Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Французский палач (№1) - Французский палач

ModernLib.Net / Исторические приключения / Хамфрис Крис / Французский палач - Чтение (стр. 10)
Автор: Хамфрис Крис
Жанр: Исторические приключения
Серия: Французский палач

 

 


— Ну, Авраам, — заговорил он с пленником, — продвинулся ли ты вперед?

Старик в ермолке повернулся на звук голоса. Он слышал столько голосов, что уже не мог понять, когда говорит реальный человек, а когда — очередной голем, присланный для того, чтобы мучить его или отрывать от работы. Но потом он признал в пришедшем своего… патрона? Другого слова он подобрать не смог. Когда он в последний раз его видел? Этим вечером? Накануне? Месяц назад? В мире, где не вставало и не садилось солнце, время не имело смысла. Оно стало просто каракулей на листке с расчетами. Ему ежедневно сообщали о движении солнца и луны, потому что это было важно: невозможно найти философский камень, не имея самых точных данных.

Чибо посмотрел на своего бывшего коллегу и нынешнего пленника. Прошло уже десять лет с тех пор, как он изменил судьбу Авраама, и эти годы оказались немилостивы к иудею.

Чибо вспомнил энергичного молодого ученого, с которым познакомился. Авраам экспериментировал с различными металлическими сплавами для создания удивительных ювелирных изделий, а на доходы от них удовлетворял свою главную страсть — исследование тайн алхимии. Поначалу они работали вместе, делясь радостями открытий. Каких успехов они достигли! Они во многом превзошли Парацельса из Базеля и Аполлония из Виттенберга. Но в один прекрасный день Авраам захотел отвезти свою дочь к родне в Венецию: его огорчало, что она растет вне их веры. Чибо не мог быть уверен в том, что его коллега вернется, а ему необходимы были знания иудея, которые во многом превосходили его собственные. И Чибо заточил тело Авраама в этом стеклянном мире, а его разум — в опиумной трубке: неизбежная мера после того, как дочери удалось бежать и Авраам начал бунтовать.

Авраам состарился под действием дурмана, усугубленного жаром и испарениями от тигля, за которым он постоянно следил, отсутствием свежего воздуха и солнечного света. Его мир сузился до размеров этого калейдоскопа, который Чибо изобрел для того, чтобы он соединялся с действием опиума и помогал концентрировать блестящий ум ученого. Удивительные вещи происходили в этом магическом помещении, ибо Чибо знал: алхимия — это нечто большее, нежели просто наука.

Он бросил на стол седельную сумку.

— Я принес тебе кое-что, что может оказаться полезным, — сказал архиепископ Аврааму. — Давай, открой ее.

Он хотел отвернуться — и не смог, только отступил на шаг. Иудей медленно развязал тесемки, одну за другой. Когда он засунул руку внутрь и замер, Чибо содрогнулся, ожидая, что Авраам в ужасе отшатнется от одного только прикосновения. Однако тот осторожно извлек бархатный мешочек и положил его на единственное свободное место стола, заваленного гороскопами и приборами. Алхимик просто сидел и смотрел на оказавшийся перед ним предмет.

— Ну же! — У архиепископа сорвался голос. — Вынь ее.

Шестипалая кисть была послушно извлечена на свет, и оба ахнули.

Рука Анны Болейн не шевелилась, как в каюте корабля, но и не казалась совершенно неподвижной. Авраама поразило количество пальцев, Чибо — вид кисти, изменившийся за эти недолгие четыре дня. Тогда на ней кровоточила рана: стрела пробила кожаную сумку и вонзилась в плоть. У живого человека такая язва зарастала бы несколько недель и сохранился бы шрам. Тем не менее от нее не осталось и следа: на розовой гладкой коже — ни малейшего изъяна. То же самое произошло с запястьем, там, где меч отсек кисть от руки. Только розовая и здоровая плоть.

Возгласы изумления растаяли в воздухе, и опять повисло молчание. Наконец Авраам устало проговорил:

— Ох, Джанкарло, что ты вытворил на этот раз?

