Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Девять месяцев из жизни

ModernLib.Net / Современные любовные романы / Грин Риза / Девять месяцев из жизни - Чтение (стр. 8)
Автор: Грин Риза
Жанр: Современные любовные романы

 

 


– И откуда я могла об этом узнать, Лара? Если бы вы мне сказали, мне не пришлось бы звонить Линде.

Ну, тут ты совсем не права. Но спорить не буду. Это не стоит того, что мне придется выслушать от Линды. Я делаю глубокий вдох и проглатываю свою гордость одним большим глотком. Могу вас заверить, вкус у нее очень, очень неприятный.

– Вы правы, – говорю я. – Мне надо было позвонить вам после встречи с Тик. Но мы весьма продуктивно поговорили, и она очень заинтересовалась Нью-Йоркским университетом.

– Нью-Йоркский университет, – презрительно тянет она. – Но это ведь не очень престижная школа?

Она, наверное, издевается. Я уломала ее деточку поступать в колледж, вместо того чтобы удирать в Нью-Йорк со своим уродом и панк-группой, а она собирается устраивать прения по поводу выбора заведения?

– Вообще-то, – говорю я, – за последние пять лет эта школа стала элитным заведением и котируется уже значительно выше, чем раньше.

– Но в десятке лучших Нью-Йоркский университет не указан, – говорит она как бы между прочим. – Его даже нет в первых двадцати пяти.

Такое ощущение, что она шпарит прямо по ежегодному списку лучших школ «Ю. С. Ньюсэнд Ворлд Рипорт». Так и подмывает спросить: Быстро – какая школа на тридцать седьмой позиции по количеству студентов? Но я лучше не буду этого делать, потому что, боюсь, ответ она знает.

– Вы правы, его там нет, – говорю я, – но мы уже с вами говорили о том, что у Тик невелики шансы попасть в школу из десятки лучших, и, честно говоря, я даже не знаю, сможет ли она попасть в Нью-Йоркский университет.

– Я даже говорить об этом не хочу, – говорит она. – Знаете, Лара, вы так негативно настроены. Тик очень умная девочка, и, я думаю, вы специально настраиваете ее на более простую школу.

Нет, так не пойдет. Кем это она себя считает, чтобы называть меня негативной?

– Во-первых, я ни на что Тик не настраиваю. Нью-Йоркский университет – это полностью ее идея. А во-вторых, это не негатив, а осторожность. Это разные вещи. К тому же, Черил, речь идет не обо мне. Тик рассталась с Маркусом, группа распадается, у нее сейчас очень тяжелое время. То, что она заинтересовалась поступлением в колледж, – уже огромный шаг, и, я думаю, ей бы очень помогло сознание того, что вы ее поддерживаете.

Черил ничего не говорит, а я пытаюсь понять – она молчит, потому что злится или потому что до нее дошла моя логика?

– У вас есть дети, Лара?

Злится. Она действительно ничего не знает ни про Маркуса, ни про группу.

– Нет, – но у меня есть плод с глазками.

– Так вот, пока у вас их нет, я бы вам посоветовала оставить советы по воспитанию детей тем, кто понимает, о чем идет речь.

Тем, кто понимает? Она что, издевается? Что-то я не припомню директивы, назначающей ее главным арбитром по родительским вопросам. Впрочем, я вполне могу расценить это как комплимент. Я ее явно напугала.

– Хорошо, – говорю я. – Когда я встречусь с Тик в следующий раз, я дам вам знать, что происходит.

– Будьте так добры.

Ладно, думаю я, вешая трубку. Все идет нормально.

