Судьбы либерализма в XX веке

Фридрих фон Хайек

Судьбы либерализма в XX веке

От издателя

«Идеи имеют значение» – гласит американская пословица. Трудно найти сферу, к которой она была бы более применима, чем к социально-политической истории человеческого общества. Как раз здесь то, как человек видит и понимает действительность, оказывает наиболее фундаментальное и долгосрочное влияние на ход и результат событий. Именно поэтому для понимания истории вообще так важно изучение истории идей.

Если говорить об основных течениях западной и мировой общественной мысли и политической жизни – либерализме, консерватизме и социализме, – то в нашей стране до недавнего времени они получали далеко не равную долю внимания. Еще с советского периода существует мощная традиция изучения истории европейского и мирового социализма как направления мысли и как политического течения. При этом серьезное изучение двух других направлений в последние годы по сути дела только начинается.

Представляемое вниманию читателя собрание работ Ф. Хайека представляет двоякую ценность для исследователя либерализма. С одной стороны, оно представляет собой серьезное исследование истории либерализма как идейного и политического направления, причем затрагивающего многие малоизвестные для русскоязычного читателя факты, события и интерпретации. С другой стороны, оно само может служить первичным историческим источником по данному вопросу, т. к. автор этих работ является ключевой фигурой в истории либерализма XX в. и его труды по сей день продолжают оказывать влияние на эволюцию идей.

Если не ограничиваться исследованием либерализма, то вошедшие в настоящее издание работы Хайека представляют большой интерес для изучения двух ключевых эпизодов в истории европейской мысли и политики – это интеллектуальная жизнь Вены на рубеже XIX–XX вв. и Европы, особенно Германии, после Второй мировой войны.

Для русскоязычного читателя эти две темы чрезвычайно актуальны. В первом случае речь идет о том, каким образом рождаются интеллектуальные центры мирового значения и каковы условия их возникновения. Вторая тема еще более значительна. Германия, пережившая величайший в истории крах государства, экономики и всех прочих общественных институтов в исторически кратчайшее время смогла возродиться и отстроиться на пепелище. Как это удалось? В получении ответа на этот вопрос поможет данная книга. Как бы то ни было, эти две темы еще долго будут оставаться в центре внимания историков.

Предлагаемая вашему вниманию книга будет полезна всем, кто интересуется историей современного мира, его политических и экономических идей и институтов.

Валентин ЗАВАДНИКОВ

Председатель Редакционного совета

Ноябрь 2008 г.

Введение

«Может ли капитализм выжить?» – задал вопрос в 1942 г. Йозеф Шумпетер. И ответил: «Нет, не думаю»[1]. Но капитализм выжил: спустя полвека мы присутствуем при саморазрушении социализма, при одновременном крушении идеала централизованного планирования и экономической системы Восточной и Центральной Европы. Если из событий 1989 г. и можно извлечь урок, то лишь один: возрождение либерализма в этой части мира представляет собой главным образом, если не целиком, возрождение капитализма, т. е. признание того, что только рыночный порядок может обеспечить уровень благосостояния, требуемый современной цивилизацией. Это хоть и не полностью понято, но широко признано. Роберт Хейлбронер, безусловно, не являющийся другом капитализма, пишет, что новейшая история «заставляет нас переосмыслить значение социализма. В качестве полурелигиозного видения преобразованного человечества в XX в. он получил сокрушительные удары. В качестве проекта разумного планируемого общества он сокрушен полностью»[2].

Для Ф. А. Хайека это не стало особым сюрпризом. Будучи экономистом австрийской школы, Хайек всегда понимал рынок не совсем так, как его современники, в том числе иначе, чем многие защитники капитализма. На протяжении большей части нынешнего века «экономической проблемой» считалась задача распределения ресурсов, т. е. такого распределения производственных факторов, которое позволило бы удовлетворять конкурирующий и потенциально неограниченный спрос, – в принципе посторонний наблюдатель (либо центральный плановый орган) вполне способен вычислить решение этой задачи. Напротив, с точки зрения Хайека и австрийской школы в целом, экономическая теория изучает процесс координации, или согласования, планов, поскольку «крайне сложный порядок» человеческого сотрудничества возникает из планов и решений изолированных индивидуумов, которые действуют в мире неявного и рассеянного знания. В задачи экономической науки входит объяснение закономерностей явлений, подобных ценам и производству, деньгам, процентным ставкам, колебаниям деловой активности и даже праву и языку, когда эти явления не являются частью чьего-то сознательного замысла. Только изучая социальный порядок с этой точки зрения мы можем узнать, почему рынки работают и почему усилия по созданию общества без рынка обречены на провал.

