Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Змея

ModernLib.Net / Современная проза / Малерба Луиджи / Змея - Чтение (стр. 9)
Автор: Малерба Луиджи
Жанр: Современная проза

 

 


А пока попробуй просунуть под кофточку газету, послушай меня, я знаю, как бороться с холодом. Газета не пропускает воздуха и сохраняет тепло тела. Хвост? Ты сказала «хвост»? Во что же ты превратилась, Мириам? Что там у вас делается? Повтори, я не совсем понял. Может, ты пошутила? Почему ты не отвечаешь? Я не слышу тебя, Мириам, говори громче.

Газету здесь не найдешь, жаловалась Мириам, здесь нет ничего, о чем говорил ты, — ни меховых шуб, ни шерстяных муфт, ни туфель на толстой подошве. Почему бы тебе не принести мне все это сюда? Тогда ты заодно мог бы попросить у меня прощения за свой поступок. Минутку, говорил я, я же не знаю дороги, не знаю, как туда попасть, а попав, не смогу тебя найти. Приходи, говорила Мириам, спускайся сюда, увидишь, где-нибудь мы еще встретимся.

Ты напугала меня, Мириам, этой историей с хвостом. Скажи, что ты пошутила, скажи, что это была просто шутка. Спускайся сюда, говорила Мириам. Впечатление было такое, что теперь она командует мной. Нельзя обижать умерших, говорил я себе. Не могу же я явиться туда вот так, ни с того ни с сего, говорил я, не думай, что я трушу, но вдруг мне не удастся тебя найти? Тогда найду тебя я, говорила Мириам, не беспокойся, приходи.

Дай мне подумать, говорил я, когда я решусь, мы с тобой договоримся о встрече, но только не так сразу, не сейчас, у меня тут уйма всяких забот, я должен как-то подготовиться перед уходом, привести в порядок свои дела, магазин и все остальное. Не тяни, говорила Мириам, я умираю от тоски, здесь такая скучища. Попробуй думать о чем-нибудь другом, говорил я, делай, как делаю я, оставшись один. Я научился этому но время войны. Представь себе, что ты оказалась в холодном и темном подземном убежище с людьми, которых ты не знаешь и с которыми не можешь разговаривать, потому что они иностранцы и их язык тебе непонятен. Я научился сам себе составлять компанию в темном и холодном убежище среди незнакомых людей, говоривших на непонятном языке. А в это время у нас над головой рвались бомбы. Да, я знаю, отвечала Мириам, но здесь все по-другому, те, кто окружают меня, вообще не говорят, ни на каком языке, они кричат — это да, но никогда ие разговаривают, не плачут, не смеются, какой уж тут смех. Не думай об этом, говорил я, смех полезен всем, даже здесь, у нас.

Ну вот, говорила Мириам, вот наступил мой черед, теперь я иду впереди группы и первая упаду вниз. Ты пока не волнуйся, говорил я, держись за свое место, увидишь, я скоро приду, а пока старайся не наживать себе врагов среди своих соседей, ведь они теперь станут твоими вековечными врагами. Давай рассуждать спокойно, говорил я, впереди у тебя столько времени. Времени? говорила Мириам, здесь нет времени, нет ни часов, ни минут, нет даже дней и недель, ничего нет. Странно, говорил я, как это может быть? Не понимаю. В темноте времени не существует, говорила Мириам.

Да, говорил я, в таком случае тебе там действительно плохо. Ужасное место, говорил я. Даже так его назвать нельзя, говорила Мириам, мы же его не видим, может, здесь очень даже красиво, но нам не видно. Здесь есть провалы и очень холодно, но в остальном — место как место. Никак не могу понять, говорил я, почему вы падаете вниз, в эти самые провалы. Выходит, у вас есть вес и вы не можете удерживаться в воздухе, значит, и там есть сила земного притяжения и она тянет вас вниз. Выходит, летать не можете даже вы. Мы так слабы, говорила Мириам, что с трудом держимся на ногах, и именно поэтому все время цепляемся друг за друга. Ты обещал мне меховую шубу. Принеси. И шерстяную муфту, чтобы я могла согреть руки. И еще пару шерстяных чулок, да смотри же, не заставляй себя ждать, приходи скорее. Конечно, я приду, говорил я, но имей терпение, потому что нетерпеливость до добра не доводит. Приходи скорее, говорила она, я жду тебя, жду.

