Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Король-Беда и Красная Ведьма (№1) - Король-Беда и Красная Ведьма

ModernLib.Net / Фэнтези / Ипатова Наталия Борисовна / Король-Беда и Красная Ведьма - Чтение (стр. 8)
Автор: Ипатова Наталия Борисовна
Жанр: Фэнтези
Серия: Король-Беда и Красная Ведьма

 

 


— Граф Хендрикье также спешит предупредить лордов верных земель, что из замка при невыясненных обстоятельствах исчез двойник-миньон государя Райс. Ожидается, что он будет выдавать себя за государя. Следствием рассматривается вопрос о причастности упомянутого миньона к убийству, а посему граф повелевает того, в чьей власти окажется миньон, не мешкая, выдать его правосудию. Буде признан невиновным, он возвратится к отцу и матери. В противном случае понесет заслуженную кару.

— Какого черта! — взорвался Рэндалл. — Брогау знает нас обоих достаточно хорошо, чтобы не спутать даже спьяну… Королева опознала тело?

— — Про то мне неведомо, — отвечал гонец с лучшей своей невозмутимостью. — Но люди говорят, там нечего было… в общем, ничего определенного сказать было нельзя.

— Я был прав, — прошептал Рэндалл в полном ошеломлении, как будто заглянув в лицо страшной тайне. — Я был прав, когда все другие ошибались! Он замышлял сделать это и он это сделал. Он убил Раиса и выставил его за меня.

Совершенно инстинктивно он попытался съежиться в кресле и даже потянул колени к подбородку. Одно дело — представлять себя героем и жертвой и совсем другое — сделаться ими на самом деле. Оказывается, это страшно.

Однако хотя бы один из присутствующих твердо знал свои полномочия.

— Мой господин утверждает, что король мертв, — заявил королевский гонец юнцу, бесстыдно выряженному в черное. — Я был бы плохим слугой, когда бы поставил его слова под сомнение.

— Я — твой господин! — выкрикнул Рэндалл в последней вспышке бессильной и бесполезной ярости, но его уже снова задвинули на задний план.

— В связи с тем, что король Рэндалл умер в возрасте, не позволяющем ему ни иметь наследника, ни назвать оным кого-либо из близких ему лиц, а также в силу законного брака и снизойдя к униженным просьбам тех, кому небезразлична судьба королевства, Гайберн Брогау, граф Хендрикье, счел невозможным отклонить предложенную ему честь. Все, кто не желает, чтобы страну разорвали на части бешеные волки, все, кто не хочет смуты, должны присягнуть ему на верность. И подтвердить ее делом, — добавил он явно от себя и явно в адрес Рэндалла.

Рэндалл предполагал, что от сэра Эверарда зависит все, но не до такой же степени! «Купит или продаст?» — спросил он себя, почему-то без малейших признаков смятения и страха. Как убедить его в том, что он — именно тот, за кого себя выдает? Нет ничего проще — и выгоднее! — чем немедленно, взять его под арест, чем и засвидетельствовать униженную верность «новому королю».

А сэр Эверард молчал, глядя мимо их обоих в цветущий сад за своим окном.

— Предки мои, — сказал он наконец, обращаясь как бы к Голосу короля, — люди, без сомнения, гораздо более достойные, чем я, присягнули на верность роду Баккара. Я полагаю, — голос его стал колючим, — более достойному, чем Хендрикье.

— Дрисколл! — воскликнул он, с неожиданной стремительностью развернувшись в комнату. — Моих герольдов сюда. Будем вершить историю, господа.

Рэндалл сидел как прикованный к креслу, гонец стоял как ледяная статуя, поскольку не получил разрешения покинуть Камбри.

Гремя подкованной обувью, в столовую поднимались люди в сапфирово-голубых ливреях дома Камбри, и вскоре здесь стало тесно. Сэр Эверард оглядел их лица.

— Кто из вас, — спросил он, — отважится сказать в лицо Хендрикье, что он — подлый лжец, клятвопреступник, узурпатор и сукин сын? Ничтожество, неспособное даже на цареубийство? Что король Рэндалл жив и невредим и нуждается в верности истинных сынов короны? Кто с достоинством примет все, чем Хендрикье заставит его заплатить за эти публично произнесенные слова?

