Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Последние Каролинги

ModernLib.Net / Исторические приключения / Говоров Александр / Последние Каролинги - Чтение (стр. 5)
Автор: Говоров Александр
Жанры: Исторические приключения,
Историческая проза

 

 


— Споры спорами, а вам бы, пока не поздно, поворачивать к святому Эриберту, мы вас проводим. Дело ведь не шутка.

И глаза у него были безжалостные, точно у, коршуна, а улыбка беззащитная, как у ребенка!

— Я пойду туда, куда обязывает меня совесть, — каноник подобрал вожжи, — а ты как знаешь, только запрещаю тебе брата делать дезертиром.

— Тогда вот что. Я буду за вами следовать поблизости. Как норманнские мечи посекут ваши орари и кадильницы, я приду на помощь. Не Гугону, а вам!

Из загаженной таверны с гоготом вывалилась компания бражников, повскакала на коней. Азарика с ужасом узнала белобрысых близнецов — Симона и Райнера, их вороватых оруженосцев. А вот и мерзкий аббат — панцирная стеганка напялена на замусоленную рясу, на голове красуется соломенная шляпа с петушьим пером. Аббат горланил:



Шел монах к своей милашке,

К полведерной своей фляжке!



— Молчи, церковная кочерыжка! — поддал ему Райнер.

— И это твоя армия? — грустно спросил каноник у Эда.

Азарика взглянула па Эда, и вдруг ей снова почудилась пасть грифона, извергающая ржавое пламя. В глазах все закружилось. «Justitio! Veritas! Vindicatio!» — отбивал молот в мозгу. Рука непроизвольно вытащила из ножен меч и бессильно разжалась. Лезвие звякнуло о придорожный камень.

Эд поднял меч Азарики и молча положил рядом с ней на облучок. Вырвал у Роберта повод, вскочил в седло и ускакал, но прощаясь, а за ним вся его кавалькада.


3

Войско канцлера Гугона, растянувшись на добрую милю, двигалось по берегу Лигера, обшаривая овраги. Норманнов не было. По холодному небу неслись огромные тучи. Азарике вспоминались отцовские книги, где рассказывалось о древних сражениях, когда над битвой людей летали дерущиеся боги или дьяволы, как велит их называть приор Балдуин. Знать бы заклинания, прилетели бы они, разбили бы неуловимых норманнов!

Роберт подъезжал, привозил то холодной баранинки, то луку. Раздобыл где-то для каноника меховую безрукавку. Ободрял загрустившую Азарику.

— Ты конем пока займись. Корми, приучай к себе. Как ты его назвал? Никак? У воина конь должен носить гордое имя!

Азарика через силу улыбнулась.

— Как же назвать твоего скакуна? — размышлял Роберт. — По масти, что ли? Гнедой, как это по-латыни — baius? Давай назовем Байон!

— Байон! Байон! — позвала Азарика.

Гнедой, привыкший за эти дни к ее ласковому голосу и вкусной кормежке, встрепенулся и заржал.

— Байон! — решили в восторге Роберт и Азарика.

А дождь полил, непрестанный, секущий. Превратил глинистые берега в вязкую топь. Каноник кашлял, ночью стонал, страдая от озноба и своей беспомощности. Пришлось Азарике отодвинуть ковчежец с мощами (ну-ка, святой Эриберт, потеснись!) и уложить каноника на дно повозки. Отыскала сушеную мяту, но где приготовить отвар?

Роберт больше не подъезжал — Вельзевул запретил всякие отлучки, — и Азарике пришлось не сладко. Реликварий то и дело застревал в глине, и она, подпрягши к мулам Байона, изо всей силы упиралась в колесо, вытаскивая повозку.

Наконец канцлер остановил войско. На той стороне реки, на скалистом мысу, виднелись бревенчатые башни Самура. Под дождем обвисли вымпелы на флагштоках. Странно: ни лодок, ни встречающих, как было условленно с самурцами.

— Осмелюсь напомнить, — нотарий Фульк нагнулся к креслу канцлера, — нынешний сеньор Самура епископ Гундобальд…

— Я памяти не лишился, — прервал его канцлер.