Время от времени Мириам принималась кричать, ее крики долетали до меня словно из глубины земли и отзывались во мне болью, меня трясло от них, как при землетрясении, это было что-то ужасное. А кричала она, когда прилетали летучие мыши. Летучие мыши, кричала Мириам, вот они, вот! Скорее, скорее сюда! Но это невозможно, отвечал я, нельзя же явиться к вам так вот сразу. Спокойнее, спокойнее, говорил я. Я слышу, как они летают вокруг и хлопают крыльями, они уже здесь! кричала Мириам. Летучие мыши никому не причиняют зла, говорил я, это безвредные твари, и нечего их бояться. Они вцепляются в волосы, кричала Мириам, у них мохнатые лапы и мохнатая голова, они как крысы, это ужасно!

Глупости, говорил я. Все эти истории с летучими мышами, которые вцепляются женщинам в волосы, рассказывают девчонкам, чтобы они не шатались по ночам. Народное поверье, и больше ничего. На помощь! кричала Мириам, вот они, вот они! Когда они вцепляются в волосы, говорила Мириам, никто не может оторвать их, у многих женщин в волосах запуталась летучая мышь, и некому вытащить ее, приходится ждать, когда она умрет, только тогда ее можно отцепить. Но зачем летучим мышам все это нужно? У летучих мышей, говорил я, есть своеобразный локатор, с его помощью они как бы видят. К тому же, уверяю тебя, летучие мыши безвредные существа, они, как и обыкновенные мыши, никому не причиняют зла.

Нет, они ненавидят нас, говорила Мириам, потому что мы здесь отнимаем у них место. Они первые поселились внизу, тогда еще здесь никого не было. Они могли спокойно летать куда угодно, а теперь здесь мы, и еще такую сутолоку устроили, никогда не стоим на месте, летучие мыши слышат крики падающих в провалы. С тех пор как мы здесь, у них нет покоя, и потому они нас ненавидят. Вот она, кричала Мириам, я коснулась ее рукой, она кружит надо мной, она самая большая из всех: я слышу, как она тяжело хлопает крыльями. Спокойно, говорил я, спокойно, не надо терять голову, этим делу не поможешь.

Я, конечно, приду, приду, но прежде чем пуститься в такое путешествие, надо узнать столько вещей. Кто там у вас, к примеру, командует? Должен же кто-то вами командовать? Или вы ходите как Бог на душу положит? Я знаю, что везде и всегда кто-нибудь командует. Я не могу так долго разговаривать, отвечала Мириам, я так слаба, и мы очень далеко, мне страшно трудно говорить на таком расстоянии. А вот это, по-моему, предлог, просто предлог, говорил я, у меня впечатление, что кто-то там за вами все-таки следит и не разрешает разговаривать. Я устала, говорила Мириам.

Кстати, чем вы питаетесь? Вы вообще едите? Кто вас кормит? Мне очень трудно разговаривать на таком расстоянии, кричала она, а если я сорвусь вниз, то станет еще труднее, так как расстояние увеличится.

Кстати, говорил я, как вы там организованы? Мужчины отдельно, женщины отдельно, или вы ходите все вместе без разбора? За тобой кто-нибудь ухаживает? Как вообще у вас там, внизу, с этим? Как обстоит дело между мужчинами и женщинами? Ничего этого нет, отвечала Мириам, и перестань задавать такие вопросы. Тогда я переходил на другую тему. Скажи-ка, говорил я, есть там среди вас знакомые или знаменитости? Киноактеры, например, ну, скажем, Тайрон Пауэр? Вот недавно умер папа. Ты случайно не слыхала, он тоже там, с вами? Или его поместили в особое место? Ничего на этот счет не слыхала? Нет? Приходи сюда сам и не задавай столько вопросов, говорила Мириам, и по голосу чувствовалось, что она начинает сердиться. Почему она больше не отвечает? Наверное, и впрямь на меня рассердилась, говорил я себе. Да, Мириам мне больше не отвечала.