Секундная пауза, после чего все как один сделали шаг вперед.

«Ух ты! — восхитился Рэндалл, от которого в данную минуту ничего не зависело. — Я тоже так хочу!»

Сэр Эверард обвел глазами молодых и старых и остановил выбор на своем ровеснике. Как и многие, он был более уверен в людях своего возраста.

— Я окажу эту честь тебе, Хоуп, — сказал он. — Твоя семья ни в чем не потерпит нужды. Твой сын займет та место.

Герольд по имени «Надежда» поклонился.

— Милорд настаивает на «сукином сыне»?

— Нет, — ответил сэр Эверард после крохотной паузы Рэндаллу показалось, будто он улыбнулся, но из-за усов нельзя было сказать наверняка. — Разве из всего вышеперечисленного это не вытекает? Однако помимо прочего скажи ему, чтет король Рэндалл нашел убежище в Камбри, которое отныне отлагается от короны и объявляет суверенитет до воцарения законного государя династии Баккара. Пусть попробует вернуть Камбри силой, если ему не хватит иных хлопот.

— Вы, — он обернулся к гонцу, словно только что вспомнив о нем, — выполнили свое дело с честью. Я могу посочувствовать вам в том, что вы служите недостойному господину. В моем доме вы найдете еду и кров, пока вам и настанет время двигаться в обратный путь. Обратите, однако внимание, что я не отказываю достойным людям, если они ищут моей службы.

— Я был прав, а остальные ошибались, — повторил Рэддалл, оставшись со своим хозяином наедине. День для него померк, судьба никуда не делась. Она лишь отстала на несколько часов.

Он стоял у окна, засунув руки в карманы, ломкий силуэт на фоне света.

— Он все-таки меня убил. Вне зависимости от того, кого на самом деле настигли убийцы. Он сделал из меня самозванца на веки вечные. Куда бы я ни пришел, кто поддержит меня и кто мне поверит? Кому и что я теперь смогу доказать? Вы ведь не знали Раиса, сэр Эверард? Убить его было проще, чем котенка.

Тот покачал головой, но Рэндалл и не думал оглядываться.

— Наше дело осложнено, но не безнадежно, — высказал свое мнение сэр Эверард. — Мы ведь так и так собирались предоставить Брогау некоторое время. Позволим ему наделать ошибок. Должен вам сказать, Рэндалл, что недовольные режимом есть всегда. Учитывая нрав Брогау, следует полагать, что режим его будет достаточно жестким. Он уже перешагнул через вас, как раньше — через мою дочь. Как через несчастного Касселя. Он будет копить вокруг себя недовольных. Вокруг него сами собой разведутся причины. И вот тогда на этой плодотворной, во всех отношениях питательной почве вырастет весть о законном, природном короле. Обладающем, — он покосился на Рэндалла, — всеми мыслимыми и немыслимыми достоинствами. Не буду вас обманывать: Брогау — самый достойный противник из всех, кого только может пожелать себе мужчина. Вам придется всех убедить, что вы лучше. И вот тогда он плохо кончит. Он помолчал.

— И у вас это получится. Почему, скажите, я поверил вам с первого вашего слова? Потому что вы убедительны. Продолжайте кричать, возмущаться, вести себя ярко. Будьте Рэндаллом, я бы сказал, и никто не примет вас за другого.

«Почему он мне верит, когда в мою пользу нет ни единого разумного довода, кроме моего собственного слова?»