Хайек принадлежит к четвертому поколению австрийской экономической школы, к поколению диаспоры, которое разлетелось из Вены в Лондон и Чикаго, в Принстон и Кембридж, так что прилагательное «австрийская» имеет сейчас чисто историческое значение. Во время странствий по Англии и Соединенным Штатам Хайек сохранил большую часть наследства школы, основанной Карлом Менгером. С самого начала австрийская школа была известна весьма своеобразным пониманием экономического порядка, и определенная часть этого понимания (до известной степени) была включена в главное течение экономической мысли, а другие были отброшены и забыты. К первому можно отнести некогда революционную теорию ценности и обмена, выдвинутую Менгером в «Основаниях политической экономии», публикация которых в 1871 г. положила начало возникновению школы; к последним относится отрицание возможности экономического расчета при социализме, сформулированное старшим коллегой и наставником Хайека Людвигом фон Мизесом, теория, ставшая основой современного австрийского толкования рынка как процесса обучения и открытия, а не как равновесного состояния дел. Общепринятая неоклассическая экономическая теория считала, что Мизес давным-давно был опровергнут моделями «рыночного социализма» Ланге и Тэйлора, а потому и не могла ничего сказать о жизнеспособности централизованного планирования. Австрийская школа находилась в другом положении. Представления Хайека о том, чем является рынок и как работает рыночный процесс, привели его к выводу, что социализм представляет собой грубую ошибку – если хотите, «пагубную самонадеянность». Именно на основе такого понимания он и строил свою защиту либерального порядка.

В таком духе и составлен настоящий том. В предлагаемых эссе Хайек пишет об австрийской экономической школе, где началась его интеллектуальная одиссея, и о судьбах либерализма, о социальной философии рыночного порядка, с которой были тесно связаны его собственные работы. Первая часть содержит эссе и лекции о главных фигурах австрийской школы: о Карле Менгере, об учителях Хайека Фридрихе фон Визере и Людвиге фон Мизесе, о Йозефе Шумпетере (одна из ведущих фигур в экономической мысли XX в.; получив образование в австрийской традиции, он не принадлежал к австрийской школе per se); о менее известных экономистах Эвальде Шамсе и Рихарде фон Штригле; о двух фигурах Венской интеллектуальной сцены, философах Эрнсте Махе и Людвиге Витгенштейне, двоюродном кузене Хайека. Во второй части собраны работы о новом открытии свободы в послевоенной Европе, с особенным выделением Германии и международного общества Мон-Пелерен, влиятельной либеральной организации, созданной Хайеком в 1947 г. В обеих частях затронута тема, пронизывающая все работы Хайека по социальному порядку: роль идей – и особенно экономической теории – в сохранении либерального общества.

В оставшейся части этого введения я очерчу карьеру Хайека и попытаюсь понять место его идей в исторической и теоретической перспективе. Прежде чем продолжить, нужно сделать одно терминологическое замечание. Хайек использует слово «либерализм» в его классическом, европейском значении, для обозначения социального порядка, основанного на свободных рынках, на правительстве, ограниченном властью законов, и на приоритете личной свободы. Как он объясняет в предисловии к первому (1956) массовому изданию его классической работы «Дорога к рабству»: «Я использую термин «либеральный» в его исходном значении, как он использовался в XIX в. и до сих пор используется в Британии. В современном американском употреблении он обозначает нечто совершенно противоположное. В результате маскировки левацких движений в этой стране, которой помогла тупость многих из тех, кто действительно верил в свободу, слово «либеральный» стало означать защиту почти всех видов государственного регулирования. Я до сих пор недоумеваю, почему в Соединенных Штатах истинные сторонники свободы не только позволили левым присвоить этот почти незаменимый термин, но даже сами им в этом помогли, начав использовать его как позорное клеймо»[3].

Мы подчинимся этой критике и будем использовать «либеральный» вместе с менее элегантными «классический либерализм» или «либертарианство», вошедшими в употребление в США.