Сведения о шаре. Новенькая сверкающая машина въехала во двор предприятия на виа Салариа. Она была шарообразная: увидев ее. все просто обалдели. Это была самая прекрасная и самая совершенная машина из всех, какие только существовали на свете, по никто не знал, каково ее предназначение, для чего она.

Машина была совершенна — вот что главное. Говорили, что она, машина, может производить другие машины, такие оке совершенные, но не исключено, что люди преувеличивали. Вскоре руководителей предприятия, рассыпавшихся в похвалах машине, стали одолевать сомнения. Первым делом они начали критиковать ее форму, потом дошли до того, что стали опасаться, как бы машина не взорвалась. Кто-то даже утверждал, будто от нее воняет. В общем, чего только о ней не говорили! Как водится, дело не обошлось без газет. Какая-то вечерняя газета писала, что машине не хватает человечности. Одного этого утверждения уже было достаточно, чтобы ее дискредитировать. Как-то ночью машину выволокли на идущую под горку улицу и подтолкнули. В конце концов она оказалась на дне канала, где и лежит до сих пор. Узнав об этом, конструктор машины перерезал себе вены бритвенным лезвием. Сегодня о шарообразной машине все забыли, никто о ней больше не говорит. Hо может, про нее все-таки еще вспомнят?

XIV. Я, нижеподписавшийся, признаю, что действовал в здравом уме и ясной памяти

Полицейский комиссар сидел за своей старенькой черной машинкой «Оливетти» в зале с высоченными сводчатыми потолками и бело-золотой лепниной, изображавшей ангелов с трубами и крылышками. Улыбающиеся ангелы роились над окнами, дверьми и вокруг зеленых стенных панелей. У комиссара был хриплый, огрубевший от курения голос, зато у ангельских труб звук был чистый и светлый, и их музыка, перекрывавшая слова комиссара, уносила меня куда-то далеко-далеко, заглушая мысли о признании. А я ведь пришел именно для того, чтобы признаться. Комиссар вырвал из каретки лист бумаги, заменил его другим, в верхнем правом углу поставил дату. Он писал, повторяя вслух каждое слово и не отрывая глаз от листа. Дело подвигалось медленно, с трудом.

— Давайте по порядку, — говорил он. — Так когда же имел место этот факт? «Я, нижеподписавшийся, заявляю, что факт мот произошел вскоре после двадцати четырех часов вышеуказанного дня, запятая, в вышеуказанном месте». Но у нас с нами нет ничего вышеуказанного, — говорил он, — так что опять придется начинать все сначала.

Комиссар поднял глаза и, прежде чем вставить в машинку новый лист, долго смотрел на меня.

— Вы признаетесь в содеянном, — говорил он, — но содеянные вами факты слишком запутаны, не прояснив их, я ничего не могу запротоколировать. Они запутаны по своей сути понимаете? Вы состояли в связи с указанной женщиной? Какого рода была эта связь? Надо уточнить. Иначе, что я напишу? Вы меня понимаете?

Я прекрасно его понимал и говорил:

— Готов ответить на все ваши вопросы.

— За истекший месяц в Риме не зарегистрировано ни единого случая исчезновения девушки, — говорил он.

— Предположим, — говорил я.

— Нет, тут необходима точность, — говорил он. — Факты нужны, факты.

— Допустим, что я бросил ее труп в Тибр, — выпалил я, чтобы он не успел меня перебить.

Комиссар снова поднял глаза и посмотрел на меня, а я поднял свои, чтобы посмотреть на ангелов с трубами и крылышками. Звуки их труб сливались с шумом уличного движения на Корсо Виттрио, забитом машинами и мотоциклами. Окна были открыты.

— Нельзя ли закрыть окна?