Архиепископ не выносил критики. Он всегда прав, вот и все. Но почему-то здесь, в мире, где не существовало времени и где он оказался рядом с единственным человеком, которого считал себе ровней, он почувствовал необходимость в каких-то объяснениях.

— Все не так, как ты подумал, — сказал архиепископ. — Такого невозможно придумать и вообразить.

— Ты убил человека, чтобы получить эту руку?

— Нет. Я видел, как ее убили. Да, это — рука женщины. Королевы.

— Тогда как…

— «Как» не имеет значения. Важно «почему». Сколько времени, по-твоему, прошло с тех пор, как эта кисть отделилась от тела?

Авраам потянулся к руке и перевернул ее, чтобы лучше разглядеть. При виде этого Чибо шумно втянул в себя воздух, однако рука осталась неподвижным пассивным объектом. Иудей внимательно осмотрел ее и только потом заговорил:

— Она все еще кажется почти теплой на ощупь, и трупное окоченение не наступило. На основании этого я сказал бы, что несчастная потеряла руку не дольше, чем три часа назад. И в то же время…

Тут он вдруг широко зевнул и потерял нить рассуждений. Чибо пришлось ждать, подавляя нетерпение. Приковав ученого к опиуму, архиепископ подчинил его своей воле. Это позволило иудею возможность совершать поразительные полеты воображения, но в то же время отвлекало его.

— Ну? — наконец не выдержал Чибо.

Авраам продолжил так, словно не делал никакой паузы:

— И в то же время на ране в месте отрубания видны признаки заживления. По правде говоря, кисть выглядит совершенно зажившей. Что невозможно.

— Не исключено, что нам придется менять свои взгляды на то, что возможно и что невозможно, Авраам. Потому что эту руку отрубили две с половиной недели тому назад, одновременно с головой. Если бы тут находилась и голова, возможно, она объяснила бы нам происходящее. Увы, придется удовлетвориться тем, что у нас имеется.

Речь Чибо начала замедляться. Он не мог оторвать пристального взгляда от руки. Свет факелов за стенами стеклянной комнаты проходил через многоцветные осколки, отбрасывая на руку постоянно меняющиеся узоры и рисунки, и ей не надо было двигаться для того, чтобы приковать его внимание. Казалось, она втягивает в себя свет и тепло. Приложив неимоверное усилие, Чибо смог хрипло проговорить:

— Убери ее. Спрячь ее обратно в мешок.

Двигаясь очень медленно, Авраам сделал, что ему велели, — и, казалось, из помещения исчезла какая-то тень. Оба облегченно вздохнули. У Чибо подогнулись колени. Придвинув стул, он тяжело уселся и взглянул на изможденное лицо ученого.

«Я кажусь таким же старым, как ты, — подумал Чибо. — Мне уже не удается забывать о тяготах путешествия так быстро, как раньше. А моя болезнь…»

Упорное отсутствие кашля пробудило в нем странный гнев. Тем больше оснований ускорить эксперименты: возможно, выздоровление и омоложение находятся совсем рядом.

— Ты видишь, что мы получили? — сказал он. — Это может оказаться тем мостиком, который мы искали, связующим звеном между двумя уровнями бытия. Как часто мы пытались создать из человеческих останков гомункулуса, копию человека?

Ответа, как всегда, пришлось ждать невыносимо долго.

— Это тебе хотелось создать гомункулуса. Мне это никогда не представлялось обязательным.

— Ты не решался об этом подумать. Ты не смел замахнуться на то единственное, что могло помочь нам продвинуться вперед. Мы оба знаем, что жизнь и материя нерасторжимо связаны. Что ж, я увидел подтверждение чуда. Эта рука способна добыть нам философский камень. Она может оказаться ключом к освобождению человека от оков плоти, приведя к истинному преображению духа.