Он приказал вестнику взять рыбацкий челн и переправиться в молчащий Самур, а войску, чтобы не томиться в бездействии, служить молебен. Встал и сам, ему подали алмазный крест. Дым от кадильниц стлался под мелким моросящим дождем.

Вдруг доложили, что в кустах обнаружен норманнский дозор. Не прерывая мессы, Гугон надел на себя шлем. Врачи протестовали, но канцлер лихо взобрался на коня и в сопровождении бравого сотника и его лучников налетел из-за отмели. Супостаты, заметив опасность, поспешили столкнуть лодку в воду, но было поздно. Поникшие и жалкие враги встали на колени прямо в мелководье.

Гугон принялся их допрашивать, но, к величайшему удивлению, пленники завопили на чистейшем романском наречии. Объясняли, что они всего-навсего франкские мужики, что приспешники адского Сигурда силой заставили их себе служить…

— Как бы не так! — процедил Гугон. — Стали бы вы от меня спасаться. Вам бы под предлогом норманнов своих сеньоров грабить!

И приказал их обезглавить.

Он пришел в хорошее расположение духа. «Победа! — льстиво шелестели придворные. — Первая победа!» Канцлер продиктовал Фульку реляцию для Карла III в превосходных степенях: «Victoria clarissima, gloriosissima, perpetua…» Но тут вернулся от Самура челнок с вестником. Ему там даже и лестницы не подали, объявив со стены, что епископ Гундобальд заключил с королем данов союз, потому что оный король Сигурд со всем своим воинством желает принять из его рук святое крещение.

Гугон снова лег в кресло. Фульк слышал, как он твердит сквозь зубы: «Жирная скотина, предатель! Возжаждал апостольского венца… Окаянный Сигурд таким манером уже раз шесть переходил в христианство!» Приказал трубить ночлег.

Но едва лишь пропели полночные петухи, войско было разбужено криками часовых. Азарика, оставив бредящего каноника, взбежала на холм, где уже тесно стояли проснувшиеся воины. Ночь полыхала заревом далеких и близких пожаров. «Святой Матурин, — угадывали по направлению горящие селения. — А это святой Гиларий-в-лесу…» Горело как раз в тылу армии Гугона.

Некоторые сотни и просто кучки ратников стали спешно уходить назад, чтобы защитить родные места. Нотарий Фульк пытался уговорить их, даже угрожал, но получил лишь древком копья поперек спины, а какой-то наглец пытался сорвать его золотую цепочку.

— Надо поворачивать… — прохрипел Фульк, встав перед походным креслом канцлера.

Но тот спал безмятежно, укрытый затканной жемчугом мантией, и никто не решался его тревожить.

И войско двинулось назад прежней дорогой, по обочинам которой плыл едкий дым пожарищ.

Ночью Азарике удалось все-таки вскипятить на костре воды, она обложила старика грелками, напоила его бальзамом, и, когда двинулись обратно, он, закутанный в попону, сидел у нее бодро, прислонясь к реликварию.

Но на повороте в Манциак их окружила шайка дезертиров. Каноника обшарили, отобрали четки и наперсный крест, пытались секирами вскрыть реликварий. Отпрягли мулов и Байона увели, угрожая Азарике. Никто из бредущих кругом ратников не пришел на помощь…

И остались они в лесу одни, на повозке, утонувшей в глине по ступицы, среди мрака и дождя. Вспомнились слова Эда: «Я приду на помощь…» Но где теперь Эд, где школяры?

На рассвете в лесу случилось что-то страшное. Донесся ускоренный топот множества ног. Не крик, а вой тысячи человеческих голосов плыл по темному лесу.

— Датчане, датчане! — кричали справа.

— Сигурд, Сигурд! — надрывались сзади.

— Где, где? — спрашивал кто-то, как ночная птица.

— И здесь, и там, и везде! Сам дьявол спускает их с неба!

Из тьмы на накренившуюся повозку налетел какой-то хромой, прося: «Малый, пить!» Фортунат пытался его расспросить, что происходит, но не добился ничего, кроме того, что норманны всех уводят в рабство. Выхватив у Азарики бурдючок, хромой умчался во тьму.

Стало светло, и они узнали среди бегущих приора Балдуина. Какой-то всадник гнал его, целясь копьем в тощую спину.