Что-то этот день не собирается кончаться. Я в полном истощении, я все еще расстроена разговором с Черил, и я хочу, чтобы все это скорее кончилось. Помните школьные часы? Да помните: круглые, с такими здоровенными черными цифрами, как будто их делали для общества слепых, и с гипнотизирующей красной секундной стрелкой – если потерять осторожность, она может втянуть в свою беготню и держать твой взгляд круг за кругом, пока ты не начинаешь цепенеть в ожидании момента, когда минутная стрелка начинает едва подрагивать и, дождавшись наконец, что красная стрелка достигла двенадцати, нервно прыгает на следующую цифру, отмечая громким клацаньем еще одну мучительную минуту, проведенную под бубнеж учителя о какой-нибудь ерунде, про которую ты напишешь контрольную и больше никогда не вспомнишь? Вот на такие часы я сейчас и пялюсь, мечтая о каком-нибудь магическом способе передвинуть их на двадцать семь минут вперед, чтобы было три тридцать, и я бы со спокойной совестью пошла домой и легла спать.

Предполагалось, что ко мне явится Марк – вы его помните: милый юноша, который отпускал замечания по поводу моей машины в последний школьный день прошлого года. Сегодня утром он остановил меня и попросил разрешения зайти в три, чтобы я посмотрела его список колледжей. Он опаздывает всего на две, нет, теперь на четыре минуты, но я молюсь, чтобы он совсем забыл обо мне, потому что я ужасно голодная и хочу спуститься вниз купить печенье в автомате в учительской. Если бы здесь была моя ассистентка Рэчел, можно было бы попросить ее передать Марку, что я сейчас вернусь, но она убежала на какие-то компьютерные курсы, так что, если я уйду из кабинета, мне придется запереть дверь, и, вы сами понимаете, если я так сделаю, Марк объявится секундой позже, а я окажусь виновата.

Дам ему еще пять минут.

Завтра надо принести что-нибудь погрызть, чтобы было под рукой в столе.

Через четыре минуты пятьдесят две секунды я поднимаюсь, и в это мгновение в дверь врывается Марк. Блин. Я умираю с голоду.

– Я очень, очень, очень извиняюсь, – выдыхает он. – Я после истории разговорился с мистером Фраем, а его остановить невозможно.

– Ничего, – говорю я, усаживаясь обратно. – Что ты мне хотел показать?

Он садится и начинает раскопки в своем рюкзаке, плотно набитом мятыми бумажками.

– Марк, – говорю я. – Сегодня первый день учебы. Когда ты успел устроить такую мешанину?

Он находит бумажку, которую искал, и пытается расправить ее, разложив на моем столе.

– Я не знаю, – говорит он. – Так получается. Друзья решили, что, если я стану супергероем, меня будут звать Человек-Бардак. У меня будет способность наводить полный аврал одним взглядом.

Я смеюсь. На самом деле Марк мне очень симпатичен, несмотря на то что он президент клуба «Бизнес и инвестиции» и один из пяти-шести ребят во всей школе, кто разделяет республиканские взгляды. Что-то вроде Алекса П. Китона нового миллениума. Мы с ним периодически поддразниваем друг друга на политические темы – я называю его фашистом, а он меня защитником зверюшек – и частенько обсуждаем последнюю серию «Западного крыла». Он, конечно, зануда и зубрила, он слишком озабочен деньгами, но при этом он действительно умен и учится как ненормальный, да и поведением выгодно отличается от остальных наших деток. Думаю, и с поступлением в колледж у него проблем не будет.

Он вручает мне список, и я читаю: Джордж Вашингтон, Джорджтаун, Колумбия, Пэнн, Эмори, Вашингтонский университет, Северо-Западный, Беркли. Смотрю на него.

– Беркли? – говорю я, поднимая брови. – Кто-то тут говорил про защитников зверюшек. Я не уверена, что это место для тебя, Марк.

Кивает.

– Я знаю, – говорит он. – Беркли – это для папы. Это его альма матер. – Он выразительно закатывает глаза. – Не беспокойтесь, туда я никогда не поступлю. Я его внес в список, чтобы папа отстал.

Я одобрительно киваю:

– Ладно, по крайней мере, честно. Так в чем проблема?

– Да проблемы никакой нет. Я просто хотел, чтобы вы посмотрели, достаточно ли у меня запасных вариантов. Как по-вашему, я смогу потянуть эти колледжи?