Чибо больше не мог усидеть на месте. Он встал и принялся готовить трубку с опиумом, смешивая комковатый порошок с небольшим количеством жидкости и забивая пастой один конец толстого пустотелого цилиндра из тикового дерева. Приготовив трубку, он мягко потянул Авраама за локоть и заставил лечь на лежанку, подложив ему под голову свернутое одеяло и повернув голову набок. Вставив мундштук трубки Аврааму в рот, он прикоснулся щепкой к боку раскаленного тигля. Дерево мгновенно вспыхнуло. Держа пламя над опиумной пастой, Чибо тихим голосом продолжил свою речь:

— Сегодня мы вступаем на путь, который приведет нас к последнему открытию. Скажи мне, что тебе понадобится — и тебе все принесут. Представь себе это в грезах — и это будет твоим. Я обыщу ради тебя весь мир.

Он опустил пламя. Авраам присосался к трубке, и Чибо протолкнул комковатую пасту в отверстие, наблюдая за тем, как она загорается, превращается в дым и исчезает. На лице иудея тревога сменилась удовольствием. Всего пять затяжек понадобилось для того, чтобы вся паста сгорела. А потом Авраам свернулся в калачик, прижав костлявые колени к костлявой груди.

Когда Чибо прошел половину сырой лестницы, он почувствовал приступ острой боли. Он согнулся пополам, и все его тело начало содрогаться от гулкого кашля. Ослабев, он прислонился к мокрой стене. Что-то потекло по его губам, подбородку. Чибо поднял руку и дотронулся до своего лица. Пальцы намочило теплым и липким, и архиепископу не нужен был неверный свет факела, чтобы понять, что это.

— Скорее, Авраам, — пробормотал он, вытирая кровь полой сутаны. — Спеши.

* * *

Но Авраам не мог спешить. Опиум, сковавший его тело, сковал и его разум. Эксперименты шли медленно. И спустя две недели Чибо, ежедневно являвшийся в единственное помещение, где проходил его кашель, окончательно потерял терпение.

— Хватит! — Он навис над иудеем, который сидел за столом, положив кисть на гороскоп, показывавший расположение звезд, управлявших казнью Анны Болейн. — Хватит, — повторил он. — Мы попробовали твой способ. Теперь попробуем мой.

* * *

— Мы в Сиене уже три недели. И сколько раз мы его видели?

Бекк уже знала ответ на этот вопрос, но Фуггер все равно сказал:

— Не меньше дюжины.

Они видели, как архиепископ направлялся служить в соборе: его несли в паланкине вверх по недлинной лестнице, которая вела от его палаццо к баптистерию. Они сидели в соборе и слышали, как он звучным голосом произносил латинские молитвы. Они смотрели, как он проезжает в своей раззолоченной карете те триста шагов по виа дель Пеллегрини и пьяцца дель Кампо, которые отделяют его дворец от городской ратуши, палаццо Пубблико, откуда управляют Сиеной.

— И сколько раз у нас была возможность пробраться в его палаццо? — вопросила Бекк.

Фуггер вздохнул. Этот разговор происходил не реже одного раза в день.

— Всего один.

— Вот именно. Один! И кто помешал мне им воспользоваться? Ты!

— Наш Давид не хочет, чтобы его убили, правда, Демон? — сказал Фуггер, отламывая ворону хлеба от огромной лепешки, лежавшей у него на коленях.

Бекк фыркнула. Да, уцепиться за задок кареты Чибо было опасно, но она привыкла рисковать. И раздражало ее то, что остановил ее не страх перед опасностью. Ее остановило упоминание одного имени.

— Давай дождемся Жана, — сказал ей тогда Фуггер.

И ее женская природа, та, которую она прятала, подавляла, связывала так же безжалостно, как перетягивала груди, отозвалась на это имя. Некое чувство мгновенно пробудило в ней одно-единственное прикосновение, звук негромкого смешка. Пара дней — считанные часы — и один бой с ним рядом, закончившийся тем последним взглядом, когда он спас ей жизнь. Она знала, что с галер никто не возвращается, что она больше никогда не увидит этих глаз, никогда не получит ответа на вопрос, который в них таился. И все же ее сердце приостановилось при звуке его имени, и она упустила шанс.