Комиссар вызвал дневального и велел ему закрыть окна

— Давайте по порядку, — сказал он. — Итак… «поддерживал любовную связь с жертвой, запятая, но не помнит ее анкетных данных».

— Совершенно верно, — подтвердил я

— Может, жертва была женщиной, скажем, легкого поведения?

Это он о Мириам!

— Жертва была ангелом, — сказал я, — вы знаете, что такое ангелы?

— Тогда так, — сказал комиссар, печатая на своей старой черной «Оливетти», — тогда, значит, жертва не была женщиной легкого поведения.

— Она была ангелом. Можно написать, что она была ангелом?

— В протоколе — нельзя, — сказал комиссар и снова посмотрел на меня. — Пошли дальше.

— Две капли на стакан воды. Действие мгновенное, потеря сознания, смерть. — Я говорил, как живая телеграмма, то есть телеграфным стилем.

Две капли чего? «Нижеподписавшийся утверждает, что он не помнит». Это странно, — сказал комиссар.

Я все время сбивался, говорил не то и не о том, терял мысль и снова находил ее, старался изъясняться убедительно, но фразы у меня получались какие-то уродливые, неуверенные и слишком короткие, да, слишком короткие, не связанные между собой. Мне было мучительно трудно. Какая путаница, какое вавилонское столпотворение мыслей! Моя речь подчинялась закону притяжения, как все предметы на нашей Земле, ей нужен был изначальный толчок, чтобы одолеть земное притяжение. Начиная что-то говорить, я спешил выпалить все сразу, чтобы вполне использовать первоначальный импульс, пока речь моя не начала снова угасать. Потому что у речи тоже есть такая особенность — угасать, и нужно долго упражняться, чтобы достичь равновесия между изначальным толчком и силой притяжения. Все это я пытался объяснить комиссару.

— Есть люди, — говорил я, — которые могут развивать свою мысль, не переводя дыхания, и прекрасно удерживают равновесие. Я же сразу резко забираю вверх, а потом начинаю опускаться все ниже и ниже. Я вообще человек молчаливый, а молчание — враг слова. Некоторые профессии требуют постоянных упражнений, — говорил я, — вот и разговаривать надо постоянно. Но когда имеешь дело с почтовыми марками, ничего не получается, клиенты заглядывают редко, и не знаешь, о чем еще, кроме марок, с ними говорить. Я ненавижу марки. И клиентов тоже.

Своими рассуждениями я пытался помочь комиссару попять, почему я все время так путаюсь и сбиваюсь. А он смотрел на меня, слушал и не возражал.

— Давайте все-таки перейдем к причине содеянного, — сказал он наконец и склонился над своей старой «Оливетти», подпрыгивавшей на столике. — Что это были за капли? (Ангелы дули в свои грубы и, чтобы запутать нас еще больше, пели хором.) «…Действовал в здравом уме и ясной памяти, запятая, с определенной цепью, без побуждения со стороны жертвы и не под влиянием алкогольных напитков. По поводу последнего предположения нижеподписавшийся заявил, что он вообще непьющий».

— В тот день поднялся сильнейший ветер, — рассказывал я, — горячий ветер, образующийся от смешения воздушных потоков, пересекающих знаменитую пустыню Сахару и устремляющихся к зоне пониженного давления над Средиземноморьем. Сирокко — разбойный ветер, — говорил я, прислушиваясь к хору и к музыке, лившейся с потолка и заглушавшей стук клавиш по листу бумаги и хриплый голос комиссара. — Выбрав подходящий момент и удобное место, — говорил я, — и сконцентрировав всю свою волю…

— Если бы было возможно то, о чем говорите вы, наступил бы конец света, — заметил комиссар.

— А как же тогда беспроволочный телеграф? — сказал я. — Слова летают по воздуху на магнитных волнах, и никого это не удивляет. Сколько веков прошло, прежде чем в один прекрасный день стали летать и слова. Они же не созданы для того, чтобы летать, а вот летают. Ангелы летают или нет? — спросил я.

— Мы с вами составляем протокол, — сказал комиссар, отдуваясь, — зачем вы мне все это говорите? Я никогда не видел, чтобы индийцы парили в воздухе, как утверждаете вы. У вас есть доказательства? Вы-то сами их видели?

