Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Пилот Хаоса (№1) - Пилот Хаоса

ModernLib.Net / Космическая фантастика / Ингрид Чарльз / Пилот Хаоса - Чтение (стр. 11)
Автор: Ингрид Чарльз
Жанр: Космическая фантастика
Серия: Пилот Хаоса

 

 


— Вы посылали за мной, отец? — спросил он на родном наречии Бразилии, хотя отлично знал трейд и бегло говорил по-английски. Кроме того, он мог с некоторым трудом изъясняться по-японски и по-итальянски. Взяв со стола факс, он лениво принялся читать его.

— Пришло время, — с достоинством возгласил отец Ломбарди.

Беван уронил бумагу. В его обсидиановых глазах промелькнул восторг, хотя старательно-невозмутимое лицо не выдало его.

— Время?

— Время покинуть нас, Беван, как мы с тобой договорились.

Юноша оглядел кабинет, как будто рассчитывал увидеть в его углах инопланетян.

— Где же они?

— Ты не увидишь их здесь. Сегодня ты должен переночевать в келье. Обычно они приходят по ночам. Не знаю, сумеешь ли… — Ломбарди беспокойно прокашлялся. — Не знаю, когда ты проснешься. Скорее всего, когда будешь уже далеко от Земли. Не бери с собой ничего. Уничтожь все личные вещи.

Они посмотрели друг другу в глаза — строгий католический священник и смуглый сирота, бывший беспризорник.

— Ты никогда не жил здесь как подобало, — мягко произнес Ломбарди. — Никогда не ощущал себя. Это единственный способ обеспечить твое будущее.

— Тогда, — оживленно отозвался Беван, — это единственный способ, который я могу принять, — он убрал руку со стола и пощелкал пальцами. — Не беспокойтесь обо мне, отец Ломбарди. — Он проворно выскользнул из кабинета прежде, чем священник отпустил его, но Ломбарди не стал останавливать юношу.

Он со вздохом опустился в кресло. Если бы только знать, что он поступает правильно!

Старенький факс загудел, из него поползло очередное сообщение. Это было предложение редких лекарств, которым священник воспользовался бы, будь у него деньги.

Слава Богу, что чоя появились сегодня утром, думал он. Интересно, может, они услышали его молитвы?


Мужчина и юноша брели по коридорам космической станции, глядя на облачный покров над голубой планетой. Отец выглядел, как разорившийся бизнесмен — распространенное явление среди американцев, а сын был одет в летный костюм, новый материал еще топорщился острыми складками. Они остановились у огромного иллюминатора.

— Отсюда все выглядит не так уж плохо, — пробормотал юноша. Он уже вырос таким же высоким, как его отец. Юноша был симпатичен, с огромными бирюзовыми глазами и темным крылом волос, постоянно падающим на лоб, но не скрывающим его радостного и оживленного лица. Он никогда не станет красавцем, но всегда будет отличаться привлекательностью и живостью.

— Да, — отозвался отец. Он не столько смотрел в иллюминатор, сколько искал кого-то на станции — возможно, инопланетянина, которые так часто бывали здесь.

Руки юноши сжались на раме иллюминатора.

— Я хочу быть пилотом, отец, — внезапно произнес он. — Так хочу, что не могу сдержаться.

Бизнесмен в изумлении взглянул на сына.

— Неужели?

— И всегда этого хотел, — юноша поднял голову. — Поэтому ты поступил правильно, отдавая меня.

Подбородок мужчины дрогнул.

— Рэндолл, я… я не отдавал тебя…

— Тогда продал. Меня — за новые методы захоронения отходов и очищения. Это спасет твой бизнес, это поможет Земле, а у меня есть шанс добиться того, о чем я мечтаю.

Сделка не была столь конкретной, но отец не стал разочаровывать сына. Он смутился.

— Не знаю… я действительно не знаю, что они хотят от тебя. Они говорили о летной школе, но…

Лицо Рэндолла осветилось медленной, широкой улыбкой. Бизнесмен при виде этой улыбки вспомнил о своей жене — ради нее он мог бы повернуть не только саму землю, но и солнце.