— Вот поэтому я всегда работаю в одиночку! — огрызнулась она, отрывая кусок хлеба.

Они снова сидели напротив Палаццо Пубблико, проследовав туда за каретой, доставившей Чибо. Они устроились на противоположной стороне Кампо, спиной к фонтану. Фуггер наслаждался летним солнцем и плеском воды, вырывавшейся из пастей каменных волков. Оправившись после первого потрясения, он даже с удовольствием рассматривал скульптуры, среди которых имелись полуодетые Женщины. У одной была обнажена грудь, и младенец протягивал любопытные пальчики к изящно вырезанному соску. Фуггер напустил на себя возмущение подобным развратом, как оно и положено добропорядочному немцу: дома, в Мюнстере, такого не допустили бы. Но пока Бекк споласкивала разгоряченный лоб водой, он позволил себе снова посмотреть на статую.

— Хороша, правда?

Бекк застала его за разглядыванием изображения. Ее гнев прошел, и озорная улыбка и свежая вода преобразили лицо подростка. Фуггер тряхнул головой, вспомнив собственное водное преображение в речке по дороге в Тур и изумляясь тому, как изменилась его жизнь. Втайне он все еще опасался, что это — еще один сон, посланный, чтобы терзать его. Может, небесные видения посещают его в куче отбросов под виселицей? Неужели он действительно сидит у непристойного фонтана в развратном итальянском городе в обществе сообразительного безумного мальчишки? Неужели его жизнь снова стала осмысленной? Неужто он идет по пути, на котором сможет искупить свои грехи? Порой щупальца ада, из которого он вырвался, все еще тянулись к нему, иногда во время сна, иногда — когда он бодрствовал: фантомы, и вурдалаки, и бароны с мечами порой вырывались из сумерек и преследовали его, стремясь изрубить его тело, навек затоптать его в грязь. Но всякий раз ему удавалось удержаться в реальности, и демоны с воплем растворялись в небе. Ему все еще было трудно смотреть в глаза другим людям, но он все чаще мог обращаться непосредственно к ним. И даже ответно их поддразнивать.

— Ну надо же! — сказал Фуггер. — Когда ты улыбаешься, то становишься похож на юную девицу. Правда, Демон?

Бекк нахмурилась и отвернулась. Но в Сиене трудно не улыбаться: этот город обладал особой магией, которую не могли уничтожить даже злодеяния ее правителей. Эта магия крылась в колоколах, в фонтанах, в аркадах.

Фуггер снова повернулся и стал наблюдать за людьми, торопливо идущими через площадь. Они появлялись из длинной тени, которую отбрасывала гигантская башня, Торре дель Маниа. Они несли самые разные вещи: оружие, штуки ткани, флагштоки, громадные копченые окорока, бочонки с вином…

— Кажется, здесь готовятся к празднику.

— Да. Это — Палио.

— Ах да, я слышал, как булочник говорил об этом. Это скачки, да?

— Все только и говорят о Палио, и это не просто скачки, — Бекк снова улыбнулась и придвинулась к Фуггеру. — Это — сердцебиение города, праздник в честь какой-то победы над флорентийцами, одержанной несколько столетий тому назад. Каждая контрада — местный округ (а их около тридцати) — имеет свою эмблему, например орел, кабан, лев, петух, гадюка. Они проходят по улицам процессией под знаменами и в мундирах и цветах своего отряда. И здесь, на Кампо, в первый вечер праздника две из контрад имеют честь биться друг с другом. По пятьдесят человек с каждой стороны в пунье, как это называют.

— Биться? Они — гладиаторы? Неужели мы вернулись к кровавым развлечениям древнего Рима?

Бекк улыбнулась и вскинула вверх сжатую в кулак руку.

— Почти. Но эти гладиаторы сражаются, обернув кулаки тряпками. Люди получают ушибы, мало кто умирает.

— Мало кто умирает? — Фуггер закатил глаза. — Эти итальянцы утверждают, что они такие цивилизованные, а мы, немцы, — варвары. А потом они на улице забивают друг друга кулаками до смерти.