— Протей! — ахнула Азарика.

— Этому ли мы тебя учили, негодяй? — закричал Фортунат.

Но тут приор встал, как будто споткнулся. Протей взглянул вперед, вздрогнул и выронил копье.

На опушке, ужаснее всякого норманна или лесного чудища, возвышался на коне бастард, и чугунный его взгляд заставлял бледнеть то одного, то другого.

— Где брат мой Роберт? — спрашивал он.


4

В лесу, еще безумном от шороха бегущих ног, вдруг появился признак порядка.

Это был звук рога, призывавший: «Сюда! Сюда!» Эд трубил в рог и перехватывал бегущих. Некоторых уговаривал опомниться, других бил по взмокшим спинам. Наклонясь, схватил за шиворот какого-то здоровяка:

— А, это ты, Вельзевул, сотник школяров! Ну-ка, где мой брат?

Тот пробормотал, что Роберта увели даны, пытался вырваться. Эд парой оплеух привел его в рассудок.

— Башку бы с тебя долой, командир, бросивший бойцов! Теперь тебе единственный шанс на прощение — лови коня, их много бродит в лесу, становись в строй!

Близнецы привели прятавшегося в овраге знаменосца, и Эд развернул над собой знамя Нейстрии — синее полотнище с серебряной фигурой святого Мартина. И рог гудел: «Всем быстрей под знамя!», вселяя надежду в отчаявшиеся сердца.

— А вот и клеврет канцлера. — Райнер подтолкнул тщедушного человечка, вымазанного в глине так, будто он марался нарочно, чтобы быть неузнанным среди других.

Клеврет пытался умолять по-норманнски и совал всем какую-то золотую цепочку, видимо решив уже, что попал в плен. Его отвели в повозку, где пришедшие в себя Фортунат и приор спорили по поводу ночной катастрофы.

Вокруг синего стяга и Голосистого рога Эда собралось уже немало людей. Все-таки храбрых больше, чем трусов, думала Азарика, застегивая на себе панцирь.

— Кто здесь бастард? — спросил хрипло высокий, в лохмотьях командирского сагума.

Близнец Райнер хлестнул его плетью:

— Вот тебе бастард!

— Прости! — взмолился тот, закрываясь. — Сеньоры, я оговорился… Я сотник императорских лучников, возьмите меня!

Ему дали коня. К полудню набралось уже сотни две решительных, хорошо вооружившихся людей. Эд подъехал к реликварию проститься с Фортунатом. Каноник вместе с Балдуином и все еще немым от испуга Фульком возвращался в Андегавы. Азарика запрягала лошадей.

— Отпусти мальчика со мною, отец, — указал на нее Эд.

Фортунат в замешательстве взглянул на Азарику, потом опять на Эда и спросил еле слышно:

— А он сам хочет?

— Хочу! — вскричала Азарика, роняя хомут, и лицо ее вспыхнуло от чувства неловкости. Оправдывала себя: «Там же Роберт!» Фортунат напутствовал Эда:

— Будь благоразумен, сын мой. Думай не только о брате. Помни: раз ты поднял знамя, ты не принадлежишь себе. А Озрик… Видно, настала пора ему мужать, бог с ним. Любишь меня — береги его.

Азарике на сей раз достался беспокойный караковый жеребец. Спина у него была крутая, словно крыша. «Где-то мой понятливый Байон?» — жалела Азарика. В строю она оказалась рядом с их бывшим деревенским аббатом, которого теперь все звали «Кочерыжка». Азарика побаивалась его, натягивала каску себе на самый нос.

Выехали на холм, где был виден широко разлившийся Лигер. По спокойным водам, золотым от закатного солнца, плыли норманнские дракары — удлиненные большие лодки с загнутым носом в форме драконьей головы. Оттуда доносился многоголосый плач — дракары увозили пленных, взятых в андегавской земле.

— Ночью они обычно не плывут, — сказал Эд. — Ночью они должны пристать где-нибудь к берегу. Будем следовать вдоль реки.

Но тут он обратил внимание на то, что дракары плывут не к морю, а в обратном направлении, к Самуру. Там в предвечерней дымке блестел шпиль собора, по воде разносился звон колоколов.