— Они не этого хотят от меня, — объяснил юноша. — Этого хочу я сам. И они дадут мне все — звезды, солнца и планеты. Ничуть не меньше, — и он повернулся, глядя на родную планету.

Спустя долгую минуту отец обхватил сына за плечи, и они застыли молча, ни словом не упоминая о прощании.

Глава 19

Резкий настойчивый звук пронзил его забытье. Палатон заставил себя очнуться от грез, столь же глубоких, как темная вода, затягивающих и влекущих его за собой. Он вынырнул в сознание и проснулся в кабине корабля-эскорта. Мгновение он лежал, прижавшись щекой к пульту, ничего не понимая. Затем звук — предупреждение о том, что кончается топливо — повторился.

Он протер глаза. Зудящий звук неприятно отдавался у него в голове, и Палатон оглядел панель, желая побыстрее выключить сигнал. Но затем важность сигнала заставила его выпрямиться, и он уставился на приборы.

Он еще был жив и рад этому, несмотря на острую боль, которая распространялась от запястья к плечу и груди. Он был жив и стыдился этого, потому что погубил четыре сотни жизней. Вездесущий Боже, ему не следовало сейчас бороться за собственную жизнь, но иначе он поступить не мог. Если удастся сообщить в Союз о провале миссии, тот примет решение о высылке новых кораблей.

Чтобы сделать это, необходимо выйти из Хаоса. Ему необходимо пробиться, неважно, что ждет впереди, и послать сообщение. А затем корабль будет медленно лететь в никуда, пока системы не прекратят работу или пока он не наткнется на метеорит, хотя скорее всего окажется в открытом космосе, совершенно не зная, где очутился и есть ли какая-нибудь обитаемая система в пределах досягаемости. И если он собирался пробиться из Хаоса, делать это надо именно сейчас, пока на корабле осталось хоть немного топлива.

Скрюченной от боли правой рукой он дотянулся до черного ящика, набрал команды и запустил их. Корабль ответил немедленно, ускорение отбросило Палатона назад, в кресло, и он застыл, с трудом переводя дыхание и не желая умирать.

Забавно, думал он, что мысль о полете до сих пор стоит на первом месте в его голове, пока не пришло время выбирать между полетом и жизнью.

Щит раздвинулся, когда корабль на огромной скорости вылетел из Хаоса и вернулся в реальный космос, а Палатон обнаружил, что смотрит в бархатную черноту на внешних границах системы звезды типа G. На пульте управления замигали индикаторы.

Он оказался не просто в космосе — оказался в пределах обитаемого космоса, по которому разносились переговоры рейсовых кораблей. Он удачлив, как дитя, как говорят чоя. Выбрав частоты Союза, он записал сообщение о провале миссии и запрограммировал его повторение, умолчав о собственной судьбе — она и так станет понятна любому, кто услышит сообщение. Если он останется в живых, то его спишут в отставку — конечно, если он не сможет подтвердить свое звание.

При невропатии такой надежды не было — последние крохи этой надежды сгорели, как нервы, образующие его бахдар и помогающие его работе. Палатон больше не был тезаром. Но, по крайней мере, он был жив.

Сигналы радиомаяка послышались от четвертой планеты. Палатон понял, что она обитаема, хотя скорее всего подвержена колонизации, а не населена местным народом. Палатон глубоко вздохнул и на этой же частоте сообщил о своей болезни, о кончающемся топливе и попросил разрешения на посадку. Краем глаза он заметил, что топлива осталось на несколько минут. Сейчас корабль еще мог совершить посадку, но времени оставалось совсем мало. Он стал ждать разрешения.

Боковые экраны привлекли его внимание. Палатон повернул голову и увидел, что с внешнего края системы быстро приближается корабль. Компьютер показал его положение на сетке и опознавательные знаки.

Ронин.