— Да, Фуггер. Но в боях с быками погибает еще больше людей.

— Так у них есть еще и бои с быками? Неужели порочность этих римлян не имеет конца, о Демон?

Услышав свое имя, ворон наклонил голову, расправил свои громадные крылья, а потом снова принялся выклевывать что-то между камнями мостовой.

— О да, конец есть. Она заканчивается скачками. Они начинаются и завершаются здесь, на Кампо, и проходят по улицам. У каждой контрады своя лошадь. А потом, конечно, начинается настоящая вакханалия, и для победивших, и для проигравших.

— И когда начинается этот языческий ритуал?

— Второго июля.

— Через два дня. Нас пригласят?

— Приглашены все. Это самый большой праздник на свете. Все наряжаются. Видишь вон того человека, который несет бархат и шелка? Сиенец скорее будет неделю голодать, чем недостаточно нарядно оденется в этот день. Это скачки, бой и пир, все вместе.

— Ну, что ты скажешь об этих итальянцах, Демон? Что же делать скромному немцу и добропорядочному французскому ворону?

— Участвовать в празднике, конечно. — Бекк снова улыбнулась. — И если ты сумеешь не потерять голову, то можешь раздобыть много-много денег. Кошельки подвешены к поясам, а мужчины и женщины настолько пьяны или настолько захвачены похотью, что не сразу замечают их исчезновение.

Фуггер притворился возмущенным:

— Вы же не предлагаете мне начать преступную жизнь, юный господин?

— Жизнь — нет. Одной ночи хватит. Нам нужно побольше денег, чтобы… — Бекк резко замолчала и уставилась на ратушу.

— Чтобы — что? Ты все еще не готов рассказать нам с Демоном, почему тебе так необходимо пробраться во дворец Чибо?

— Лучше, чтобы об этом никто не знал. До времени. Просто знай, что это очень важно. — Бекк вздохнула. — Я пробовал устроить засаду, я следовал за ним через всю Европу, надеясь застать врасплох. Может быть, с помощью денег, которые мы заполучим на Палио, я смогу подкупом проникнуть в его дворец. В это время людям всегда нужны деньги. И потом… — Она снова замолчала. — Фуггер, ты меня слушаешь?

Он ее не слушал. Фенрир, дремавший на солнце у их ног, встал и тихо зарычал. Из отбрасываемой башней тени появился некто. Некто знакомый.

— Фон Золинген! — прошептал Фуггер. — Отвернись! Спрячь лицо. Он ведь раньше тебя видел.

Фуггер тревожился напрасно. Во время того уличного боя в Тулоне Генрих видел все как в тумане, да и сейчас еще не вполне оправился от удара камнем, с такой силой пущенным из пращи Бекк. Голова у него болела, и зрение до сих пор не восстановилось. И в памяти зияли провалы. Однако Генрих понадобился своему господину в качестве вербовщика, а господину следовало повиноваться. Вот почему он сопровождал Джованни, камердинера архиепископа, чтобы подкрепить сладкие речи итальянца своими немецкими мускулами. Им надо было нанять людей. Особых людей.

— Что здесь происходит? — изумленно спросил Фуггер, когда щуплый итальянец поставил ящик, который нес, у самого фонтана, всего в десяти шагах от них.

Человечек встал на ящик, а двое слуг принялись разливать вино из бочки, мгновенно собрав вокруг себя толпу. Фон Золинген ждал поблизости, скрестив на груди руки. Джованни начал говорить.

— Почтенные жители Сиены! — произнес он пронзительным голосом, который разнесся по всей площади. — Ваш добрый, щедрый и любящий Святейший архиепископ, который, как вы знаете, был таким же сыном нашего прекрасного города, как и вы все, — архиепископ хочет сделать Палио этого года еще более впечатляющим, чем все предыдущие. — Сие объявление было встречено приветственными криками. — Прежде всего, он спустится в глубины своего великолепного винного погреба и достанет оттуда бочки нектара, образчик которого вы можете попробовать уже сейчас. — Тут крики стали громче, и присутствующим налили еще. — Но помимо этого, в качестве прелюдии к празднику он собирается устроить на площади представление, которое будет посвящено самому славному эпизоду истории нашего города — захвату руки знаменосца при Монтаперти, который повернул ход войны против наших врагов флорентийцев и принес нам победу, которую мы и празднуем во время Иалио.