— Что за бесовскую свадьбу справляет там жирный прелат? Неужели и вправду собирается крестить Сигурда?

Надо было ждать ночи. Сотни Эда, обмотав травой копыта коней, стали спускаться к переправе. У реки навстречу Эду вышел вразвалочку человек в зеленом сагуме лучника.

— Эд, сын Роберта, можно ли к тебе обратиться? — степенно спросил он, пристально глядя в глаза нахмурившемуся Эду.

— А откуда ты знаешь, как меня зовут?

— Пришлось о тебе слышать.

Эд, не выносивший чьего-либо прямого взгляда, отрезал:

— Говори быстрей.

— Возьми с собой и меня.

— Как тебя зовут?

— Винифрид из рода Эттингов.

— Эттинги, Эттинги… — Эд потер кулаком лоб. — А, гром меня ударь, не помню! Ну ладно, Винифрид, хвала тебе, что нынче ночью ты не потерял оружия. Да хорошо ли ты, Эттинг, стреляешь?

Сотник императорских лучников, оказавшийся поблизости, подтвердил, что Винифрид стреляет отменно. Эд что-то прикидывал в уме.

Когда совсем стемнело, начали переправу. Эд, наблюдавший с пригорка, заметил, что Азарика плохо ездит и караковый ее жеребец боится воды. Он велел ей пересесть к нему за спину и держаться покрепче. Они благополучно переправились вдвоем.

Сквозь молодой березняк виднелись праздничные огни Самура. Воины разделись, крякали, выжимая одежду. Эд не замечал холода, задумчиво поглядывал то на силуэт замка, то на стелющуюся под луной гладь реки. Наконец спешился, велел сойти и Азарике.

— Там Роберт… — сказал он ей каким-то просительным тоном и указал на Самур. — И еще много других.

Азарика молчала, насторожась. Эд шагнул к ней, взяв за плечи.

— Надо, чтобы ты, Озрик, проник туда. Ты худенький, небольшой. Переоденешься нищим, а?

Он ждал ответа, а Азарику сковал страх. Держась в седле за пояс Эда, она не боялась ничегошеньки на свете, ей даже хотелось петь. А каково опять идти одной во враждебный мир?

— Ну как? — спрашивал Эд, заглядывая в лунные тени ее глаз. — Ты решил, ты пойдешь?

— Да… — прошептала Азарика.

Эд наклонился и поцеловал ее в лоб.


5

Благовест звал, и в утренней мгле брели в Самур калеки, трясучие, увечные, уроды — такое сборище людских несчастий, что, казалось, сама мать-земля, исстрадавшись за прекрасных детей, истребляемых косой войны, решила теперь являть миру лишь эти химерические лица. Колокол в Самуре бил, и уроды тянулись по всем дорогам, зная, что где праздник, там и развлечение. А какое развлечение приятней, чем созерцание чужих, не своих, уродств?

Шла и Азарика, незаметно пристав к веренице нищих. Чем ярче разгорался день, тем тошнотворней подступал страх. Отец неспроста держал ее взаперти — уж он-то знал, что жизнь есть беспрерывный ужас! Был момент — она чуть не свернула в кусты. Но мысль о том, что на нее надеется Эд, гнала вперед.

Отец рассказывал: лесные эльфы, если их задобрить хлебцем или медовой сотой, могут указать свои тайные тропы. Идти по такой тропе, точно ступая, и ты будешь невидим… Хорошо бы стать невидимым, даже для жалких калек, бредущих возле, которые так и щупают ее паучьими глазами.

Самур стоит на скалистом островке, недалеко от берега. Пролив отгорожен решеткой, образуя внутреннюю гавань, и видно издали, что норманнская флотилия расположилась там. На деревянном мосту в город вавассоры — подчиненные сеньора — потешались, пропуская тех из уродов, которые казались им забавней других.

— Ты куда, бабка? — кричали они старухе, ковылявшей с помелом под мышкой. — Летела бы себе на Лысую гору. Мы но ведьм приглашали, а шутов.

— Боюсь, вам сегодня не одни шуты понадобятся, а и лекари, — сказала старуха загадочно. — Кое-кому и попы для панихиды.