Хайек поступил в Венский университет в возрасте 19 лет, сразу после окончания Первой мировой войны, когда этот университет был одним из трех лучших мест мира для изучения экономической теории (два других были Стокгольм и английский Кембридж). Хотя он записался на изучение права, его в первую очередь интересовали экономическая теория и психология; последняя из за влияния махистской теории восприятия на Визера и его коллегу Отмара Шпана, а первая – в силу реформистского идеала фабианского социализма, столь типичного для поколения Хайека. Подобно многим другим экономистам – и тогда и потом, – Хайек выбрал этот предмет не ради него самого, но из желания улучшить мир, а в послевоенной Вене нищета ежедневно напоминала о необходимости этого. Подходящим решением казался социализм; но в 1922 г. Мизес, который не был штатным преподавателем университета, но при этом являлся центральной фигурой в сообществе экономистов-теоретиков, опубликовал свою работу «Die Gemeinwirtschaft», позднее переведенную как «Социализм». «Для нас, молодых людей, прочитавших эту книгу сразу после ее выхода в свет, – вспоминает Хайек, – мир изменился навсегда» (см. ниже, с. 163). Трактат «Социализм», углубивший идеи пионерной статьи, опубликованной двумя годами раньше, доказывал, что экономический расчет возможен только при существовании рынка средств производства; без такого рынка нет возможности установить ценность этих средств, а значит, нельзя определить подходящий способ их использования в производстве. Хайек усвоил представления о превосходстве рыночного порядка от Мизеса, который непродолжительное время был его начальником во временном правительственном учреждении, на заседаниях его частного семинара, постоянным участником которого стал Хайек.

В своей предыдущей работе по теории денег и банковского дела Мизес успешно применил австрийский принцип предельной полезности к анализу ценности денег и, используя английскую денежную школу и идеи шведского экономиста Кнута Викселля, в общих чертах разработал теорию колебаний промышленной активности. Используя эти результаты как отправную точку для собственных исследований промышленной активности, Хайек объяснил деловой цикл в терминах кредитной экспансии банков. Благодаря работе в этой области он получил приглашение читать лекции в Лондонской школе экономики и политических наук, а затем и приглашение занять должность профессора экономической теории и статистики им. Тука, принятое им в 1931 г. Здесь он попал в весьма вдохновляющую и увлеченную работой группу, к которой принадлежали Лайонел Роббинс (позднее лорд Роббинс), Арнольд Плант, Т. Е. Грегори, Денис Робертсон, Джон Хикс и молодой Абба Лернер. Хайек принес с собой незнакомые (для них) взгляды[4], и постепенно австрийская теория делового цикла стала известна и была принята.

Но в следующие несколько лет удача отвернулась от австрийской школы. Во-первых, австрийская теория капитала, составная часть теории делового цикла, попала под атаку родившегося в Италии кембриджского экономиста Пьера Сраффы и американца Фрэнка Найта, а саму теорию цикла забыли в угаре энтузиазма, возникшего по поводу «Общей теории занятости, процента и денег» Джона Мейнарда Кейнса. Во-вторых, начиная с переезда в Лондон самого Хайека и до начала 1940-х годов австрийские экономисты один за другим покинули Вену, сначала по личным, а затем по политическим причинам, так что школа как таковая прекратила существование. В 1934 г. Мизес уехал из Вены сначала в Женеву, а затем в Нью-Йорк, где продолжал работать в изоляции; Хайек оставался в Лондонской школе экономики до 1950 г., а затем перебрался в Комитет по социальной мысли в Чикагском университете. Другие австрийские экономисты поколения Хайека достигли признания в Соединенных Штатах – Готфрид Хаберлер в Гарварде, Фриц Махлуп и Оскар Моргенштерн в Принстоне, Пауль Розенштейн-Родан в Массачусетском технологическом институте, – но в их работах, казалось, не осталось и следов менгеровской традиции.

В Чикаго Хайек опять попал в ослепительную группу: экономический факультет, где тон задавали Найт, Джейкоб Вайнер, Милтон Фридмен, а позднее и Джордж Стиглер, был бы лучшим где угодно; Аарон Директор в школе права вскоре основал первую программу по экономической теории и праву; деятельное участие в преподавании принимали такие всемирно известные ученые, как Ханна Арендт и Бруно Беттельхейм. Но экономическая теория, в особенности стиль рассуждений, быстро изменялась: в 1949 г. появились «Основы экономического анализа» Пола Самуэльсона, утвердившие физику в качестве методологического образца для экономической теории; в 1953 г. эссе Фридмена о «позитивной экономической теории» установило новый стандарт для экономических методов. Ко всему прочему Хайек перестал работать в области экономической теории, сконцентрировавшись на психологии, философии и политической теории, и австрийская экономическая теория вошла в период продолжительного упадка. В этот период два молодых человека, работавших вместе с Мизесом в Нью-Йоркском университете, опубликовали важные работы в австрийской традиции: Мюррей Ротбард опубликовал в 1962 г. «Человек, экономика и государство» («Man, Economy and State»), а Израэл Кирцнер в 1973 г. – «Конкуренцию и предпринимательство» («Competition and Entrepreneurship»). Но большей частью австрийская традиция пребывала в забвении.