Рэндалл опустил глаза, но не от смущения, а потому, что именно сейчас была одержана та самая победа, о которой говорил умирающий старик. Объявив его мертвым, Хендрикье нейтрализовал его победу, одержанную бегством. Но он не смог выиграть у него веру сэра Эверарда. И теперь вера эта стала камнем, на котором он возведет все здание. Если Рутгер звал это магией, пусть будет магия. Глаза его заблестели. Сэр Эверард видит в нем Баккара. Если он будет всего лишь самим собой, все остальные тоже это увидят. Не важно, преподносил ли он на самом деле правду или нет, но он сотворил яркий образ. А люди находятся в плену ярких образов. И кажется… у него получалось не только сочинить этот образ, но и развернуть его, и встряхнуть перед носом визави. И следовательно, подчинить его. Люди желают верить в яркое. В героизм ли, в злодейство — не важно. Солдаты — в святость первой женщины, вельможи — в заговоры, народ — в обиженного государя. Управление верой дает силу. Некоторые зовут эту закономерность Первым Правилом Волшебника. Он чувствовал упругую силу внутри себя, жаркую, как огонь в печи высотой до неба. Чувство было мощным, ясным, окрыляющим и очень… волшебным! Оно несло в себе всемогущество и бессмертие и сотни еще более интересных вещей. Оно стоило того, чтобы пользоваться им, взрастить его в себе, сделать его своей неотъемлемой составной частью. Лучший подарок, какой он получал от рождения! Хотя бы потому, что сам по себе давал право на власть. Он едва удержался, чтобы не запрыгать козлом. И это был последний раз, когда он от чего-то удерживался.

Мальчик-король стоял спиной, и сэр Эверард позволил легкой усмешке пошевелить свои седые усы. Баккара! Он тоже когда-то интересовался историей. Баккара, ведущие род из глубины тысячелетий, каждый раз оставляя за собой наследника мужского пола! Он знал, что это сказка. Он читал свидетельства, намекавшие, что Риман-Призрак, «утекший из осажденной Констанцы как вода сквозь пальцы», даже не походил на того себя, каким он был до пресловутого подвига. И королевы, приносившие наследников, далеко не всегда слыли образцами добродетелей. Имя «Баккара» во времена оны служило нарицательным обозначением удачливого авантюриста, в той или иной форме срывавшего банк. С этой точки зрения пылкий мальчишка в черном, несомненно, был Баккара. Он держал бы Рэндалла, даже не будучи уверен в том, что он тот за кого отваживается себя выдавать. Ну, это к тому, что сам Камбри ничуть не сомневался в его искренности. Однако приятно было думать, что он связался с перспективным юнцом. Молодой волк всегда одолеет старого. В чем-то Рэндалл безумно походил… на того, кого собирался загрызть!

К тому же, выдав его Хендрикье, сэр Эверард не приобрел бы ничего, кроме отягощенной совести и лишнего повода к ночной бессоннице.

— Итак, Рэндалл, — сказал он, придя в счастливое равновесие со всеми своими мыслями, — вы хотели посмотреть порт?

Право, не случилось ничего такого, что заставило бы их поменять планы на день. Старый и малый завоюют мир.

— Это Райс, — сказал Гай Брогау. — Нет никаких сомнений. Я подозревал, что кому-то придет в голову разыграть эту карту. Гадал только — кому.

Ханна сидела рядом на кушетке и выглядела своей собственной обезображенной тенью. Красные глаза и распухший нос. На протяжении дознания, да и долгое время после она вела себя не самым достойным образом, в самые неподходящие, иногда дипломатические моменты вспоминая, что у ее сына на икре был «такой вот» шрам от лезвия конька, и еще у него были «превосходные, совершенно идеальные зубы, такая редкость», и может быть, чего-то из этого нет на том несчастном, изломанном трупике, найденном на булыжниках мощеного двора, и у нее есть надежда. Многообещающий начальник его Тайной Канцелярии Птармиган докладывал, что королева в обход официальной процедуры пыталась получить так называемую «независимую экспертизу» тела. Даже тогда, когда ни у кого уже не было охоты возиться в киселе разложившейся плоти. Вся эта ее теневая деятельность в обход него больно уязвляла Брогау. Помимо прочего, она подрывала его авторитет у собственных людей и способствовала распространению нежелательных слухов. Создавалось впечатление, что королева ему не доверяет. Как будто он и так недостаточно сделал. Ему стоило больших усилий заставлять ее придерживаться хотя бы минимального достоинства. То она собиралась в монастырь, то грозилась всех перевешать, предварительно подвергнув жестоким пыткам.