Вавассоры стали креститься, а главный вавассор подал ей милостыню на всякий случай. Что касается уродов, они признавали старуху чем-то вроде начальницы, величали Заячьей Губой. У нее действительно верхнюю губу кто-то еще в младенчестве рассек мечом или ухватом. А сама она была не без кокетства — седые волосы забраны под золотую сетку, запавшие губы вымазаны кармином.

— Этого пропустите, — велела она вавассорам, проталкивая карлика без шеи и с висячим пупырчатым носом по имени Крокодавл.

— Что он умеет делать? — спросили вавассоры.

По знаку Заячьей Губы карлик, который обычно говорил свистящим шепотом, надулся, точно багровый клоп, и издал басом такой гулкий звук, что вороны, переполошась, взлетели с самурской колокольни.

— Ого-го! — сказали вавассоры, хватаясь за уши. — А вон тот, худой, что делает? Тоже кричит?

— Это Нанус, мим. — Старуха подтолкнула похожего на щепку юношу, и он ловко прошелся на руках.

«А я? — подумала Азарика. — Что умею я?» И только она успела это подумать, как главный вавассор схватил ее за воротник. Заячья Губа повертела вокруг нее носом:

— А ты, дурак, чем воняешь? Я тебя не знаю.

Азарика принялась дергать руками, сучить ногами и чувствовала, что это никого не убеждает. Вавассоры разглядывали ее зловеще. Тогда опять пришли на помощь отцовские тайные книги:



Ломай, ломай,

Кусай, кусай

Но хлеб, не белый каравай.

Налево дунь,

Направо плюнь,

Два пальца между двух просунь.

Гилульд, Гимульд,

Гифульд, Гитульд,

Все станьте в ряд,

Все дуйте в лад,

Как силы адовы велят…



— Э, да ты опасный дурак! — заметил главный вавассор. — Ты чародействовать умеешь.

И он хотел сбросить Азарику с моста прямо в ров, но Заячья Губа вступилась, сказав и тут загадочные слова: «Прилетела синичка от самого ястреба, как ее не распознать?», даже улыбнулась змеиной улыбкой. Вавассоры впихнули Азарику в калитку, и она побежала в Самур, ощущая на спине холодок от взгляда Заячьей Губы.

Так она оказалась в соборе, где заканчивались последние приготовления. Золоченая купель сияла в остром луче солнца, служки сновали, нагревая воду. Хор в кружевных стихарях пробовал голоса. Епископ в приделе репетировал, шепелявя:

— Как новый Хлодвиг, храбрый воитель, ты прибегаешь к истиннейшей нашей церкви…

Пользуясь правом дурачка, Азарика пристроилась на цоколь колонны и видела, как, встреченный хвалебным хоралом, в церковь вступил Сигурд, грузный мужчина, щекастое лицо которого носило следы кутежей и стычек. На нем был блестящий стальной шлем со вделанными с боков турьими рогами, роскошный плащ, видимо переделанный из какой-то церковной пелены с крестами. К его поясу был привязан огромный меч с эфесом в виде черепа и не менее огромный охотничий рог. Два белокурых отрока несли его шлейф, а сзади, по четыре в ряд, выступали седые рубаки с висячими усами, за ними — богатыри в расцвете сил и совсем юнцы, с выражением превосходства на украшенных шрамами лицах.

Кто-то снизу дернул Азарику за балахон. Это был Нанус, из числа уродов, тощий мим. Пользуясь тем, что все поглощены зрелищем, он прошептал:

— Беги к тому, кто тебя послал. Передай от Заячьей Губы — брат его здесь, в пятом с краю челне, под охраной… Пусть не медлит!

Азарика не успела даже изумиться, как он исчез в толпе. Но как выйти, когда норманны заняли все двери, никого не выпуская?

Речь епископа текла утомительно, перемежаемая вздохами хора. Наконец ему подали крещальный крест, и он, насколько позволяла тучность, склонился перед Сигурдом, приглашая раздеться и войти в купель.

— Сначала ты, — ответил король.