— Нет, я читал об этом в газетах.

— И вы верите тому, что пишут газеты? Ну ладно, давайте по порядку.

Началось описание жертвы: рост средний, волосы каштановые, глаза голубые, цвет лица смуглый, или наоборот — глаза карие, а цвет лица светлый. Комиссар перестал стучать на старой «Оливетти» и снова посмотрел на меня.

— Либо то, либо другое, — сказал он. — Голубой цвет это же не карий.

— А может, голубой и не голубой вовсе. Каштановый — не каштановый, а вообще никакой.

— Не понимаю, что вы имеете в виду, — сказал он, — но •дальше так дело не пойдет. Давайте придерживаться фактов.

— Прекрасно. Я читал газеты — хронику событий, случай за случаем. Газеты я брал напрокат у киоскера, что на площади, таскал их домой пачками и мог читать до двух-трех часов ночи. Потом мы с киоскером поссорились: он заявил, будто я вырываю страницы.

— Это меня не интересует, — сказал комиссар. — Давайте по порядку. Предполагаемый возраст — от двадцати до двадцати четырех лет. Адрес неизвестен, вернее, неизвестен нижеподписавшемуся.

— Можно допустить гипотезу, — предложил я.

— А вот этого не надо! — закричал комиссар, — никаких гипотез мы допускать не будем! Итак, «вновь подвергнутый допросу нижеподписавшийся не смог дать исчерпывающих ответов. Он твердит, что знать ничего не знает. Точка. Похоже, он весьма смутно представляет себе меру собственной вины, запятая, временами кажется, будто он даже гордится содеянным преступлением и сожалеет, что при этом не было очевидцев. Следственный эксперимент в магазине на виа Аренула, где, по утверждению нижеподписавшегося, он совершил свое преступление, не дал никаких результатов. Описание места предполагаемого убийства прилагается к протоколу следственного эксперимента. Точка».

Комиссар пришел в сопровождении двух агентов (к счастью, они были в штатском) и вместе с ними перевернул в магазине все вверх дном. Никаких косвенных улик обнаружено не было. Ничего, кроме марок, каталогов и кусков торроне. Они велели мне открыть сейф, в котором я держу самые редкие экземпляры времен германской инфляции. Конфисковали мою «беретту» 7,65 калибра с удлиненным стволом и выправленную по всем правилам лицензию на ношение оружия. Потом отправились ко мне на квартиру в Монтеверде Веккьо. Горы белья, старые газеты, ужасный беспорядок и никаких следов Мириам — ни фотографии, ни письма, ни чулка, ни подвязок, ничего. Ни мазка губной помады, ни заколки для волос, ни женского волоса, вообще ничего. Полное отсутствие следов пребывания женщины. Комиссар составил протокол обыска квартиры, обрисовал состояние, в котором он ее застал. Я прочитал и расписался.

— Ну что ж, начнем раскручивать события с самого начала. Пойдем по порядку, — сказал комиссар. — Опишите со всеми подробностями факт, имевший место в магазине. Со всеми подробностями.

Трубы заиграли, с потолка до меня донеслось хлопанье крыльев, оклики. Мои слова падали на пол одно за другим, как капли свинца.

— Две капли на стакан воды. Цианистый калий.

— Где куплен?

— Не помню.

— С какой целью?

— Просто так.

— Цианистый калий — очень сильный яд. Если бы все было гак, как говорите вы, то сейчас бы вы не стояли здесь и не давали показания, а сами были бы на том свете.

Об этом я не подумал. Я уже несколько раз давал противоречивые показания о времени и месте преступления, о цвете глаз и пальто, о волосах и мехе воротника.

— Главное— точность, — говорил комиссар. — У вас были найдены две тарелки, кофейная чашечка, две вилки, один кухонный нож, маленькая кофеварка, жароупорная плитка.

— Остальное я бросил в Тибр, — сказал я. — На речную полицию полагаться нельзя. Непогрешим один только папа римский.