– Про все колледжи из списка я бы не сказала, но было бы неплохо... – и тут, прямо посреди предложения, мое горло и живот начинают сводить судороги, рот непроизвольно открывается, и я начинаю яростно рыгать с такой силой и громкостью, которых я от себя никак не ожидала. При этом, заметьте, из меня ничего не выходит. Я просто страшно рыгаю.

Я делаю Марку знак подождать и, не переставая рыгать, выбегаю из кабинета по направлению к ближайшему учительскому туалету, который, слава богу, запирается изнутри.

Я быстро запираю за собой дверь и безуспешно пытаюсь сделать так, чтоб меня вытошнило. Откуда-то из глубин сознания выплывает инстинкт, о котором я и не подозревала, и сообщает мне, что единственный способ остановить процесс – это что-нибудь съесть. Так что я вылезаю из туалета и, все еще рыгая, хотя уже потише, бегу в учительскую, еще раз возношу благодарности Всевышнему за то, что там никого нет, пихаю в щель автомата доллар и нажимаю трясущейся рукой кнопку С16 «Печенье с ореховым маслом», после чего в течение нескольких секунд достаю пачку, вскрываю ее и поглощаю все содержимое в три больших глотка.

Рыгание чудесным способом прекращается. Я взмокла, живот болит, будто после упражнений на пресс. Причем не моих халявных упражнений, когда с пола поднимается только голова, а настоящих, как полагается.

Я сажусь на стол и вытираю лицо грубой коричневой бумагой, которая упорно выдается за полотенца во всех школах, институтах и кафе, и вдруг вспоминаю, что у меня в кабинете сидит Марк и наверняка мучается вопросом, что за фигня происходит с его ненормальным консультантом по высшему образованию.

Несусь обратно по лестнице. Бегу по коридору к своему кабинету, обливаясь потом еще больше, чем раньше, но, добежав до того места, где меня уже можно видеть через стеклянную дверь, снижаю темп до неспешной походки. Открываю дверь и вхожу в кабинет, как будто ничего не было, изображая всем своим видом, что все в полном порядке и внезапный приступ рыгания в сопровождении душераздирающих звуков представляет из себя обычное дело, не требующее ни объяснений, ни комментариев.

– Ну что же, – говорю я, усаживаясь на свой стул, – тогда, как я уже говорила, тебе остается только подыскать еще одну-две школы с менее жесткими требованиями, чем те, что в твоем списке, – просто чтобы чувствовать себя более уверенно.

Марк нерешительно смотрит на меня пару секунд, но, видимо, наблюдение за действом смутило его не меньше, чем меня – исполнение оного, и он благодарно подхватывает тему:

– Ну, я так и думал.

Правда, ему плохо удается скрыть свое желание удрать, потому что он уже мусолит в руках свой рюкзак и медленно двигается к двери с таким видом, будто он только что узнал, что я являюсь носителем высококонтагиозного и смертоносного вируса тропической лихорадки, который мгновенно заразит его, как только он сделает одно неверное движение.

– Ладно, – говорит он, пятясь к двери. – Тогда я буду искать еще несколько школ. Вам можно будет e-mail прислать?

Ага, испугался.

– Да, – говорю я. – Конечно, присылай. Я посмотрю, какие колледжи ты добавишь, а потом поговорим.

К этому моменту он уже допятился до двери и готов бежать.

– Хорошо. Спасибо. Увидимся.

– До свидания! – кричу я как можно более жизнерадостно. Смотрю на часы. Три тридцать, как в аптеке. Выключаю компьютер, хватаю сумку и запираю за собой дверь.

По дороге к стоянке я вспоминаю, как сегодня утром на собрании учителей наш завуч пытался взбодрить нас в первый рабочий день старым учительским поверьем. Он рассказал старинный стишок про то, что, если первый день пройдет хорошо, весь год будет урожайным, а если плохо – то и год будет порченым. Утром, когда я его услышала, он показался мне ужасно старомодным и тупым, что я и изобразила на своем лице к радости циничного математика-гея, сидевшего на собрании рядом со мной. Но после такого дня я уже начинаю думать – а может, в этом что-то есть?