Палатон знал, что это наверняка совпадение, если только он не приблизился к одной из колоний ронинов. Корабль не мог проследовать за ним через Хаос. Но народ ронинов был известен безжалостностью — они вышвырнут его прочь, как только узнают, что он почти инвалид. Участь, о которой Палатон предупреждал Недара, грозила ему самому.

Палатон протянул онемевшие от боли руки и прервал и сигнал Союзу, и сообщение о кончающемся топливе. Он повернулся в кресле, включил систему обороны и попытался задействовать ее. Индикаторы слабо мигали. Он мог надеяться не на многое.

— Корабль-эскорт Союза, мы получили сигнал бедствия и требуем подтверждения.

Голос ронина, прозвучавший по связи, не оставил у Палатона ни малейших сомнений. Палатон заставил себя решительно ответить:

— Отвечаю ронину. У меня были затруднения, но теперь все в порядке.

Ему отчаянно хотелось спросить, где он находится и сможет ли сесть на их территории, но Палатон знал, что не посмеет обнаружить свою слабость перед ронином. Он стал ждать ответа.

Его заявление было встречено молчанием. На экране было видно, как корабль стал разворачиваться. Палатон устало следил за ним.

Корабль повернулся к нему даже быстрее, чем смогли показать приборы. Палатон выругался, когда руки подвели его при первой попытке настроить рамку прицела. Он дал предупреждающий выстрел — ему было нечего ждать. Действия ронинов явно выдавали их намерения.

Корабль ронинов скользнул в сторону, уклоняясь от длинного залпа. Палатон мрачно улыбнулся. По крайней мере, они поняли, что он не собирается шутить. Должно быть, сейчас они размышляют, насколько он болен и как долго сможет вести бой.

Палатон либо находился на территории ронинов, либо так далеко, что вряд ли кто-нибудь услышит о случившемся. Ронинов ничто не сдерживало.

Корабль вздрогнул, когда ронины выстрелили в ответ. Датчики показали, что повреждение незначительно — у одной из задних боевых рубок — и Палатон нехотя принялся за оборонительные маневры. Сигнал о нехватке топлива отчаянно выл. Ронин выстрелил еще раз. Торпеда скользнула мимо, не причинив вреда, взорвавшись у кормы и рассыпая вокруг осколки.

Палатон не мог оторваться от противника, поэтому принял решение и резко выключил двигатели. Корабль повис на месте. Палатон знал, что датчики ронинов зафиксировали внезапное прекращение работы двигателя. Он следил, как они приближаются. Ронины хотели не просто догнать или убить его — он им был нужен живым.

В этом и состояла разница между ними и Палатоном.

Глядя в экраны заднего вида, он заметил, что корабль ронинов приближается. Палатон сжал зубы, еще раз посмотрел показания и в одном залпе израсходовал весь свой боезапас. Ответом ему была оранжевая вспышка.

Его корабль вздрогнул и задергался, когда его достигла ответная волна. Все же Палатон проверил результаты своей работы.

Обломков осталось совсем немного. Это можно было назвать военным действием — если о нем кто-нибудь узнает. С мрачным удовлетворением он проложил курс в системе, надеясь проследовать по нему прежде, чем корабль остановится. Курсанты часто говорили о полете с помощью крыльев и молитв, и именно это сейчас собирался проделать Палатон.

Дрожащей рукой он провел по лбу — лоб горел. Боль в правой руке была настолько сильна, что оба локтя не разгибались, мышцы превратились в жесткие канаты. Палатон согнул руку, приложив ее к груди и согревая. Он уставился на крошечные искры на экранах, призывающие его к осторожности. Он надеялся, что у колонии есть космопорт, и молился, чтобы она не оказалась колонией ронинов. Свет в кабине погас, заменившись тусклым отблеском вспомогательного освещения — системы понемногу выходили из строя. Корабль попал в спиральный нисходящий поток, направленный к желтому солнцу.

Он начал молиться и не помнил, когда впал в болевое оцепенение.


На него смотрел Вездесущий Бог. Его величественный роговой гребень окружали серебряные завитки волос, глаза были темными и блестящими.