— Оставьте в покое папу, — сказал комиссар. Он не хотел мне верить.

— Я еще не понял, чего вы добиваетесь своими россказнями, — говорил он, — что вы хотите мне доказать. Тогда я начинал все сначала, с тех вечеров, когда я ждал ее под деревьями на набережной, вечер за вечером, шагая взад-вперед по мосту Маргерита и пьяцца Либерта. Какой еще Петито? — кричал комиссар. — Какая пьяцца Гранде? Может, вы хотите сказать пьяцца дель Пополо? Да нет, пьяцца дель Пополо была совсем ни при чем. Он выпускал дым через нос, пыхтел. Пыхти, пыхти, синьор комиссар. Он и пыхтел, выпуская дым через нос и покусывая сигарету.

Расследование продвигалось медленно.

— Ну хорошо, начнем все сначала, но по порядку, — говорил комиссар.

Теперь я стал рассказывать ему о преступной организации филателистов.

— Такая организация полиции неизвестна.

— Тем хуже для вас, — сказал я, и даже не сказал, а крикнул.

— Спокойно, — сказал комиссар.

Он взял сигару — теперь уже сигару — и начал ее раскуривать. Тосканскую. С потолка до меня донеслось легкое чихание, покашливание и, конечно, звуки труб.

— Оставьте в покое ангелов, — сказал комиссар, — оставьте в покое трубы. Что вы можете мне сказать о преступной организации филателистов?

— Это убийцы, по одному названию же ясно.

— Факты, факты, — говорил комиссар, — придерживайтесь фактов.

— Я уже рассказал вам об одном исключительном факте, — отвечал я. — Ни о чем подобном даже вам не доводилось слышать.

Интересно, можно одновременно играть на трубе и летать? Как им удается удерживать в руках трубы?

— Не спрашивайте у меня такую чепуху и вообще воздерживайтесь от вопросов.

Он припер меня, как говорится, к стенке. Я рассказал ему все, что знал о преступной Лиге филателистов, о синьоре Пеладжа (или Пеладжа). Комиссар смотрел на меня, вытаращив глаза.

— А кто такая эта Чиленти?

— Псевдофилателистка, псевдоклиентка.

— Она была знакома с жертвой?

— Думаю, да — через преступную Лигу филателистов.

— Какие у вас есть доказательства существования этой самой преступной Лиги филателистов?

— Такие люди улик не оставляют, — сказал я.

Стали искать Чиленти — эмиссара и шпионку преступной лиги.

— На пьяцца Адриана никакой Чиленти не оказалось, мы искали в каждом подъезде, — сказал комиссар. — Может, Чиленти и та старуха с третьего этажа — одно лицо?

— А почему бы и нет? — сказал я. — Да если вы ее даже найдете, она скажет, что все это неправда.

— Послушайте, войдите в мое положение и попробуйте написать этот протокол сами, — сказал комиссар. — Но я не мог войти в его положение, я был в другом лагере — с ангелами, которые летали и играли на трубе.

— Я пришел сюда, чтобы признаться в совершенном мной преступлении, — сказал я.

— Спокойно, и давайте все по порядку. Мы не продвинулись ни на шаг, — сказал комиссар. — Чтобы составить этот протокол, мне нужны хоть какие-то отправные моменты.

— А кому они не нужны? — спросил я. — Во всяком случае, многие видели нас вместе на холме Джаниколо, на виа Джулия и когда она приходила в магазин.

— Привратница говорит, что она никогда ее не видела, киоскер и хозяин бензоколонки — тоже.

— Ну и что? Все они сговорились, — отвечал я. — Она часто приходила.

— «Нижеподписавшийся предпочел бы, чтобы она умерла естественной смертью». — Комиссар выдернул страницу из каретки и бросил ее в корзину. — Не могу писать о ваших предпочтениях, протокол составляется на основании фактических данных, фактов. Если факты есть, мы их зафиксируем, для того мы здесь и сидим, если нет, выходит, мы тут шутки шутим.