10

Началось. В первый раз я это заметила неделю назад. С утра я чувствовала себя прекрасно, то есть абсолютно нормально, но по дороге с работы пришлось расстегнуть брюки, а когда я ложилась спать, из живота выпирал шарик. Он был небольшой, не слишком круглый и не похожий на настоящий беременный живот. Просто появилась выпуклость, которую невозможно втянуть, как бы я ни старалась. А я очень старалась, можете мне поверить, чуть легкие не лопнули. Когда я проснулась на следующее утро, он чудесным образом исчез, но к концу дня появился снова, и выглядело это так, будто я одна истребила годовой запас макарон средней итальянской деревни. Так продолжалось всю неделю: утром нет, вечером есть, но сегодня утром, прямо в середине четырнадцатой недели, в самом начале второго триместра, я проснулась и увидела шарик. Похоже (тяжкий вздох), я начинаю Выглядеть Беременной.

Ситуация, между прочим, весьма мрачная – ты уже беременна, но этого не видно, просто выглядишь как бочонок. Хочется повесить на грудь сияющий неоновый знак «Не толстая, просто беременная», или даже надеть какую-нибудь из этих дурацких футболок с надписью типа «Ребенок на Борту», которые так раздражали меня в восьмидесятые, но теперь уже не кажутся такими глупыми, хотя, если подумать, я их все равно никогда не надену, какой бы преступно жирной я ни стала. Я сама не понимаю, почему меня так волнует, что случайные прохожие, знакомые или сослуживцы – знаю, знаю, знаю, я так ничего Линде и не сказала, но в понедельник точно скажу – посчитают меня толстой: ведь вся родня и друзья уже знают, что я беременна (кроме Стейси – она каждые несколько дней ездит в Мехико, где ее клиент снимает кино, и мы не могли с ней встретиться и поговорить уже почти месяц). Но одна мысль о том, что люди у меня за спиной шепчутся: «О-о-о, смотрите, это Лара, она была такой тоненькой, а сейчас что-то опять распустилась. Интересно, ее муж уже начал посматривать на молоденьких и тощеньких?» – приводит меня в полный ужас.

Впрочем, я отвлекаюсь. Суть в том, что мои новые формы еще не бросаются в глаза, но уже начали доставлять мне кучу хлопот. Когда я сегодня утром пыталась натянуть любимые джинсы, я пыхтела, кряхтела, распластывалась на кровати и втягивала живот добрых пять минут, чтобы застегнуть молнию. А после всего этого кошмара вдруг поняла, что к нижней части моего тела не сможет проникнуть ни одна молекула кислорода, так что через двадцать минут джинсы пришлось снять, потому что ноги уже начали терять чувствительность.

Я перемеряла все имеющиеся джинсы, включая самые огромные, которые я храню с университетских времен как напоминание о том, что может случиться, если я потеряю бдительность, что, впрочем, и произошло.

Так что на мне сейчас тренировочные штаны, и совершенно нечего надеть, чтобы пойти вечером в кино и пообедать с Джули и Джоном. Это значит, что я еду в магазин для беременных немедленно, потому что не собираюсь вступать в ряды дур, бегающих всю беременность в мужниных трениках.

Я стою на Беверли-драйв перед дверью «Горошинки в стручке» уже десять минут. Несмотря на то что беременные манекены в витрине одеты вполне прилично, я смогла собрать только семьдесят процентов смелости, необходимой для вхождения в магазин. Остальные тридцать процентов находятся в плену жуткого образа кухаркиного платьишка семидесятых годов, в котором ходило это чудовище на Джулиной вечеринке, и, как бы я ни пыталась себя уговаривать – Посмотри, ну посмотри на этот манекен, он нормально выглядит, – ничего не получалось.