— Вот это да, — произнес он, и вокруг его смеющихся глаз показались морщинки — такие же, как вокруг рта. — Ты проделал долгий путь. — Он говорил на языке чоя со странным акцентом, как будто позабыл, долгое время не пользуясь им. Он подсунул руку под голову Палатона, принимая вес слишком тяжелого черепа тезара в свою ладонь и поддерживая его. — Выпей вот это. Погибая, ты сделал это с честью — корабль еще можно починить.

Палатон попытался заговорить, объяснить ему. Все его кости изнывали от боли, глаза было трудно держать открытыми.

— Я сгорел, — пробормотал он. — Потерялся в Хаосе… четыреста… сгорел.

— Мы уже достаточно услышали об этом, — произнес Вездесущий Бог. — Что бы ты ни хотел нам рассказать, ты всегда сумеешь сделать это позднее, — и добавил на трейде: — Клео, принеси сюда влажные повязки.

Влажная, прохладная ткань легла на его конечности, постепенно прекращая болезненные судороги, пока Палатону не показалось, что он лежит в детской колыбели, наполненной листьями и травами, сминающимися под весом его тела и источающими тонкий аромат. Еще одна фигура попала в поле его зрения — человек, крупная женщина, со смешливыми морщинками вокруг блестящих голубых глаз. Палатон поднял руку.

— Глаза… — еле выговорил он.

Женщина широко улыбнулась.

— Мои, — ответила она. — Вот и первый комплимент. Это лихорадка. Вскоре к тебе вернутся чувства. Тезар делает комплименты человеку — до чего мы дошли! — она ласково рассмеялась, и Палатон понял, что женщина шутит над ним.

Руки, поддерживающие его голову, опустились, укладывая его на подушку, привычную для чоя. Палатон моргнул.

— Ты не… Вездесущий Бог…

— Клянусь поворотом Великого Круга, нет! И даже не претендую на это звание. Нет, дитя мое, я всего лишь старый тезар, но ты в надежных руках. А теперь спи, ибо тебе предстоит многое узнать — все, что я смогу рассказать тебе.

Сухие, мозолистые пальцы плотно закрыли его глаза и несколько секунд придерживали веки.

Этого было достаточно, чтобы Палатон погрузился в глубокий, целительный сон.


— Я должен был умереть, — произнес Палатон, и его голоса показались неестественно гулкими в тишине. Прохладная ткань легла ему на лоб, и он не успел увидеть, с кем разговаривает, хотя из вежливости воспользовался общепринятым языком, трейдом.

— Подожди немного, — ответила женщина. Он слышал, как она ходит по комнате. — Вероятно, это от тебя не уйдет. — Ткань убрали с его лба и заменили другой, Палатон успел заметить только размытые очертания женской фигуры. — Разумеется, мне было бы странно тратить столько времени на возню с трупом.

Палатон слушал, как она ходит и переставляет какие-то предметы. Она не обладала грацией чоя, как, в прочем, и большинство народов.

— Сколько я пробыл здесь?

— Около четырех дней. — Пауза. — Все это время я слышала, как ты бредишь, но теперь говоришь вполне здраво.

— Совершенно, — подтвердил Палатон.

— Хорошо. Тогда я позову Дамана. Он не дождется возможности поговорить с тобой.

Палатон услышал и почувствовал, как изменилось давление в комнате и заработал моторчик. Значит, снаружи плохой воздух? Или просто неподходящая атмосфера? Где он оказался? В чьи руки попал? Повернув голову, Палатон обнаружил, что его руки лежат вдоль тела и привязаны к нему. Он повертел головой, пока компресс не соскользнул влажным комочком со лба. Палатон уставился перед собой, растерянно моргая, чтобы прояснить зрение.

Комната была просторной и чистой, ничем не примечательной и ничего не объясняющей. С круглым куполом, она могла быть палаткой, поставленной на время, чтобы приютить его. Его постель была тюфяком, лежащим на полу — он пролежал на нем довольно долго, так, что полностью привык к запаху трав. Он подвигал запястьями в повязках. Кто он — гость или пленник?