Гундобальду перевели, он опешил и принялся объяснять, что крестится-то доблестный Сигурд, а он, епископ, уже крещен от рождения, восприял благодать…

— Сначала ты, — повторил Сигурд.

И поскольку Гундобальд растерянно молчал, по знаку короля его даны подскочили и стали совлекать с толстяка золотое облачение. Собор молчал, так что было слышно воркование голубей под куполом, наблюдал, как раздевали епископа, как обнажилась его розовая плоть и он стыдливо прикрыл срам под отвисшим животом. Затем Сигурд мигнул своему оруженосцу, и тот, сняв с одного из норманнских знамен пышный волчий хвост, окунул его в расплавленный воск на подсвечнике и приклеил к пунцовому заду Гундобальда. Даны распахнули врата, через Которые выходит крестный ход, и погнали прелата уколами копий.

В ужасе и весь народ, оттеснив норманнов, ринулся вон. А в городе уже шел погром, слышался исступленный женский визг.

Азарика выбежала, стараясь не быть захваченной. У ворот вавассоры спокойно переговаривались, думая, очевидно, что шум в городе — от всеобщего ликования. Как быть? Главный вавассор теперь ни за что не выпустит Азарику обратно одну.

И вдруг она разглядела, что главный вавассор сидит верхом на ее гнедом, ее Байоне! Том самом, которого ей выбрал Роберт и которого у них украли третьего дня в лесу! Новый хозяин, по всей видимости, плохо обращался с лошадью — рвал мундштуком ей рот.

Увидев дым от пожара над крышами, главный вавассор слез с Байона и пошел в сторожку узнать, что происходит. В этот миг из-за угла показались даны, держа в руках окровавленные мечи. Вавассоры кинулись к воротам. Крутить лебедки уже не было времени, и они обрубили канаты. Ворота распахнулись, и вавассоры опрометью ускакали через мост.

Выбежал из сторожки главный вавассор, кинулся к гнедому.

— Байон, Байон! — крикнула Азарика, выскакивая из кустов, где она пряталась.

Лошадь обернулась недоуменно, совсем как человек. Узнала Азарику и, вскинувшись, отбросила главного вавассора. Азарика — страх ее подгонял — проворно взобралась в седло. Вавассор, оцепенев от неожиданности, тут же попал в руки норманнов, и Азарика, похлопывая гнедого по холке, понеслась через мост.

Там, в платановой роще, ее ожидал сам Эд.

— Что там, в Самуре, говори быстрей!


6

Эд гарцевал перед строем своих всадников. Он сиял предвкушением боя, рука играла тяжелым копьем, а другая, сжав в кулак поводья, задирала конскую голову.

— Ко мне, бывший сотник императорских лучников! — вызвал Эд. — Можешь ты нам сегодня доказать, какой ты есть стрелок? Слушай внимательно: ты должен с первого выстрела уложить того, кто окажется по правую руку Сигурда. Понял? Эй, лучник Винифрид, подъезжай и ты сюда. А тебе надлежит застрелить того, кто будет по его левую руку. Однако помните: сам король данов, да проклянет его бог, во что бы то ни стало должен остаться живым! А ты чего заскучал, Кочерыжка? — подъехал Эд к аббату. — Веселись, война — это пир мечей! Если в бою не покажешь спину, вот тебе мое слово — первую же пленницу можешь брать себе в жены.

Он наставлял, шутил, подбадривал, и каждый с верой смотрел в его каменное от решимости лицо.

Подтянулась из леса вторая сотня. Отряд Эда, тесно сомкнувшись и надвинув каски, загрохотал копытами по мосту в Самур. Там норманны ускоренно чинили ворота, их часовые лениво оперлись на древки секир. Эд первым подскакал, часовой ему крикнул. Эд ответил по-норманнски и, не сбавляя хода, внесся в арку ворот. Часовые еле увернулись от копыт франкских коней.

На крик часовых из караульни выбежали их товарищи. Впереди берсерк — воин, посвятивший себя богу войны. Его в бою охватывает священный азарт, и потому он даже дерется полуголым, презирая вражеские лезвия и стрелы.