Но пока я стою у витрины и кручу головой во всех направлениях, давая понять, что я тут жду подругу, а не косяк курю, из магазина Рона Хермана, который прямо через дорогу, выходит один из моих учеников, нагруженный мешками с покупками. Я не могу позволить себе риск, чтобы кто-нибудь из школы видел меня, толстую, у дверей магазина для беременных, до того как я все расскажу Линде. Я знаю Линду. Если она узнает об этом от кого-нибудь другого, она всегда будет думать, что я еще что-то от нее скрываю.

Дело сделано. Я внутри. Делаю круг по магазину, чтобы понять, с чем придется иметь дело, и, должна признать, приятно поражена тем, как нормально – я бы даже сказала, стильно – выглядят большинство вещей. Укороченные брючки под сапоги, кашемировые свитера, джинсовые юбки, вся фальшивая фирма, которая продается в нормальных магазинах, только большего размера и с эластичными поясами. А когда я вижу этикетки, я прихожу в полный восторг. «Чайкен» выпускает брюки для беременных? И «Анна Суи»? «Севен Джинс»! Я, наверное, умерла и попала в рай. Это много лучше, чем я могла себе представить. Почти настоящий шоппинг.

Я оглядываюсь в поисках продавца, чтобы разобраться с размерами, и только сейчас замечаю женщину, которая молча стоит рядом на расстоянии вытянутой руки, как военный самолет сопровождения, причем стоит явно с того момента, как я вошла в магазин. На вид года двадцать два, хорошенькая, стильно одетая, очень тощая. Совсем не то, что я ожидала, Я почему-то думала, что все продавцы в магазине должны быть беременными и что они нанимают новых каждые девять месяцев или около того. Не то чтобы я думала, что «Горошинка в стручке» активно пытается нарушить закон о равных возможностях; просто мне непонятно, с какой стати небеременному человеку работать в магазине для беременных. Если не можешь воспользоваться скидкой для сотрудников, зачем вообще работать в магазине одежды?

Небеременная продавщица с таинственной мотивацией уже готова меня оседлать.

– Вам, наверное, надо помочь с размерами? – спрашивает она.

– Да, – говорю я. – Я ничего в этом не понимаю. Это у меня... первый раз.

Небеременная – по имени Шерри – объясняет, что если до беременности у меня был четвертый размер, значит, здесь мне надо искать размер S. Маленький. Как мне нравится это слово. Я решаю, что она мне тоже нравится, и я буду слушать ее советы и не рычать на нее, когда она будет пытаться помочь. Посовещавшись, мы приходим к выводу, что я еще не готова для блузок, так что переходим к джинсам и набираем пять штук на примерку. Шерри, которая тут же становится моей новой лучшей подругой, выражает опасения, что некоторые из них точно будут велики, и мне еще придется до них дорасти.

Я киваю, чтобы показать, что предупреждение понято, и исчезаю в примерочной.

Примеряю первую пару – очаровательные джинсы от «Белла Даль», про которые Шерри сказала, что они только что пришли и сметаются с полок. Но, как она и говорила, размер у них гигантский. Чтобы они хоть как-то сели, приходится подворачивать их шесть раз. Я говорю Шерри, что, пожалуй, подожду, пока дорасту до них, но она кривит лицо.

– Это у нас сейчас самая популярная модель. Я даже не уверена, что они продержатся пару месяцев. Мы восемь недель ждали, пока придет партия, а заказали давно.

Молодец, Шерри. Грамотный подход. Ладно. Эти я беру.

Следующие три пары тоже огромные, но по сравнению с первыми не настолько хороши, чтобы брать их заранее, на всякий случай. Я уже начинаю немного нервничать, потому что мне нужны джинсы, которые я смогу надеть прямо сейчас, сегодня. Но когда я примеряю последнюю пару, темно-синие джинсы «Севен» с широким эластичным поясом под животом, из кабинки я вылезаю со счастливой улыбкой.