Но сегодня она была тиха, как покойница. Наверное, ее нервная энергия иссякла, и это был подходящий момент, чтобы поощрить ее и попытаться успокоить. Возможно, сейчас она могла его выслушать. Все же она принадлежала к знатному роду и варилась в котле политики достаточно долго, чтоб во всем разбираться. Он видел, разумеется, что она неумна и не обладает никаким характером, но жизни их сплелись так причудливо и плотно, что он никогда не пожертвовал бы ею. Помимо всего прочего, что связывало их, помимо всего, почему их союз был им взаимовыгоден, он был Рыцарь, а она — Дама. Это диктовало им их внутренние отношения, заставлявшие относиться к ним с уважением, как к паре. Ему было сорок лет, ей — тридцать два, и о страстях юности меж ними не шло и речи. Но был Фатум и осознание того, что теперь уже кто-то нужен всерьез и надолго. Великодушие и снисходительность. Навсегда. Эта женщина. И никакая другая.

— Ты не слишком веришь мне, правда? — спросил он. Она не кивнула и не стала отрицать. Все равно. Холодная. Отстраненная. Отчаянно нуждавшаяся во всех тех словах, что он хотел сказать ей.

— Если бы погиб мой сын, это ожесточило бы мое сердце, — продолжал он. — Возможно, я наносил бы удары направо и налево, не глядя. Так тебе кажется, я слишком поспешно объявил о смерти короля?

Наконец он вынудил ее на короткий кивок.

— — Пойми, если бы мы оставили в этом хотя бы минутное омнение, то спровоцировали бы целые орды самозванцев хлынуть на нас со всех сторон. Разумеется, мои шпионы будут продолжать наблюдать в Камбри. Но я предложил бы тебе собраться с мужеством и признать этот факт. Рэндалл погиб. Мы не сможем его вернуть. Хочешь, я поклянусь, что не имею никакого отношения к гибели твоего сына?

— Хочу, — сказала королева, не поднимая на него заплаканных глаз.

— Клянусь жизнью своих детей. Я выиграл не только трон: Я выиграл тьму врагов себе на шею. Не так уж это и выгодно, в самом деле. Мальчик, Райс, нам ничем не опасен. На самом деле этот старый дурень Камбри использует его как повод громко хлопнуть дверью. Это он имеет в деле какую-то выгоду. Сам он слишком стар и слишком ленив, чтобы оторвать седалище от мягкого кресла, а самозванец дает ему какой-никакой повод причинить нам с тобой несколько неприятностей вдогонку тому разводу.

— Ты не будешь пытаться… его убрать?

— Нет. Обещаю тебе. Если мы не станем уделять ему слишком много внимания, сплетня сама собою угаснет. Камбри стар. Когда он умрет. Райе не сможет поддерживать смуту самостоятельно. Мы оба знаем, что Раису не удастся долго выдавать себя за Рэндалла. Умный мальчик может прикидываться глупым, глупый умным — никогда. Сам по себе самозванец — никто. Он лишь игрушка на волне чужих политических интересов. Да, любовь моя, у нас сейчас горе. Но давай наберемся сил и сделаем по жизни следующий шаг. Вместе.

Длинным пальцем королева промокнула уголки глаз. Она была прекрасна так, что у него до сих пор дух захватывало,

— Давай, — едва слышно ответила она.

— Ублюдок Рутгера — сущий дьявол. Кто бы мог подумать… — буркнул Хендрикье себе под нос, едва оставшись один.

13. «Счастье мое»

Обледенелое дерево медленно дрейфовало по поверхности пруда.