При упоминании старого заклятого врага Сиены толпа разразилась криками и улюлюканьем. Всего пять лет назад флорентийцы снова осаждали город.

Повысив голос, чтобы перекричать гвалт толпы, Джованни продолжил:

— Чтобы получить нужный драматический эффект, а также из доброты к тем, кто когда-то сошел с честного христианского пути и заплатил за это дорогую цену, архиепископ пожелал, чтобы все однорукие люди, я хочу сказать, все, кто лишился одной кисти из-за несчастного случая или в качестве наказания и кто хочет в течение трех дней и ночей получать честный заработок и сладко есть и пить вино даже получше этого — да, откупорьте еще один бочонок! — и спать на пуховых перинах в резиденции его высокопреосвященства, где будут прислуживать девицы из челяди архиепископа, — это предложение было встречено самыми громкими криками, — так вот, эти везучие однорукие люди должны немедленно подойти ко мне. Грешников ожидает искупление, раскаявшихся — уют и роскошь. И возможность участвовать в этом великолепном представлении, рассказывающем о нашей героической истории.

В любом городе Европы одноруких нашлось бы великое множество. В основном это были воры-неудачники, которым оставили жизнь, но чье существование после наказания стало безрадостным. Бесплатное вино уже заманило несколько таких калек, и они нетерпеливо ринулись к Джованни, радуясь возможности получить еще что-то.

— Куда ты? — прошептала Бекк.

Фуггер встал и стал снимать с плеча мешок. Он понимал, что лишние разговоры или раздумья ослабят его решимость, и поспешно сказал:

— Ты хотел попасть во дворец. Это — наш шанс.

— Ты готов добровольно пойти в когти этому дьяволу? Ты с ума сошел?

Фуггер бросил мешок к ее ногам.

— Как и ты.

— Но у меня… очень важная причина. А тебе зачем?

Фуггер секунду подумал.

— У меня тоже есть причина. Рука королевы там. Будет очень хорошо, если Жан приедет — а она уже у нас!

Опять это имя! Бекк вдруг увидела, как рука Жана приподнимает навес палатки торговца водой. Она сказала тогда что-то такое, что заставило его прищуриться и заглянуть ей в глаза. А потом он ушел.

— Он на галере. Он никогда не вернется.

Фуггер просто улыбнулся и сказал:

— Конечно, вернется.

— Фуггер! — Бекк поймала его за беспалую руку. — Из темниц Чибо никто не возвращается. Никогда. Я больше никогда тебя не увижу. Как моего отца.

Она выдала свою тайну — ту, которой за десять лет ни разу ни с кем не поделилась!

— Твой отец там?

— Да. Да, так мне кажется. Если он еще жив — а я чувствую, что жив, — то он там. В плену у Чибо. Он заставляет его делать… ужасные вещи.

— Тем более мне следует туда пойти.

— И никогда не вернуться? Неужели тебе так не терпится снова потерять себя? Как я смогу тебе помочь, если не буду знать, где ты?

Он на секунду задумался.

— Погоди! — сказал он и засвистел.

Ворон, улетевший погонять голубей у башни, спустился вниз и устроился у него на плече. Фуггер начал гладить птице голову между ее блестящими антрацитовыми глазками, и она пригнулась к его руке, убаюканная его лаской. Он осторожно поднял руку, обхватил ладонью блестящее упитанное тельце и спрятал его под рубаху на спине.

— Демон будет нашим гонцом. Он принесет тебе известия обо мне.

— Ты — сумасшедший! — только и смогла сказать Бекк.

— Так мне говорили.