– Ой, как хорошо! – говорит Шерри. – Прекрасно сели. Вы в них такая тоненькая!

В том, что они выглядят отлично, я с ней полностью согласна, но на сто процентов в ее искренность я не верю. Более того, я совершенно уверена, что последняя фраза происходит из должностной инструкции для персонала магазина:

Не забывайте говорить клиенткам, что в самых дорогих вещах они выглядят тонкими и стройными. Это не только придаст клиентке уверенности в себе, но и увеличит ваши продажи, а также может привести к повторным покупкам.

Разумеется, я никогда не видела должностной инструкции для сотрудников «Горошинки в стручке» и даже не знаю, существует ли она, но если существует, то там должны быть такие слова, а если нет – пользуйтесь, воротилы беременного бизнеса, дарю.

Пока я кручусь у зеркала, а Шерри скачет вокруг и щебечет про то, как прекрасно смотрятся мои ноги. – А также не забывайте похвалить одну из частей тела клиентки, исключая, разумеется, область живота, – из соседней примерочной выходит женщина в совершенно таких же джинсах. Шерри мгновенно замолкает, а мы с новоявленной соседкой начинаем пожирать друг друга глазами. Я сжимаю кулаки и прищуриваю глаза, как делают ковбои в старых вестернах, перед тем как начать выяснять отношения.

В качестве отступления могу рассказать, что Джули предупреждала меня об этом не далее как сегодня утром, когда я звонила ей, чтобы спросить, где покупают беременную одежду. Из нашего разговора я поняла, что покупка этих шмоток давно стала новым видом спорта, заняв достойное место где-то между поеданием хот-догов на скорость и метанием диска. Правило номер один гласит, что каждый участник соревнования должен определить размер противника, чтобы выяснить, кто выглядит лучше, кто – хуже.

Итак, росту в моей сопернице – назовем ее Коротышкой – не больше ста пятидесяти сантиметров, телосложение скорее плотное, а пузо больше похоже на запаску от «Хаммера», надетую на талию. И, увы, «Севен» смотрятся на ней не очень. Не хочу показаться слишком тщеславной или самоуверенной, но пока что я уверенно лидирую.

Коротышка искоса оглядывает меня.

– А какой у вас срок? – спрашивает она меня прокурорским тоном. Правила номер два и три: в решающий момент схватки предпринимаются все возможные ходы, необходимые для точного определения срока беременности противника, после чего собственный срок объявляется настолько большим, насколько это необходимо для оправдания той толщины, которой вы на настоящий момент достигли. (Примечание: после родов начинает действовать обратное правило. Возраст ребенка необходимо округлять в сторону уменьшения, чтобы оправдать ту толщину, которой вы до сих пор обладаете.)

– Скоро пятнадцать недель, – отвечаю я таким тоном, как будто играла в эту игру всю свою жизнь.

– А-а-а, – говорит Коротышка тоном «ну-тогда-все-понятно». – А у меня в пятницу будет девятнадцать недель.

Неплохой ход, милочка, думаю я, только я на это не куплюсь. Сегодня у нас суббота, значит, восемнадцать недель у нее было только вчера, так что получается, что ее срок больше моего меньше чем на три с половиной недели – соответственно, она проиграла, окончательно и бесповоротно. В правилах четко говорится, что, если вас с противником разделяет срок по крайней мере в месяц и противник выглядит так же или лучше, чем вы, игра закончена. Конец.

Я смотрю в зеркало, где проносится дивный образ меня, дающей Коротышке пинка под зад, а потом на нее, чтобы дать ей понять, что я знаю, что мы обе знаем, что я победила одним поворотом назад и поправлением складочки на джинсах, которые, даже будучи размера S, свободно висят на моей заднице.

Но, похоже, я недооценила спортивные качества Коротышки, потому что она пытается нанести мне удар ниже пояса.

– Знаете, – говорит она, – я бы не покупала этот размер. Сейчас они хорошо сидят, но вы ведь еще будете набирать вес, так что вряд ли они налезут через несколько недель. У вас даже живот еще не виден.