Как странно, но тем не менее это было первое ее жизненное впечатление. Всякий раз, когда она пыталась представить себе свою точку отсчета, в воображении ее возникала именно эта картина. Вымытое талыми водами неизвестно из какого берега, оно дрейфовало, влекомое чуть заметным течением по почти идеальной черной поверхности воды, среди ледяного месива и крошева, и чуть позванивало обледенелыми ветвями, пробуждая отчаянное щемящее чувство, как будто на ее глазах умирали ангелы. Из-под нависших над берегами кружевных ледяных козырьков торопились в пруд звонкие весенние ручейки. Откуда бы она ни глядела на него, дерево казалось застывшим в центре пруда, хотя и вращалось, как в медленном танце. Однако она отчетливо могла разглядеть прозрачно-серые стекляшки на его ветвях, как будто эльфы украсили его в честь праздника весны. Временами дерево нехотя переворачивалось в воде, и тогда его мокрые ветви немедленно стекленели на морозе, а течение играло с доставшимися ему стекляшками. Может быть, дерево и переворачивалось, чтобы тоже дать ему позабавиться. Так было справедливо, а чувство справедливости жило в ней от рождения.

— Ара! — надрывалась с берега мать. — Не мочи ноги, не ступай на лед!

Она молча пожимала плечами и оставалась где была. Ничего плохого не могло с нею случиться. Здесь, на берегу, было славно. Тут не мельтешили другие малявки, не желавшие с ней играть на том основании, потому что мама ее в печку сажает, поэтому, мол, она такая черная. Они были глупые и не хотели слушать, что это неправда. Что мама ее моет и даже купила ей башмачки. И поэтому она может гулять, когда хочет, а не сидеть в душной темной избе, ожидая лета, с голым задом, потому что зимней одежки-обувки нет. Так мама сказала.

Впрочем, как бы она ни береглась, ноги все равно почему-то промокали, и гулять сразу становилось неинтересно. Тогда она возвращалась к избе, снимала башмачки у порога и долго, тщательно, с непроницаемым, как у кошки, выражением лица мыла в корыте у входа маленькие пухлые ножки. Мама приучила ее мыть ноги всякий раз, как она входит в дом.

Матери дома не случилось. Наверное, опять ушла помогать ребеночку. Ара влезла коленями на скамью, так, чтобы достать до стола. Так и есть. Ей оставили горбушку и молока в крынке. Кушать не хотелось, но надо было чем-то себя занять, поэтому она откусила полным ртом. Мякиш раскрошился, и она долго гадала, почему его зовут мякишем, когда он уже давно твердыш. Наклонив крынку, глотнула и, не обращая внимания на то, что перепачкалась, решила поиграть, пока матери все равно нет. Уж очень та каждый раз пугалась.

Было время, когда Ува страшно боялась оставлять Ару одну. С тех самых пор, когда, вернувшись однажды от роженицы, обнаружила драгоценную малютку счастливо спящей с Улыбкой на лице. Вокруг голенькой ножки обвилась рогатая гадюка, зашипевшая, как только женщина приблизилась к ней. Стресс, видимо, провоцировал Уву проявлять сообразительность. Она выманила змею из колыбельки, плеснув в миску молока и поставив ее в пределах досягаемости ползучей твари. У нее хватило ума не тронуть змею. Мало ли какая нечисть могла ею прикинуться, а в ее положении не следовало заводить могущественных врагов.

С тех пор змея появлялась несколько раз, и Ува всякий раз откупалась от нее молоком. Ара, судя по всему, никаких предубеждений против гадов не имела. Та чуть не по рукам у ней ползала. Впрочем, как только Ара подросла достаточно, чтобы понять, что мама змею не любит, так та перестала мозолить глаза. Ува подозревала, что они встречаются где-то на стороне.

Но на этот раз была не змея. Стоило позвать, и на стол по занозистым ножкам вскарабкались десяток круглых мышат. Все они рады были позабавить скучающую Ару, и та настолько увлеклась, глядя, как они ходят строем, кувыркаются, лезут друг на дружку, устраивая постоянно разваливающуюся пирамиду, и делают на черешке деревянной ложки «стойку героя на острие копья», что и не заметила, как мать вернулась.