Бекк смотрела, как он подошел прямо к камердинеру архиепископа. И у нее на глазах его фигура как-то сжалась, скособочилась и стала хромать и подпрыгивать. Почему-то Бекк почувствовала, что такой была его прежняя жизнь.

— Хозяин! — сказал Фуггер. — О, добрый хозяин, смотрите, что у меня для вас есть!

Генрих поймал отшатнувшегося итальянца и подтолкнул его обратно к последнему добровольцу. У него возникло странное ощущение, будто прежде он где-то видел этого лепечущего невнятицу дурака, но у баварца все еще сильно болела голова, в глазах по-прежнему стоял туман, так что он объяснил это ощущение своим состоянием. В конце концов, он никому в Италии рук не рубил. Этот поступок имел место много лет назад, еще в Баварии.

Встряхнувшись в попытке прогнать туман, Генрих рявкнул:

— Давай, этого для начала хватит.

Тут он пустил в ход увесистую дубинку, с которой всегда выходил на улицы, и довольно бесцеремонно погнал полудюжину добровольцев через Кампо и по виа дель Пеллегрини ко дворцу архиепископа.

Бекк следовала за ними в некотором отдалении, наблюдая за тем, как Фуггер кружится в своем странном танце. Приостановившись перед баптистерием, он на секунду неподвижно замер, вскинув руку в жесте, который явно был прощальным. А потом он нырнул в арку, и черные створки ворот закрылись за ним.

Глава 3. МОРСКОЕ СРАЖЕНИЕ

— Парус! Три паруса! По левому борту!

Не сам крик, а его тон заставил замереть всех, кто находился на «Персее», мусульман и христиан, вольных и рабов. Паруса на этих оживленных морских путях встречались часто. Их появление не вызывало того ужаса, который все явственно расслышали в голосе дозорного.

Акэ, подвешенный вниз головой, истекающий кровью из раны в груди и трех разрезов на спине, там, где содрали кожу, услышал это. Услышал это и Корбо, стоявший над ним с ножом в руке и намечавший место следующего разреза. Услышали Жан, Джанук, Хакон и Да Коста — и их взгляды обратились в ту сторону, откуда приближался источник этого страха. Стоявший на квартердеке де Лавальер услышал это — и потянулся за подзорной трубой.

— Прислужники ада! — прогремел он и, не отрывая глаза от трубы, крикнул Корбо: — Когда все закончится, забить дозорного до смерти! Как он допустил, чтобы к нам подобрались так близко?

Он смотрел на красные изогнутые паруса, идущие галсом к ветру, наполнявшему парус «Персея». Имея это преимущество и запас времени, он мог бы обойти, а потом и обогнать эти три корабля. На них больше гребцов, но это тяжелые галеры, так что идущий по ветру галиот всегда бы от них ушел. Однако они следовали на значительном расстоянии друг от друга, как сеть, брошенная, чтобы опутать его. Теперь дело может дойти до боя, в котором его противник имеет сильное численное превосходство. Если только… Лавальер плавает в этих водах уже двадцать лет. Он знает кое-какие уловки.

— Корбо, в проход. Живо!

— Есть, капитан. — Корбо заткнул обдирочный нож за пояс и повернулся к палубе. Но тут он что-то сообразил, и его единственный глаз снова обратился на командующего. — Капитан! В каком направлении?

Лавальер улыбнулся. Корбо терпеть не мог, когда капитан улыбался.

— Прямо на них, конечно. Со скоростью тарана.

Обзывая своего командира длинноносым безумцем, Корбо тем не менее выполнил приказ. Для него главным было, чтобы нож оставался у него за поясом, а не обрабатывал его собственную кожу.

— Барабанщик! Бей вдвое чаще! — крикнул он, бегом направляясь к корме. — Гребите, свиньи! Гребите, пока не лопнете!

— Августин! — Капитан повернулся к своему сержанту, нервно переминавшемуся рядом. — Отведи свою команду вперед и расставь аркебузьеров. Я пойду в каюту и вооружусь. Позови меня, когда мы будем в двадцати кабельтовых.

— Есть, капитан. А наказанный?