Ангелы на потолке завели что-то вроде хоровода, толстые щеки, голые ноги и крылышки, просто не понять было, как они летают — такие толстые и на таких коротких крылышках. Да еще в трубы дуют. Они пели и резвились, над нашими головами слышался их смешок, хлопанье крыльев, похожих на голубиные. Некоторые опускались так низко, что едва не касались наших волос. Комиссар, наверно, привык к этому и не обращал на них внимания. Он предложил мне сходить выпить чашку кофе — куда-то вниз, подальше от ангелов, как он сказал. Похоже, у нас с ним уже дружба завязывалась. У меня -торговца марками и убийцы девушки — с комиссаром полиции одного из римских комиссариатов.

— Чтобы доставить вам удовольствие, синьор Создатель, я сам напишу памятную записку. — Пытаясь подольститься к нему, я назвал его Создателем. Иногда я бываю чертовски находчив.

— Да, да, напишите эту свою памятную записку, — сказал «Создатель», — вы очень облегчите мою задачу.

И вот я уже сижу с бумагой и ручкой.


Я писал с утра до вечера, писал и зачеркивал, снова писал, заполнял целые тетради, а потом все рвал. Я сидел целыми днями, запершись в своем магазине, писал даже в кафе перед чашкой кофе, как некоторые знаменитые писатели. На первой странице тетради я выводил заглавие, как будто это роман. Заглавие всегда было одинаковым: все то же имя — Мириам.

Писать и видеть, как слова выстраиваются на бумаге одно за другим, — величайшее наслаждение. Однако, если говорить трудно, то писать архитрудно. Никогда не знаешь, с чего начать и чем кончить. В сущности, не надо было ни начинать, ни кончать, ибо то, что происходит, не имеет ни начала, ни конца, все развивается в разных направлениях, рядом с одним событием происходит другое, и тут же что-то еще, да, вот так все и движется вразброд, и ты со своими описаниями не поспеваешь за фактами, а такого средства, которое бы позволяло поспевать за происходящим, люди еще не придумали. Я пишу «Мириам», но речь идет не о Мириам, это просто слово, и не более. Тому, кто его прочтет, ничего не будет понятно. И тогда я все зачеркиваю и начинаю сначала.

— Дело двигается, — говорил я комиссару, — написал уже страниц двадцать, осталось только знаки препинания расставить. Я лгал, говоря, что у меня уже написано страниц двадцать, и по-прежнему выдирал из тетради исписанные страницы и бросал их в реку с моста Сикста. Обрывки бумаги порхали и воздухе, взмывали вверх, падали вниз, описывали широкие круги, а потом ложились на воду или на песок. Даже мои уродливые фразы взлетали с необычайной легкостью, я видел, как они парили под арками моста. Листья тоже летают, говорил я себе. Той осенью я видел, как они отрываются от деревьев и, прежде чем лечь на землю, описывают широкие круги. Я выхватывал взглядом листок, только что отделившийся от ветки, и прослеживал все его пируэты и плавные покачивания, пока он не опускался на воду. Часто я бросал целые тетрадные листы — один за другим — и, прижавшись к перилам, смотрел, как они, подхваченные воздушным течением, взмывают вверх, потом опускаются и вновь взмывают. Каждый летает по-своему, говорил я себе, чайки летают на свой манер, плеточки — на свой, листы бумаги и листья деревьев по-иному, ангелы же совсем по-особому, самолеты тоже. Слова летят по электромагнитным волнам — молниеносно и бесшумно и даже и конце полета остаются звонкими и четкими. Торговец марками метать не может. Где это слыхано, чтобы торговец марками взлетал в воздух? И нищий тоже не может летать, я сам тому свидетель. Я сообщил об этом комиссару, и комиссар сказал, что я прав. Даже полицейские комиссары не летают, сказал он. Похоже, что мы и в самом деле становимся друзьями — я и комиссар. Пожалуй, уже даже стали. А каннибал может летать?

«Захваченная врасплох, запятая, жертва не оказала сопротивления, — снова застучал на своей „Оливетти“ комиссар. — Вопреки сказанному выше, нижеподписавшийся исключает какую бы то ни было преднамеренность своего поступка и заявляет, что действовал, побуждаемый необъяснимым импульсом».