Я смотрю на Шерри, у которой в должностной инструкции наверняка значится обязанность рефери, и она взмахом флажка останавливает игру:

– На самом деле, если они сейчас хорошо сидят, вы, скорее всего, сможете проносить их почти до конца. По ногам они не узкие, а если у вас ноги до сих пор не пополнели, дальше они вряд ли будут полнеть.

Всегда добивайтесь того, чтобы ваши слова звучали как можно более авторитетно во всех вопросах, касающихся беременности и прибавки в весе, даже если вы не имеете ни малейшего понятия, о чем говорите. Чтобы гарантировать покупку, уверяйте клиентку, что она прибавляет в весе намного меньше, чем другие женщины, которых вы встречали, или, в качестве альтернативы, что она явно не будет продолжать прибавлять в весе.

Я кидаю на Коротышку многозначительный взгляд и объявляю о своей победе.

– Я возьму две пары, – говорю я Шерри и неспешно выплываю из магазина.


Когда я вхожу в дом, Зоя сидит на стуле в прихожей, ожидая моего возвращения. Если я говорю, что она сидит, это не значит, что она лежит, свернувшись клубочком, как это делает большинство собак. Я имею в виду, что она именно сидит как человек, прислонившись спиной к стулу, как будто отдыхает и читает газету. Иногда мне ужасно интересно, что происходит в доме, когда нас нет. Нисколько не удивлюсь, если узнаю, что она приглашает на покер соседских мопсов.

Я ставлю на пол сумки и иду приласкать ее, но когда подхожу, она кивает головой в сторону моих новых приобретений.

– Че у тебя там? – говорит она все тем же ворчливым голосом.

Ну, слава богу. Я уже начала думать, не померещилось ли мне в прошлый раз. Я ухмыляюсь:

– А это у меня новые стильные беременные джинсики.

Она спрыгивает со стула и идет посмотреть.

– Хм-м. – Судя по голосу, ее мои джинсы нисколько не впечатлили. – Папа будет в бешенстве.

Я хмыкаю.

– Папа не будет в бешенстве. Он только делает вид, что он в бешенстве. Не беспокойся, я знаю, как сладить с папой.

Когда я говорю, что «знаю, как сладить с папой», я имею в виду нашу семейную игру, которая заключается в том, что я трачу на одежду больше, чем ему бы хотелось, а он на меня сердится. Происходит она следующим образом: я покупаю гору новых шмоток, а он первым делом спрашивает, сколько они стоили. Я сообщаю ему цену, он начинает песни и пляски на вечную тему, что я загоню нас в долговую яму, после чего я устраиваю демонстрацию моделей и обещаю, что, если ему не понравится хоть одна из них, я все возвращаю в магазин. Разумеется, мы оба знаем, что, когда я скачу вокруг него полуголая, ему нравится все, что на мне надето, а после секса ему это нравится еще больше, так что мне ни разу не приходилось возвращать вещи в магазин. Я всегда обещаю больше так не делать, а через месяц игра повторяется.

Зоя пожимает плечами – если, конечно, это можно так назвать. Она все-таки стоит на четырех лапах, так что скорее поднимает голову, чем пожимает плечами, но я вижу, что имеется в виду.

– Посмотрим, – говорит она. – Кстати, ты растолстела. Последила бы за углеводами.

Вот так. Теперь я должна это выслушивать от своей собаки?

– Для информации: я не растолстела. Я беременна. Когда ты молчала, ты мне больше нравилась. Я и не думала, что ты такая сука.

Она опять разевает пасть и высовывает язык, так что кажется, будто она улыбается.

– Элементарно, Ватсон. Откуда, по-твоему, пошло это ваше словечко?

Только этого мне не хватало. Умная сука. Но тут она слышит чьи-то шаги и, заливаясь лаем во всю глотку, выносится на улицу.