В 1974 г. случилось нечто поразительное: Хайек получил Нобелевскую премию по экономике. Благодаря престижу этой премии интерес к австрийской школе возродился; по случайному совпадению в том же году ряд изолированных ученых, продолжавших работать в традициях австрийской школы, собрались на достопамятную конференцию в Саут-Роялтоне, штат Вермонт[5]. Отсюда началось «австрийское возрождение» со всевозрастающим потоком книг, журналов и даже университетских программ, специализирующихся на традиции Менгера. Остальные экономисты также начали постепенно обращать внимание на австрийскую экономическую школу. Современная австрийская школа начинает оказывать влияние в таких областях, как теория банковского дела, реклама и ее взаимосвязь со структурой рынка, новое истолкование дебатов об экономическом расчете при социализме[6]; более того, появившаяся примерно в последние 15 лет литература по экономической теории систем, работающих в условиях неполноты информации, и о теории стимулов может рассматриваться как результат работ Хайека о рассеянном знании и ценах как информационных сигналах – хотя об этом долге признательности часто забывают[7].

Для интереса современных экономистов к Хайеку есть и другая причина. Сегодня анализ рынка как механизма, порождающего благосостояние, идет в форме дискуссии между двумя сторонами: защитниками свободных рынков являются экономисты «неоклассической» школы, исходящие из предположений о сверхрациональном поведении участников рынка, вооруженных «рациональными ожиданиями», и о мгновенной расчистке рынков, и скептиками, относящимися к той или иной разновидности «кейнсианства», которые рассматривают ожидания как более проблематичные и считают, что ценовое приспособление происходит медленно. В полную противоположность этому Хайек основывает защиту рынков не на рациональности людей, а на их неведении! «Все аргументы в пользу свободы, или большая часть таких аргументов, покоятся на факте нашего неведения, а не на факте нашего знания»[8]. В понимании Хайека рыночные агенты следуют установленным правилам, отвечают на ценовые сигналы в рамках системы, возникшей в результате эволюции, – в рамках стихийно возникшего, а не сознательно выбранного порядка; при этом их действия приносят системе в целом непредусмотренные выгоды, которые невозможно было разумно предвидеть. С точки зрения современного экономиста, для которого эволюция и стихийность почти совсем не важны, это звучит странно[9].

Подход Хайека отличается от принятого у неоклассических экономистов и в другом отношении: он шире, он интегрирует экономическую теорию в широкую социальную философию, в нем намечены политические, правовые и моральные аспекты социального порядка. Неоклассики, напротив, чистые теоретики и не приобрели широкой поддержки. Леонард Реппинг, один из первых теоретиков «рациональных ожиданий», отмечает, что «многих молодых идеалистов привлекают концепции свободы и справедливости, а не эффективности и изобилия. Помимо своего вклада в экономическую теорию, Фридмен и Хайек создали мощную систему защиты капитализма как системы, способствующей либеральной демократии и личной свободе. Это привлекло к их идеям многих людей, далеких от экономической теории. У неоклассиков нет такой повестки дня»[10]. И в самом деле, последователи австрийской традиции нередко обладают широкими интересами, и междисциплинарный характер этой традиции делает ее привлекательной.

Ясно, что возрождение австрийской традиции обязано Хайеку не меньше, чем кому бы то ни было другому. Но являются ли его работы действительно «австрийской экономической теорией» – частью отдельной, узнаваемой традиции – или их следует рассматривать как оригинальный, глубоко личный вклад?[11] Некоторые наблюдатели обвиняют Хайека в том, что его поздние работы, особенно когда он начал отходить от чисто технических аспектов экономической теории, демонстрируют большее влияние его друга сэра Карла Поппера, чем Менгера или Мизеса; один критик даже говорит о «Хайеке I» и «Хайеке II», а другой пишет о «трансформации Хайека»[12].