— Отказываюсь от всего, сказанного ранее, — заявил я. Потом

— Ага, вероятно, у вас есть побудительная причина, — сказал комиссар. — Ревность.

— Бальдассерони — червяк, — сказал я, — можно ревновать к червяку? Он — лейтенант Лиги Криминальной Филателии. Девушка увязла по горло в делах этой самой Лиги.

— Нет, нет и нет, — сказал комиссар. — Бальдассерони заявил, что он не знает такой девушки, что по его мнению, вся эта история — сплошная выдумка владельца магазина почтовых марок на виа Аренула, то есть нижеподписавшегося.

— Пусть Бальдассерони будет поосторожнее и не рубит сук, на котором сидит, — сказал я. — Члены Лиги Криминальной Филателии всегда ходят по краю пропасти, как мафиози и им подобные. Они ничего не скажут, не имеют права говорить, прикидываются, будто ничего не знают. Я уже страниц тридцать написал, — сказал я комиссару, — скоро я вам их покажу.

Часами сидел я за прилавком над листом бумаги, как настоящий писатель. Заходили клиенты, но я выставлял их. Когда ты владеешь магазином, куда каждый имеет право зайти беспрепятственно, к тебе могут проникнуть всякие непрошенные гости, шпики. Если ты выставляешь кого-нибудь из своего магазина, говорил я себе, закон на твоей стороне или нет? Он на стороне клиента или на стороне торговца? Против закона я идти не мог. Аль-Капоне вляпался из-за какой-то пустяковой истории с налогами. У меня нет времени, говорил я покупателям, простите, я занят.

Комиссар все пыхтел. Пыхти, пыхти, синьор комиссар.

— Ревность отпадает. Тогда что же?

— Нет, — говорил я, — тут дело не в ревности.


В Риме поднялся сильный ветер. Он срывал вывески, черепицу с крыш, разваливал печные трубы. Ветер сломал ветви деревьев и большую букву «М» фирмы «Мотта» на площади Барберини. Настоящий ураган, страшная сила. Ущерб исчисляется шестьюстами миллионами лир, писала одна утренняя газета. «Паэзе сера» утверждала, что ущерб превысил миллиард лир. Самолеты не могли взлетать в аэропорту «Фьюмичино», сорвало крыши с купален в Остии. Говорят, скорость ветра достигала ста километров в час. Смерч, циклон. Можно было бы улететь на крыльях ветра, спрятаться в какой-нибудь безвестной деревушке. Так нет же, я продолжал сидеть в своем магазине за прилавком и писать показания для комиссара. Я делал это ради Мириам. Мириам, они сомневаются в твоем существовании. Сколько раз можно рассказывать и рассказывать, как ты была одета, причесана, какой у тебя цвет волос и глаз, как называются твои любимые сигареты («Ксанфия» или «Турмак»?), сколько тебе было лет. Я так много рассказываю, что меня могут принять за обманщика, фантазера. Я совершил невероятный поступок, но ведь и сама реальная действительность бывает невероятной и не лезет ни в какие ворота. Потом явился Бальдассерони и заявил, что ты существовала только в моем воображении. Но, если не существовало тебя, значит, не существовало и меня, и наоборот. Комиссар все ждет моих страничек.

— Нужно быть пунктуальным, — говорит он, — и излагать все, как есть, по порядку.

— Аминь, — отвечаю я.

Ничего смешного я тут не вижу, между прочим. До меня все еще доносятся подавленные смешки, но я не обращаю на них внимания. Комиссар что-то выстукивает на своей старой черной «Оливетти», он уже исписал целую страницу мелкими буковками, разными там словами.

— Пожалуй, уже все ясно, — сказал он. — Остается прочесть, подтвердить и расписаться.

Я расписался и ушел.


Если пришедшее на ум слово срывается и улетает, следующее слово не может прилепиться к предыдущему (которое улетело) и, если окна открыты, улетает и оно.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10