Когда Эндрю наконец приходит домой, наигравшись в гольф, я успеваю перемерить все новые джинсы со всеми имеющимися туфлями, и мне срочно требуются зрители. Так что, как только он переступает порог, я хватаю его за руку и тащу наверх в спальню.

– Я сегодня купила обалденные беременные джинсы, – говорю я. – Давай садись. Я хочу тебе показать.

Зная, что в такой ситуации лучше не спорить, он включает телевизор и садится в кресло у кровати. Я исчезаю в гардеробной и надеваю первую пару джинсов. Волосы собираю в сексуальный растрепанный хвостик и кладу свежий слой блеска для губ. К показу готова.

Представьте картину – я вальяжно выплываю из гардеробной, обнаженная по пояс, в новеньких «Севен», сидящих аккуратно под моим круглым животиком, и в черных сапожках от Гуччи на диких шпильках – ох, как я их люблю, в них я такая стройная и даже, можно сказать, высокая. Подиумным шагом я дохожу до Эндрю и поворачиваюсь, чтобы он мог насладиться видом со всех сторон.

– Ну и как? – спрашиваю я. – Здорово, правда? Это «Севен».

– Да-а-а, – говорит он. – Хорошие. А что это у них за резинка?

– Это не резинка. Это эластичный пояс. Вместо молнии и пуговиц, чтобы живот мог расти.

– А-а-а, – говорит он, кивая головой.

Обычно на этом этапе показа новых моделей он уже заваливает меня на пол и срывает с меня все, что я для него намоделировала. Но сейчас, похоже, его это нисколько не возбудило. Собственно, он уже и не смотрит на меня, а увлеченно слушает про историю строительства моста Золотые Ворота по каналу Дискавери.

Мне ничего не остается делать, как признать, что моя обычная тактика здесь не работает. Чертов шарик, выпирающий из моего живота, действует, как криптонит на Супермена, – Эндрю не чувствует моих чар, и с этим ничего не поделаешь. Ладно, думаю я, Супермен не сдавался, и от меня не дождетесь.

Я выхватываю у него пульт и выключаю телевизор.

– Я еще не закончила, – говорю я.

– О-о-о, – говорит он. – Еще что-то есть?

Я кидаю на него многозначительный взгляд и возвращаюсь в гардеробную. Надеваю джинсы «Белла Даль», но не загибаю, как в магазине, а натягиваю до упора, чтобы он увидел, как это работает. Но когда в конце подиума я совершаю свой фирменный разворот, он оказывается в полном ужасе.

– Они тебе до сисек достают, – говорит он.

– Так и должны, – говорю я, отгибая их вниз. – Живот вырастет, и они будут как раз, а пока я их буду вот так подгибать.

– Если их так подгибать, смотри, какая у тебя фигня под рубашкой получается.

Занесите в протокол: оскорбительные действия, приведшие к потере позитивного настроя по отношению к собственной внешности. Я надуваю губы:

– Ну, тогда я не понимаю, чего ты от меня хочешь. Мне нужны джинсы. Ни одни из моих старых больше на меня не налезают.

Он закрывает глаза – закрывает глаза! – и кривит лицо, как будто только что увидел что-то такое омерзительное, что и описать нельзя.

– Я хочу, чтобы ты отнесла их обратно. Я, знаешь ли, не готов видеть тебя в таком виде. «Севен» – хорошие, но эти – просто ужас. Извини, – и он снова включает телевизор.

Bay, думаю я. Значит, так мы обращаемся с беременной женой. Вот вышла бы сейчас из гардеробной Коротышка, тогда бы он увидел разницу. Но вместо нее выходит Зоя и запрыгивает к нему на кровать, устраиваясь поудобнее в ворохе подушек.

– Хорошо, – говорю я. – Я отнесу их назад.

Он снова смотрит на меня, поглядывая одним глазом в телевизор:

– И сколько они стоили?

Не двигая головой, Зоя тоже переводит взгляд на меня. Я не обращаю на нее внимания.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21