Моторчик вновь заработал, и массивный, рослый чоя заполнил комнату. Именно его Палатон принял за Вездесущего Бога — из-за серебряных волос и величественного лица. Чоя принес с собой табурет, поставил его рядом с Палатоном и сел.

— Я буду говорить на трейде, ради моей дары, — произнес чоя, смутив Палатона. «Дарой» чоя называли спутницу жизни, постоянную подругу, но Палатон не видел и не слышал здесь никакой чоя.

Женщина подошла к Даману и села рядом. Палатон заметил, как она бессознательно подражает грациозной позе Дамана. Она носила свои каштановые, длиной до плеч, волосы распущенными, на ее висках серебрилась седина. Улыбка женщины была кривоватой, поднимающей один уголок рта, как будто она с иронией воспринимала оказанное ей доверие. Чоя был одет в старый летный костюм, потертый на воротнике и манжетах. Женщина запахнулась в просторные одежды, чем-то напоминающие облачение священника из Земного дома. Так принято у ее народа, догадался Палатон, и перевел взгляд на старого чоя. Он тезар, вспомнил Палатон.

— Вы можете передать сообщение?

— Нет, — решительно отказался чоя. Он поднял широкую, мозолистую ладонь. — В этом уже нет необходимости. Что сделано, то сделано. Что пропало, того не воротишь.

— Нет! — голос Палатона повысился.

Даман сурово взглянул на него.

— Ты пробыл здесь несколько дней, горя в сильной лихорадке, чуть не сгорев, и ты смеешь возражать мне? За все время долгого отсутствия единственное, по чему я не успел соскучиться — по надменности тезара.

— Проигравший не может позволить себе быть надменным, — заметил Палатон.

— Это верно. Если бы ты подумал об этом заранее, трагедию можно было бы предотвратить.

Палатон сжал кулаки.

— Если я жив, то и они, наверное, тоже живы! Если бы только вы смогли передать…

— Наше оборудование примитивно, и, во всяком случае, мы прекратили все переговоры, когда ты предпочел схватиться с ронином. Нам не нужны неприятности, — сказала женщина. Ее глаза вспыхнули.

— Но он не появился здесь…

— А мог появиться, — возразил чоя. — Они уже пробовали так делать. Однако сейчас речь не о них, а о тебе. Я — Даман, из Небесного дома и школы Соляных Утесов, а ты, если только память меня не подводит, из Звездного дома. Это Клео. Как поворачивается Великий Круг на Чо?

Женщина рассмеялась.

— Он привык называть меня своей дарой, и это тебя смущает. Однако мы совсем не то, что ты думаешь, только у нас нет слов, чтобы описать наши отношения.

Лихорадка вновь начала сотрясать его тело. Палатон чувствовал, как его пронзает неизвестно откуда взявшийся озноб. Он стиснул зубы.

— Это ваше личное дело, — ответил он. — Но скажите, где мы, почему ронин охотился за вами и почему вы не помогли мне?

— Ронины охотятся за нами потому, что хотят заполучить меня — по тем же причинам, что и тебя: одинокий, больной тезар — прекрасная добыча. Я не помог тебе потому, что не мог этого сделать. Что сделано, то сделано. Я не могу вернуть тебе твой транспорт, так же как не в силах восстановить твои нервы. А что касается нашего местонахождения — мы настолько далеко от границ, что в Союзе никто и представления не имеет, где ты очутился. Так что если ты желаешь спрятаться, тезар, ты попал как раз по адресу.

Тело Палатона беспомощно затряслось на тюфяке. Клео поспешно встала.

— Это опять приступ лихорадки. Даман поднялся на ноги.

— Ухаживай за ним как можно лучше, — и он исчез из затуманенного зрения Палатона.

Палатон видел, как женщина поднесла руку к его голове. С великим усилием он спросил:

— Кто ты для него? Почему он называет тебя дарой?

Кривая улыбка исчезла с ее лица.

— Неужели ты так и не понял? Он тезар, — объяснила она, — а я вернула ему его бахдар.