Ува долго топала сабо, отрясая снег, спугнутые мыши прыснули со стола во все щели. Ара перевернулась на скамье, утвердившись на попке, и принялась глубокомысленно изучать розовые рельефные следы, отпечатавшиеся на коленях от грубой плетенки половика, застилавшего скамью. Мать и припомнить не могла, чтобы она улыбалась. И никогда-то не бежала она навстречу, раскинув ручонки, со всех ног и голося «мама!». Кто бы подумал, что это так больно.

— Никому не показывай, — озабоченно посоветовала Ува, имея в виду мышей. — И так не особенно-то нас с тобою любят.

И это была правда. Хоть и поумолкла Ида после того памятного дознания насчет шубы, да вот память людская на подозрение оказалась крепка. Нет, ее, как и прежде, звали к бабам, но потому лишь, что больше некого. Не любили. Ни остаться никогда не предлагали на пир горой, ни оожиков сверх платы не накидывали, и поболтать просто так у колодца она уж не могла. Любой разговор при ней замирал и все норовили обойти ее на улице. Мальчишки вослед ведьмой дразнились, а всем, поди, ясно, что у малого на языке то, что он от взрослых подслушал.

По-другому, мол, она зажила! Корову купила! Ну купила. Малявке молоко нужно. Опять же сметана, творог и сыр. Раньше не нуждалась она в хозяйстве, так раньше, поди, одна была. И куры, и кролики на мясо. И все здоровые, и девчонка ее хоть раз бы чихнула. Сотни глаз наблюдали за ней, считали ее деньги и выискивали странное да запретное, так что Ува по деревне как по углям ходила. И огород завела, и все-то в нем прет как оглашенное. Даром счастье не дается, присудили кумушки. Как будто в огороде было ее счастье.

И еще заметили завидущие глаза, что Ува на девчонку свою не только руки не поднимает, но даже и не прикрикнет никогда. Решили: стало быть, боится. Стало быть, неспроста.

А ей все казалось, будто Ара знает, что делает. И не говорит, чего хочет, только потому, что прикидывается дитятей. Да еще, может, на верность ее проверяет. Невозмутимая была, внимательная и послушная, если толком объяснить, почему того или другого делать нельзя. А не объяснишь — по-своему сделает, и виновата будешь — не объяснила. Даже змеюку ее научилась терпеть и даже не замечать. Птицы-бабочки сами на руку садились. А говорила мало. С пеленок. Тихая, и вид у нее такой, словно над чем все время думает. Все со всех сторон разглядит и ничему не удивится. Впрямь чудной ребенок, Да не настолько ж, чтоб со свету сжить. Да Ува бы и не позволила. Потихоньку, помаленьку, а жизнь ее закрутилась вокруг чернявой крохи. Что той хорошо, то и Уве мило. «Счастье мое».

II. Вот идет король!

14.02.2000

Святой Валентин

1. Три товарища

Ах какая выпала ему юность! Рэндалл захлебывался волей, которой сэр Эверард благоразумно предоставил ему ровно столько, сколько он был в состоянии переварить, и которой он был полностью лишен на протяжении всей первой половины своей жизни. Воли, какую он никогда не получил бы дома, будучи ограничен своим чрезвычайным статусом и занимаемым местом, даже если бы на его жизнь никто не покушался. Король — самая статичная фигура на шахматной доске. Солнечный мир Камбри, в котором в ноябре зима еще и не начиналась, а в феврале о ней уж и думать забыли, казалось, создан был для его бурлящей деятельной натуры. Рэндалл жить не мог, когда мир не вращался вокруг него, а этот мир вдобавок делал это с удовольствием.