Лавальер даже не обернулся:

— Наказание будет продолжено после этой небольшой паузы. Пусть пока повисит.

Скоро у гребцов не останется лишнего дыхания — все пойдет на работу веслами. Но пока по скамьям пронесся негромкий шум.

— Гошподь милошердный! — взвыл Да Коста. — Три на один — и он нападает? Большенош шошел ш ума!

— Их не просто три, старик. — В голосе Джанука слышались какие-то странные нотки, заставившие Жана пристально посмотреть на него. — Они все — галеры.

— Жначит, мы пропали. Ш тем же ушпехом можно шдатьшя прямо шейчаш.

Но несмотря на свои слова, португалец все равно повиновался свисткам: вставал вместе со всеми и падал обратно на скамью, толкая огромное весло. «Персей» стремительно скользил по спокойной поверхности воды.

— А что? — крикнул Жан. — Почему это так важно, что они — галеры?

Старик только застонал — ему уже не хватало дыхания, так что Джанук объяснил вместо него:

— В два раза больше людей, чем на галиоте, в два раза больше весел. Те корабли больше, и мы могли бы уйти от них, особенно при попутном ветре. — Гребцы встали и снова опустились. — Но они слишком широко открыли пасть.

Жан снова услышал те же интонации — скрытое возбуждение.

По их телам пот лился уже ручьями.

— А мне все равно. — Хакон улыбнулся, и его яркие голубые глаза загорелись огнем. — Я еще никогда не участвовал в морском сражении. Это должно быть весело.

— Весело?

Жан не успел больше ничего сказать: плеть щелкнула по плечам скандинава, заставив его замолчать.

Корбо стоял над ними. Он сменил свою девятихвостую «кошку» на кнут, по опыту зная, что во время боя надсмотрщику требуется более мощное орудие убеждения, особенно в отношении мусульман.

— Не тратьте дыхание, псы! — крикнул он. — Налегайте на весла, если не хотите стать пленниками Аллаха!

Он пошел по проходу между скамьями, раздавая удары направо и налево.

— Всего один шанс, — пробормотал Хакон, глядя вслед своему мучителю. — Всего один!

Джанук не нуждался в том, чтобы его погоняли кнутом: он греб изо всех сил.

«Я два года дожидался этого, — думал он. — Два года понадобилось на то, чтобы корсары снова бросили вызов кораблям Европы».

Он прекрасно понимал, что может утонуть, погибнуть от арабской стрелы или христианской пули, но сознавал он и то, что если доживет до неотвратимой победы корсаров, то снова обретет свободу. Он сможет вернуться к той жизни, которую так любит: преследовать врагов к вящей славе своего господина, Барбароссы, и к собственной выгоде. Он сможет устроить такой же лагерь, как тот, что был у него в Тунисе, где все его желания выполняли красавицы, такой же оазис из голубой керамической плитки и изобильно текущей воды под солнцем пустыни. И если безумный капитан хочет, чтобы Джанук стремительно несся навстречу такой судьбе, то он будет только рад исполнять пожелания Лавальера. Янычар не сомневался в том, что под красными косыми парусами его ждут прежние товарищи, люди, которые знают и уважают имя Джанука. И он вставал и опускался и налегал на весло всем своим телом, словно одна только сила его рук могла приблизить его к этой радостной минуте.

А безумец-капитан вернулся из своей каюты и прошел мимо гребцов вперед, на нос корабля. На нем были полные рыцарские доспехи из блестящего черного металла, купленные в Милане на деньги, полученные за особо удачный рейс. Капитан потратил тогда всю сумму. Доспехи были настолько легкими, что в них можно танцевать и прыгать — и, конечно, работать турецким луком, который Лавальер нес в руках, и тяжелой рапирой, висевшей у него на боку. Доспехи были изготовлены из отдельных пластин, которые отразят любую стрелу. Капитан знал, что турки и их союзники-пираты по-прежнему предпочитают огнестрельному орудию густой дождь стрел, полагая, что из тысячи стрел хоть одна найдет слабое место в доспехах их врагов-христиан.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28