Компресс опустился на лоб Палатона, мешая ему видеть.


Палатон проснулся, чувствуя себя слабым и опустошенным. Правая рука онемела, но ему казалось, что он заново родился, и хотя он мог шевелить ногами на постели, вряд ли был способен подняться. Тем не менее позыв заставил его встать и оглядеться, придерживаясь за стену. Палатон разыскал примитивные удобства и воспользовался ими. Затем добрел до кровати и тяжело сел, чувствуя, как дрожат его ноги.

Он помнил, что Моамеб называл свою лихорадку чем-то вроде сильного похмелья. Она приходила и исчезала, оставляя его опустошенным. Каждый из пилотов справлялся с ней, как только мог. Палатон надеялся, что потеряет свой дар постепенно, незаметно, не сознавая этого, а не одним ударом. Он был еще жив, но к чему ему такая жизнь?

— Что я слышу? Надменность превратилась в жалость к самому себе?

Палатон с трудом обернулся и увидел в дальнем углу комнаты Дамана, покачивающегося на своем стуле. Очевидно, Палатон заговорил вслух.

— Наверное, — признался он.

— Я так и думал. Это обычная черта курсантов Голубой Гряды?

— Пожалуй, — медленно отозвался Палатон. — Но мне казалось, что эта традиция началась в школе Соляных Утесов.

— Гм, — Даман прекратил раскачиваться. — Для умирающего у тебя еще слишком сильно чувство юмора.

— Неужели?

— Вот именно, — чоя поднялся. — А теперь мы должны решить, что делать с тобой.

— У меня недостаточно бахдара, чтобы вернуться на базу, даже если удастся починить корабль — не припомню, чтобы вы говорили, насколько сильно он поврежден.

— Сомневаюсь. Во время приступов ты почти ничего не понимал. Ты даже не смог оценить, что осталось от корабля, — седоволосый чоя присел рядом с его постелью, его темные глаза затуманились от раздумий. — Что касается корабля, он вполне пригоден для полета.

— Вы могли бы отвезти меня.

— Нет, — отрезал Даман, и непонятное выражение появилось на его широком, морщинистом лице. — Нет, это невозможно.

— Почему?

— Потому что больше я не пересеку границы Союза. У меня есть на это свои причины, и чем меньше ты знаешь, тем лучше, — Даман потер ладони одна о другую. — Как ты себя чувствуешь? Достаточно хорошо, чтобы прогуляться после обеда?

Колени Палатона еще дрожали.

— Я могу… попытаться.

— Тогда ты сам сможешь осмотреть корабль и принять решение. У тебя есть два выхода — вернуться или заживо похоронить себя здесь.

Палатон взглянул на чоя.

— Как сделали вы?

Голова Дамана дернулась, как будто Палатон дал ему пощечину. Его глаза прищурились.

— Я остался здесь ради Клео. Если мы вернемся, ее заберут у меня. Думаю, этого не переживет ни она, ни я. Ты вновь пытаешься узнать то, что тебе опасно знать. Не расспрашивай меня.

Палатон не собирался расспрашивать. Как и у него самого, у них вполне могли быть тайны. Его живот свело — от ненависти к самому себе и от голода. Последнее было вполне поправимо. Палатон поднялся, слегка размял конечности и выпрямился, приняв решение.

— Куда идти?

Глава 20

Корабль был более чем пригоден для службы. Он был, как размышлял Палатон, в гораздо лучшей форме, нежели он сам после прогулки. Они обогнули озеро с соленой водой и топкими берегами и вышли на твердую почву. Здесь оказалась катапульта, пригодная для любых запусков, но Даман заверил, что топлива хватит только для того, чтобы долететь до ближайшего торгового порта. Там тоже были катапультирующие устройства для межпланетных рейсов.

— И тогда, — с широкой усмешкой добавил Даман, — они сдерут с тебя за запуск три шкуры — если, конечно, ты им позволишь.

— Предпочитаю не расставаться с собственной шкурой. Они дают топливо кораблям Союза в кредит?