Сэр Эверард де Камбри, которому Бог послал долгую жизнь, воспитывал государя как своего наследника, без обиняков давая окружающим понять, что ежели тот пожелает удовлетвориться в жизни только лишь его наследством, то все станется по слову его. И уверенность его, кстати сказать, была разительна. Если державный Север в один голос твердил о самозванце, игрушке в руках чужих политических интересов, то Юг в пику извечному своему сопернику, испокон веку акумулирующему в себе власть, нахлебнику на плодородии Камри, провозгласил Рэндалла Баккара Единственно Возможным Королем из всех, заявивших свои права. Сэр Эверард не был пустым местом. Отнюдь. Он знал, кто из его вассалов, а также лордов, зависимых или равных, какой ищет выгоды и чьему самолюбию как польстить, и, разумеется, круто замесил свое тесто на этой политике. Благодаря ему тщеславный крикливый, пестрый Юг стоял за Баккара горой. Но Рэндаллу, во-первых, этого было мало, а во-вторых… вокруг кипела слишком бурная река жизни, чтобы вот так, не поплескавшись вволю, заняться делами суровыми, скучными да еще и передоверенными кому-либо в силу малолетства или недостаточной образованности. Он не спешил. Великое государство никуда не денется: Гайберн Брогау обращался со страной бережно, скопидомно, серенько, не прославившись ничем, кроме цареубийства. Не понеся, кроме обширного Юга, никаких территориальных потерь, но Юг Рэндалл не считал потерянным.

А потому он прилежно просиживал штаны и скамьи в просторных университетских аудиториях, полных взвешенной в воздухе золотистой пылью. Бывало, страдая чувством переполненности мозга, когда череп трещит по швам и саднящая боль разъедает перенатруженные сосуды глаз изнутри, он и не видел ничего, кроме пыли, и временами ему казалось, что тут, кроме пыли, ничего и нет, а все остальное — всего лишь танцы света на ее обманчивом покрывале. Магия, не иначе.

Но магия, чреватая реальной властью. И потому наползающие друг на друга колонки цифр повергали его в восторг, когда он видел стоящий за ними смысл. Единым взглядом он охватывал все многоцветье играющих в жарких небесах флагов и парусов в нескончаемой суете раскаленного порта. Помимо упоения красотой, помимо чарующего юность зова дальних дорог и верхних ветров, за которые молодость продает душу, это было реальное могущество, именно то, что позволяло Югу откровенно наплевать на эмбарго Севера и цвести своими собственными богатством и славой. Никто из соседей не собирался в угоду Брогау отказываться от выгодного рынка, лежащего на торговых путях посреди всех земель. Камбри экспортировал виноградные вина, мясной кот а также строевой и отделочный мрамор голубиных расцветок. Сюда свозили тончайший расписной фарфор, узорчатые и прозрачные ткани с Востока, породных коней и стекло полыхающее из своей толщи разноцветным огнем, из-за Южного моря, диковинные пряности ценой в пятьсот бон за наперсток, зеркала и руду с Западных Островов, формально обязанных проходить досмотр у владельцев Хендрикье, но находивших лазейки и изыски, дабы протолкнуть товар туда, где за него платили больше. Рудой промышляли самые отъявленные пираты, способные при нужде оказывать сопротивление даже королевским флотам, буде те попытаются лишить их выгоды. Из всего этого вырастали невидимые нити межгосударственных связей, механизм сопричастности силе, управляющей миром. Определенно, страсть. Определенно, не из худших.

Но помимо дней были в бесконечных камбрийских сутках и ночи, какие грешно транжирить на сон. Нестройная хоровая застольная, несущаяся издали, теплые прямоугольники дверей, распахивающихся в темноту, томительно притягательная дробь кастаньет, жгучие тайны, остающиеся запретными до тех пор, пока ты сам себя не осмеливаешься назвать взрослым. По сравнению с родиной полихромия Камбри буквально оглушала. Рэндалл привык к простым, даже несколько бедным цветам, ограничивающим и ограничивающимся Рутгеровым Уложением: черным королевским, синим Дворянским, алым церковным, коричневым купеческим, белым траурным, серым простолюдинским. Здесь одного розового было оттенков пятнадцать — цвет заката и цвет рассвета, Цвет фуксии и лососины, цвет увядшей розы и цвет испуганной нимфы, не говоря уж о бесчисленных вариантах лилового, бирюзовом, оранжевом… От цветовых сочетаний, от всех этих немыслимых кружевных вуалей, шелковых лент, жестких коробчатых парчовых юбок, ошеломительных декольте можно было потерять всякие нравственные ориентиры. Девушкам средних сословий поневоле приходилось быть ветреными, чтобы получать такие подарки: ни один кошелек ни одного поклонника в одиночку не выдержал бы подобной нагрузки. Юг цвел и благоухал грехом, без труда находившим себе оправдания.

