я ушла и сказала, что никогда не вернусь.

— А что же твой отец?

— Его не было дома. Я знаю, он будет в отчаянии, но я больше не могу…

— Тогда прости меня, — сказал я. — Ты, наверное, здорово намучилась. Пойдем, я тебя провожу — тебе надо отдохнуть.

Мы двинулись по пустынным улицам обратно. Вдруг она остановилась и порывисто обняла меня.

— Ты мне веришь? — спросила она, и на ее глаза навернулись слезы.

— Конечно, верю. Но мне хочется, чтобы ты нашла какое-нибудь другое место. Почему ты не хочешь, чтобы я тебе помог? Денег на комнату я всегда смогу добыть.

— Ох, мне теперь не надо помогать, — сказала она и вдруг просияла: — Я совсем забыла тебе рассказать. Я уезжаю на пару недель на природу. У Карузерса на Севере есть охотничий домик в лесу. Вот мы трое, Флорри, Ханна Белл и я, отправляемся туда. Это самые настоящие каникулы. Может, и ты сможешь присоединиться к нам? Попробуй, а? Ты доволен теперь? — Она остановилась и поцеловала меня. — Видишь, не так уж Карузерс и плох, — добавила она. — Сам-то он не едет, просто угощает нас длинным загородным пикником. А был бы он моим любовником, как ты вообразил, разве отпустил бы меня одну? Ты ему не нравишься, он тебя боится — ты слишком серьезный конкурент. Но в конце концов, какое тебе дело до его чувств! Он ведь и замуж за него выйти попросит, если жена умрет, но не потому, что я его любовница, а просто хочет быть моим настоящим покровителем. Теперь ты понял?

Нет, — сказал я, — не понял. Но все в порядке. Тебе ведь и в самом деле нужен отдых; надеюсь, там будет весело. А что касается Карузерса, какая разница, что я думаю о нем? Мне он не нравится, я ему не верю. И не думаю, что у него такие уж благородные побуждения, как ты мне расписала. Но он, надеюсь, долго не протянет — вот и все. А будь у меня случай дать ему яду, не задумываясь отравил бы его.

Мы остановились перед домом.

— Я буду тебе писать каждый день, — сказала она.

— Послушай, Мара. — Я привлек ее к себе и зашептал в самое ухо: — Мне так много надо было тебе сказать, а все ушло в песок.

— Знаю, знаю, — лихорадочно шепнула она.

— Может быть, что-то изменится, пока ты будешь там, — продолжал я. — Невозможно так жить дальше.

— Да-да, ты прав, ты прав. — Она еще теснее прижалась ко мне. — И мне осточертела эта жизнь. Я хочу обдумать в тишине, как выбраться из этой неразберихи.

— Хорошо, — сказал я, — может быть, мы что-нибудь и сообразим. Ты будешь писать, обещаешь?

— Конечно, буду… каждый день, — сказала она и открыла дверь.

Я постоял еще немного после того, как она скрылась. Я спрашивал себя, зачем отпустил ее, почему был таким дураком. Я спрашивал себя, не правильнее ли было бы схватить ее сейчас, и пусть летит к чертовой матери жена, пусть туда же отправляется работа. Я шагал по улице, в голове кипели и сталкивались эти мысли, а ноги несли меня к дому.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37