— Возможно. Вполне возможно. Неужели ты так жаждешь неприятностей, дружище?

Он был явно перевозбужден. Палатону понадобилась всего минута, чтобы определить: причиной тому был страх. Он присел на пень и оглядел корабль, борта которого были облеплены солью и грязью.

— Нет, — наконец ответил он. — Но я не могу оставаться здесь.

Даман скрестил руки на широкой груди.

— Ходят слухи, что Великий Круг нисходит для Звездного дома. Кто же следующий? Освежи воспоминания изгнанника.

— По-видимому, Земной дом, но все знают, что они не в состоянии справиться с кознями Союза и вести прежнюю политику. Звездный дом борется до последнего, а Небесный только и ждет случая захватить престол.

— Значит, со времени моего ухода мало что изменилось, кроме того, что на престол взошел Паншинеа и уже успел постареть.

— Постареть? Палатон обнаружил, что ему трудно справиться с мыслью о старости императора. Риндалан, должно быть, уже совсем немощен, а Паншинеа Находится в самом расцвете сил и зрелости. Если только болезнь не усилилась, он должен быть еще энергичным и умным, как всегда. — Только не он.

— Думаешь? Бровь Дамана изогнулась. Он не носил украшение на лице, в сущности, на его теле, какое только мог видеть Палатон, не было ни украшений, ни татуировки. Только прозрачная ткань кислородной маски, которые оба они надели, чтобы не дышать загрязненным воздухом планеты. — И так, ты посмотрел корабль. Лучше будет, если мы вернемся до темноты.

Палатон встал и смутился.

— Я хотел… передать сообщение.

Собеседник ответил ему суровым взглядом.

— Лучше бы ты этого не делал. Сюда могут нагрянуть ронины.

— Но мой долг…

Даман вздохнул. Потом широко взмахнул руками и поддразнил Палатона:

— …И моя совесть. «Летать и служить» — верно, тезар? У нас есть четверть часа. Давай загоним корабль обратно прежде, чем уйдем. Еще немного — и у тебя не хватит сил.

Палатон сухо улыбнулся.

— Вы умеете идти на компромисс. Может, вернетесь домой и займете престол?

Лицо Дамана затвердело.

— Чо больше не мой дом.

И он безмятежно отошел в сторону, когда Палатон направился к аварийному люку корабля.


Клео встретила их на пороге дома, вытирая свои широкие ладони о рабочий передник.

— Уже совсем темно. Я беспокоилась, — заметила она.

Головой она едва доставала до плеча Дамана. Он ласково обнял ее. Палатон поспешно отвернулся, не желая видеть проявление чувств этой пары. Но едва он повернул голову, стены и потолок здания поплыли перед ним, и он упал. Клео опустилась рядом с ним на колени, положив мягкую ладонь ему на лоб.

— Снова рецидив, — сказала она Даману. — Похоже, он крепко ударился.

— Это моя вина. Мне следовало помнить, что пилот мало ходит, если он может летать. Подержи ему голову, я подниму его.

Палатон, слабый, как тряпичная кукла, лежал на полу и слышал, как эти двое обсуждают его. Он не возмутился даже тогда, когда Даман взвалил его на плечо и понес, прижимая к своему сильному телу. Перевернутая вверх ногами Клео всплыла перед его глазами. Палатона чуть не стошнило, несмотря на пустой желудок, но тут Даман уложил его на тюфяк.

Сжав зубы, Палатон подумал, что худшего и представить себе нельзя. Над ним склонилась Клео. От чашки в ее руках поднимался ароматный пар. Неожиданно она смутилась и взглянула на Дамана.

— Может быть, я смогу сделать для него то, что сделала для тебя…

Даман ответил ей взглядом, в котором смешалась тысяча выражений, и ни одно из них Палатон так и не понял. Но ответ был ясным:

— Нет.

Она кивнула и опустилась на колени рядом с Палатоном, поднеся ему ко рту ложку бульона. Казалось, на время он сдержал приступ, но в конце концов вновь погрузился в мучительную тряску и мрачные сны о Скорби, где тысячи существ с укором смотрели на него, из своего прозрачного гроба.