Как обычно, начиналось с безмолвного обожания под балконом, с первых несмелых серенад под подбадривающие шепотки прячущихся за живой изгородью приятелей. А потом вошло в стремительно несущийся бурный, порою мутный поток, куда Рэндалл окунулся без оглядки, чтобы когда-нибудь оставить его без сожаления.

Разумеется, плескался он не в одиночку. Перебирая варианты, он решил, что более всего ему подходит компания дворянских сынов и бастардов, томившихся в университетских стенах, ожидая наследства или иной перемены в судьбе. То есть это их достопочтенные родители полагали, что чада томятся, вкушая прах чужой премудрости. В этих карманах обреталось достаточно наличности, дабы скрасить самое унылое ожидание лучших времен, а ежели и та иссякала, то неиссякаемым оставался дух буянов, циников и выдумщиков, способных стащить звезды с самых высоких небес и проникнуть в самые охраняемые спальни.

Не под своим именем, конечно. Это было бы опасно и глупо, привлекало бы к нему тьму ненужных неслучайностей, а в придачу к ним — дружбу недостойных. Еще настанет время, когда вокруг станут виться люди, привлеченные выгодой, а пока Рэндалл принял меры. Разумеется, не было в Камбри человека, который бы не знал, что у сэра Эверарда нашел пристанище и защиту молодой изгнанник-король, но публика, которой позволено было лицезреть Его Величество, и другая, та, что толкалась локтями в студенческих барах, почти нигде не пересекались, и Рэндалл чувствовал себя привольно. Никто из его закадычных приятелей, выяснение чьих родовых имен считалось непростительной бестактностью, даже и подозревал, что блистательное и тщательно охраняемое дворцовое чудо есть тот самый Рэнди, который с грехом пополам сложит плохие вирши и тут же искрометно высмеет их, посредственно бренчит на лютне и сносно — на гитаре, которого в любое время можно двинуть меж лопаток и получить увесистой сдачи и который, в случае стычки братии с городской стражей, кстати сказать, нередкой в те ночи и дни, звенит длинной дворянской шпагой с вдохновением и блеском, достойными студенческих легенд. Бывали случаи, когда он один запирал собою какой-нибудь тесный тупиковый проулок и держал противника, пока остальные торопливо сигали через забор и с приключениями уходили по крышам, а потом, через два-три дня появлялся свежий и бодрый, со смехом намекая, что обладает скрытыми резервами, позволяющими шутя перешагивать мелкие неприятности с городскими властями, и не в одной шпаге тут дело. Здесь, в Камбри, рождалось много чернявых детей, а королевских цветов он в компании не носил.

Когда-то их бывало больше, когда-то — меньше, приходили новые и уходили старые, но костяком их собственной компании были трое. Сам Рэндалл — во-первых, высокий, красивый, менее других многословный, явно предпочитающий уши языку, притягательный как для глаз, так и для душ, выразительный и яркий, из тех, что неизменно ставят последнюю точку, признанный центр, без чьего согласия не делается ничего. Человек-шпага и человек-магия, как он определял сам себя, глаз бури и сердце тишины.

Второго звали Джиджио, и настоящей фамилии его Рэндалл не знал. Золотоволосый и белотелый, с пухлыми алыми губами, он обладал типом внешности, в те годы входившим в Камбри в моду, который первоначально поражает обманчивой невинностью и на который столь рано ложится отпечаток порока. Его презрение к своим и чужим деньгам свидетельствовало о том, что он не привык к их отсутствию, а способность спокойно стоять за спиной того, кто его защищал, — о том, что чужой преданностью он пользовался с рождения. Он, собственно, в их компании был Житейским Опытом, Языком и Пером, весьма, надо сказать, язвительными. Он ничего не делал, ничему не учился, знал множество самых неожиданных вещей о самых неожиданных людях и никогда не выказывал своей осведомленности без особой на то причины.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21