Эд знал, что с берсерком проволочка опасна. Сжавшись, как пружина, он выпрыгнул на скаку прямо на плечи берсерка и повалил его на камень плит. Воины Эда рубили ошеломленных данов, которые, видимо, уж и не ожидали отпора от побежденных франков. За воротами отряд Эда не встретил никого, все были заняты грабежом в городе или пиром в соборе. Эд расставил людей у каждого портала и окна,

— Сюда, сюда!

Тонконогий мим Нанус распахивал перед Эдом створы врат, через которые выходит крестный ход. Эд на коне въехал в сумрак собора, за ним двигалась железная стена его воинов.

Даны, трезвея, отталкивали растерзанных женщин, хватали мечи. Просвистела стрела, и сидевший слева от Сигурда седоусый великан запрокинул голову, пытаясь выдернуть ее из горла. Сотник же императорских лучников промахнулся, и сидевший справа от короля успел нагнуться под стол. Но как только он вновь поднял багровое лицо, новая стрела Винифрида поразила его прямо в глаз. Откуда-то из алтаря нарастал громовый, сверхъестественный голос, заставляя звенеть паникадила. Азарика поняла — это кричит урод Крокодавл, а даны бросали оружие и в страхе зажимали уши.

Сигурд вскочил, задыхаясь от гнева:

— Кто ты, дерзкий, отвечай!

— Я мститель! — крикнул по-норманнски Эд, и звонкий голос его был сильней адского вопля Крокодавла.

— Берегись, неразумный! В городе полно моих данов, а у ворот стоит могучий берсерк Ральф — Мертвая Рука!

— Вот он, твой Ральф — Мертвая Голова, бери его! — Эд швырнул отрубленную голову в короля с такой силой, что тот чуть не упал на трупы своих приближенных.

— Чего же ты хочешь, называющий себя мстителем?

— Пусть немедленно будет приведен сюда захваченный тобою брат мой Роберт, сын герцога Нейстрии. Пусть будут немедленно освобождены все пленники, мужчины и женщины. Пусть ни один волос не падет с головы их! Тогда, слово благородного всадника, я дарую вам жизнь и свободный выход.

Даны под прицелом франкских луков все-таки кричали: «Лучше смерть, лучше смерть!» Сигурд молчал, опустив голову, и Аэарике был виден розовый шрам на его седеющем темени.

— Да будет так! — сказал наконец Сигурд, подмигнув мутным от злобы глазом.

Освобожденные из плена — Роберт, за ним другие школяры — вбежали в собор, приветствуя победителей. Норманны, не стесняясь, плакали, положив чубастые головы в лужи вина. Другие, насупившись, выходили сквозь строй франков, отдавая награбленное.

Видя, что сражение окончилось в пользу Эда, аббат Кочерыжка выбежал из собора, ища, чем бы поживиться. На площади он увидел быстро удаляющуюся небольшую, без сомнения женскую, фигуру, закутанную в пестрое покрывало.

— Стой! — как можно грознее заревел аббат. — По праву войны ты моя пленница: Покажи немедленно лицо!

Пленница кокетливо сопротивлялась. Когда же распаленный Кочерыжка откинул ее покрывало, первое, что он увидел, были седые усики и карминовый рот Заячьей Губы!

— О-о! — застонал аббат, убегая.

Заячья Губа поковыляла за ним, крича:

— Куда же вы, мой покоритель, я согласна!

Ударили победные колокола, из собора повалили франки, норманны, пленные, окружая выходивших рядом Эда и Сигурда.

— Где ты научился норманнской манере воевать, сынок? — спросил король.

— На твоем дракаре «Северный ворон», где я три года просидел на цепи гребцом.

Сигурд отвязал от пояса и вручил Эду свой огромнейший охотничий рог. Страшно было подумать, какого роста был тур, у которого рог этот был добыт!

Франки молча смотрели на покидающих крепость врагов, на опустевшие дракары, которые выплывали из заводи. Всеобщее молчание нарушил вдруг лучник Винифрид, который помигал и изрек:

— Сеньор Эд, зачем ты… зачем ты выпустил их?

Все притихли, а Эд зевнул и сказал:

— Что ж, отвечу. Как и не ответить — ведь ты у нас сегодня герой! Знайте же все — у данов есть твердое правило: как только они видят, что сражение клонится не в их пользу, всем пленным они перерезают горло. Если бы сперва мы напали на дракары, мы освободили бы мертвецов!