Он бежал от этих пристальных глаз и очутился в доме своего детства, в поместье деда, Волана, но дом был пуст, старые бумаги хрустели под ногами, как опавшие листья на зимнем берегу. Все исчезло — его знакомые, родственники, все его прошлое. Он прошел в покои своей матери, увидел темные пятна на стенах там, где некогда висели теперь исчезнувшие гобелены. Он оглядел паутину в углу, покрытый пылью пол, торчащие из стен гвозди. Он побродил по комнатам, заглянул в кабинет и внутренний дворик, вышел к задней двери, ведущей в сад, к могиле матери.

Палатон никогда не видел ее и тем не менее сразу понял, где находится. Над могилой возвышалась скульптура, рядом был испорченный фонтан, и вода еще бежала из его чаши в пробитую ямку на постаменте. На лице скульптуры отражалась безмятежность, какой его мать никогда не знала в жизни. С сухой иронией он подумал, что смерть одарила мать тем, в чем она нуждалась больше всего, но не могла достичь. Разбитый кувшин, из которого струилась вода, казался символом самой жизни Трезы. Палатон протянул руку под струйку ледяной воды.

На надгробии были высечены название Дома и рода, даты рождения и смерти и эпитафия, придуманная, должно быть, самой Трезой — «Ты помнишь меня».

Приказ и вопрос, благодарность и упрек, двойственность ее голосов и ее жизни… Все сходится, подумал он. Я и помню тебя, и не помню — ты не доверила мне свои тайны, и мне больше некуда идти. Палатон не смел задать себе вопрос, который мучил его. Теперь ему нет пути назад, у него отняли даже Дом, где он вырос.

Пока он стоял, время бежало, и он вспомнил сад без фонтана, себя самого, цепляющегося за тунику матери — тихого, торжествующего и перепуганного, и деда, возвышающегося над ними.

«Он будет тезаром, — радостно провозгласил дед Волан, — и тебе придется отпустить его».

«Нет, — отказалась Треза, и Палатон почувствовал, как дрожит под одеждой ее тело. — Я видела результаты теста, как и ты. Их надо сжечь, уничтожить! Иначе они уничтожат его».

«Мое имя и деньги чего-нибудь, да стоят, — возразил дед. — Я буду беречь его всеми силами. Но ты… ты предала и меня, и свою судьбу, и наш Дом. Я думал, что ты подверглась нападению какого-то простолюдина… надеялся, что наша кровь осталась чистой. Но его бахдар горит так, как не горел ни у одного из наших родственников. С кем ты спала? Какие судьбы смешала и запутала?» Волан склонился над ними с потемневшим от гнева лицом.

Палатон вспомнил, как его мать отпрянула назад, отвернулась и пробормотала: «Я не помню».

Да, так она и сказала — «не помню», а не «не скажу».

Он очнулся в холодном поту, с дрожью вспоминая откровение памяти. Кто же он такой, что Земной дом приказал убить его? Кто он, если его преследуют дети Скорби и Земли? Кто он, если его бахдар мог гореть так ярко и погаснуть так внезапно?


Он проснулся ночью, и увидел Дамана, спящего у его лежанки, уткнув подбородок в грудь. Даман густо храпел. Интересно, способен ли издавать такие звуки во сне Палатон, Клео или кто-нибудь другой? На мгновение Палатону вспомнился дед, но он знал, что глава Дома никогда не уделял ему много внимания, никогда не сидел рядом с его постелью. Так делала Треза, потихоньку занимаясь вышиванием. Он взглянул на чоя. Палатон так и не понял его отношений с женщиной. Они не были сексуальными и не основывались на равенстве — в них было нечто неопределенное, что одновременно притягивало и отталкивало Палатона. Он чувствовал себя непрошенным гостем, наблюдающим немыслимый акт — отвратительный и священный. Он без объяснений понимал, что именно из-за этих отношений Даман предал Чо и никогда туда не вернется.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17