Хотя до известной степени это вопрос о ярлыках, здесь есть и некоторые существенные моменты. Один таков: полезно ли вообще различать школы? Сам Хайек двойственен в этом вопросе. В первой главе настоящего тома, написанной в 1968 г. для «Международной энциклопедии социальных наук», он следующим образом характеризует собственное поколение австрийской школы: «По стилю мышления и по направленности интересов четвертое поколение все еще отчетливо проявляет свою принадлежность к венской традиции, но этих людей уже нельзя рассматривать как отдельную школу в смысле принадлежности к определенной доктрине. Величайшим успехом школы является ситуация, когда она перестает существовать, потому что ее основные идеалы становятся частью общего доминирующего учения. На долю венской школы выпал именно такой успех» (с. 68)[13].

Но похоже, что к середине 80-х годов он изменил мнение, и в своих текстах вполне определенно утверждал существование австрийской школы, работал, главным образом, в оппозиции к кейнсианской макроэкономике, которая сохраняется поныне[14]. Современные члены австрийской школы также не едины в этом вопросе: некоторые отчетливо сознают свою принадлежность к традиции, которую воспринимают как символ чести, а другие избегают каких-либо классификаций, придерживаясь фразы, что «нет никакой австрийской экономической теории», есть только плохая и хорошая теория. Трудно сказать, в какой степени это вопрос глубоких убеждений, а в какой просто способ убедить остальных, что нужно относиться серьезно к австрийской традиции.

Характер отношений между Хайеком и Мизесом представляет особый интерес. Бесспорно, ни один экономист не оказал большего влияния на мышление Хайека, чем Мизес, – даже Визер, у которого Хайек обучался в университете, но который умер в 1927 г., когда Хайек был еще очень молод; и собственные слова Хайека делают это вполне ясным (глава 4). К тому же Мизес явно выделял Хайека как самого яркого в своем поколении: Маргит фон Мизес вспоминает о семинаре ее мужа в Нью-Йорке, что «Лу встречал каждого нового студента с надеждой, что из него получится второй Хайек»[15]. Однако, как напоминает Хайек, он с самого начала не был вполне последователем: «Хотя я получил [от Мизеса] решающий импульс в критический момент моего интеллектуального развития, а также пользовался постоянной поддержкой в течение десятилетия, возможно, я сумел так много получить от него как раз потому, что не был его студентом в университете, не был тем невинным юношей, который принимал бы его слова как откровение, но пришел к нему уже подготовленным экономистом, получившим подготовку в параллельной ветви австрийской экономической теории (в школе Визера), откуда я под его влиянием постепенно, но не до конца, ушел»[16].

Есть две часто обсуждаемые области разногласий между Хайеком и Мизесом: дискуссия об экономическом расчете при социализме и «априорная» методология Мизеса. Вопрос о социализме заключается в следующем: действительно ли социалистическое хозяйство «невозможно», как заявил Мизес в 1920 г., или оно просто менее эффективно и трудно реализуемо. Хайек теперь утверждает, что «вопреки распространенному неверному представлению, главный тезис книги не в том, что социализм невозможен, а в том, что он не может обеспечить рациональное использование ресурсов» (с. 156 наст. изд.). Такое истолкование само по себе спорно. Хайек здесь выступает против стандартного взгляда на экономический расчет, как, например, у Шумпетера в книге «Капитализм, социализм и демократия» или у А. Бергсона в «Социалистической экономической теории»[17]. Согласно этому взгляду, исходное утверждение Мизеса о невозможности экономического расчета при социализме было опровергнуто Оскаром Ланге, Аббой Лернером и Фредом Тейлором, а позднейшая модификация этого утверждения Хайеком и Роббинсом сводится к тому, что социалистическое хозяйство возможно в теории, но трудно реализуемо, потому что знание децентрализовано, а стимулы слабы. Ответ Хайека в процитированном выше тексте, что действительную позицию Мизеса поняли неверно, получил поддержку у ревизионистского историка дискуссии о возможности экономического расчета при социализме Дона Лавоя, который утверждает, что «центральные аргументы, усовершенствованные Хайеком и Роббинсом, представляют собой не отход от позиций Мизеса, но, скорее, ее прояснение, ориентированное на позднейшие версии централизованного планирования… Хотя комментарии Хайека и Роббинса о трудностях расчета [в позднейших версиях] вызвали неверное понимание их аргументов, в главном они остались вполне в рамках первоначальной логики Мизеса»[18]. Израэл Кирцнер сходным образом утверждает, что позиции Мизеса и Хайека следует рассматривать совместно, как раннюю попытку разработать в рамках австрийской традиции подход к рыночному процессу как к «предпринимательству и открытию»[19].