— И не потому! — упрямо твердил Винифрид, хотя окружающие дергали его за сагум. — Просто ворон ворона не клюет.

Эд недоуменно и тяжко уставился на него. И вновь бесстрашный лучник, хоть и мигая, не опустил перед ним глаз. Азарика увидела, как рука Эда конвульсивно схватилась за рукоять меча, ей стало страшно за обоих. Но люди уже прятали дерзкого Винифрида, а Эд, овладев собой, отвернулся.

Доложили, что к воротам явился изгнанный епископ Гундобальд и требует возврата владения. Эд приказал его впустить. За Гундобальдом бежали уроды:

— Дяденька, дяденька, где твой волчий хвост?

Епископ еле отбивался от них посохом.

— Дяденька, дяденька! — в тон уродам сказал Эд. — Ты бы нам хоть спасибо принес, дяденька.

Он заставил епископа идти в собор и надеть самое праздничное облачение. Тот подчинился, бранясь и оглядываясь на воинов Эда.

Когда затихло последнее «Аллилуйя», Эд вышел на амвон, ведя за руки близнецов. Велел им стать на колени, обнажил свой меч и поцеловал, словно крест.

— Этот славный клинок, — поднял он его над головой, — принадлежал моему отцу, Роберту Сильному. Он не знал позора поражений и зовется «Санктиль», потому что в рукоять его вложены частицы мощей из святой земли.

Дал поцеловать его Райнеру, потом Симону. Приказал епископу:

— Повторяй за мной, твоя святость: «Город Самур и все, что в нем и вокруг его стен, передаю во владение этим благородным братьям и клянусь в том на святом Евангелии…» — Безбожник! — завопил епископ. — Это грабеж!

— Делай! — Эд занес Санктиль над епископской митрой.

Когда обряд кончился, Эд напутствовал близнецов:

— Будьте суровыми и справедливыми. У Самура высокие стены, пусть не прячутся за ними низкие души. Вавассоров здешних тоните прочь, они трусы — бросили на произвол судьбы своего сюзерена. Их наделы раздайте тем, кто сегодня шел с нами на битву. В первую очередь этому… из Турони. — Эд указал подбородком на Винифрида, который вновь очутился в первом ряду.

Лучник покраснел еще гуще, чем епископская мантия.

— Не нужны мне… не нужны твои подачки. Я ведь тебя узнал, это ты разбойничал в нашем краю… На тебе кровь невинных!

Все со страхом ждали, что станет делать Эд.

И тут с площади раздался женский пронзительный крик. И был он таким безнадежным и так разорвал болезненную тишину храма, что все содрогнулись. А крик повторился, сопровождаемый плачем.

Эд вышел на паперть, за ним его ближние. На площади аббат Кочерыжка, успевший и выпить и нарядиться в соломенную шляпу с перышком, тянул за волосы какую-то совсем юную женщину. Следом шли знатного вида старухи и плакали, простирая ладони.

— Ты обещал, — крикнул аббат, — первую пленницу мне в жены!

Уверенный в своей правоте, он отпустил косу бедняжки. С головы ее упала шаль. Эд и воины, безмолвные от удивления, смотрели на ангельское лицо в волнах каштановых волос.

— О творец! — вздохнула Заячья Губа, оказавшаяся тут же. — Так вот на кого ты потратил весь запас красоты, лишив ее доли нас, своих уродов!

И Азарике была понятна эта ее женская зависть.

Красавица, видя себя предметом всеобщего внимания, упала на руки сопровождающих ее женщин. Те объяснили Эду, что она не простая смертная, а единственная дочь герцога Трисского и зовут ее Аола. Она прибыла в Самур на богомолье, и здесь застала ее война.

Эд усмехнулся:

— Этот кусочек не по твоим гнилым зубам, Кочерыжка.

— Но ты обещал! — завопил тот.

Тут выступила, раскланиваясь, Заячья Губа. Франки так же прилежно рассматривали ее безобразие, как красоту Аолы.

— О! — узнал ее Эд. — Красавица! Ну, ты со своими уродами сегодня тоже героиня.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17