Во-вторых, существует утверждение Мизеса, что экономической теории (в отличие от истории) присущ чисто дедуктивный характер, что она является исключительно априорной наукой, не требующей эмпирического подтверждения своим выводам. Ясно, что Хайеку было нелегко принять эту позицию, и временами он пытался доказать, что позиция Мизеса на деле более умеренна, а порой он просто дистанцировался от своего наставника. Во вторичной литературе можно встретить обсуждение вопроса, представляла собой или нет опубликованная в 1937 г. плодотворная статья Хайека «Экономическая теория и знание» решительный отход от Мизеса в пользу «фальсификационизма» Поппера, в соответствии с которым эмпирические свидетельства могут быть использованы для того, чтобы фальсифицировать теорию (но не для того, чтобы с помощью индукции верифицировать ее)[20]. Эта статья утверждает, что в то время как экономический анализ индивидуального действия может быть строго априорным, изучение межличностного обмена требует эмпирических предположений о процессе обучения и о передаче знания. Сам Хайек сообщает, что начиная с 1937 г. «автор настоящей статьи… в то время в целом не понимая, что он просто развивает забытую часть традиции Менгера, что хотя чистая логика выбора, с помощью которой австрийская традиция интерпретирует индивидуальные действия, и в самом деле является чисто дедуктивной, но, как только объяснение переходит к межличностной активности на рынке, решающими оказываются процессы передачи информации между индивидами, т. е. чисто эмпирические явления (Мизес так и не ответил на эту критику, но точно также он не изменил свою вполне законченную и развитую систему)» (с. 72 наст. изд.) Также верно и то, что Хайек впервые познакомился с работами Поппера в начале 30-х годов, и что уже в 1941 г. демонстрировал отход от позиции Мизеса[21]. Влияние Поппера начинает сказываться, как только интересы Хайека сдвигаются от теории ценности к теории знания; есть предположения, что Хайекова критика централизованного планирования частично связана с попперовской идеей непредсказуемых последствий теории – попытка планирования оканчивается неудачей, потому что мы не можем заранее знать все последствия знания, которым мы уже располагаем[22].

Следует также отметить, что позднейшее акцентирование Хайеком эволюции и стихийного порядка не разделялось Мизесом, но элементы продвижения в этом направлении встречались у Менгера. Ключом к этому различию может быть утверждение Хайека, что «Мизес был в гораздо большей степени наследником рационалистической традиции Просвещения и континентального либерализма, чем английского… в отличие от меня»[23]. У Хайека часты ссылки на два типа либерализма: континентальный либерализм, или утилитаристская традиция, которая подчеркивает рациональность и способность человека изменять свое окружение, и английская традиция прецедентного права, которая акцентирует стихийные силы эволюции и ограниченность разума. Как писал Хайек в 1978 г., спустя пять лет после смерти Мизеса: «Я, в частности, не согласен с утверждением Мизеса, которое изложено в главе 33 (параграф 2). У меня всегда возникали проблемы с этим основным философским утверждением, но только сейчас я в состоянии сформулировать природу этих проблем. Мизес утверждает в этом отрывке, что либерализм „рассматривает все виды общественного сотрудничества как эманацию разумно понимаемой пользы, когда всякая власть базируется на общественном мнении, а потому невозможны действия, способные помешать свободному принятию решений мыслящим человеком**[24]. Сегодня я полагаю, что неверна только первая часть этого утверждения. Крайний рационализм этого утверждения, которого Мизес как истинное дитя своего времени не мог избежать и с которым он, возможно, так и не расстался, теперь мне представляется совершенным заблуждением. Бесспорно, что рыночная экономика стала преобладающей формой не в силу разумного понимания ее выгод. Мне представляется, что основное в учении Мизеса – это демонстрация того, что мы приняли свободу не потому, что поняли, какие выгоды она могла бы принести; что мы не изобрели и, конечно же, не были достаточно умны, чтобы изобрести тот строй жизни, который начали слегка понимать только спустя долгое время после того, как увидели его действие. Человек сделал выбор в пользу него только в том смысле, что он научился отдавать предпочтение чему-то из уже существовавшего, а по мере того, как росло понимание, он смог и усовершенствовать условия своей деятельности» (с. 174).

Хайек опасается, что «крайний рационализм» континентального подхода ведет к тому, что он называет «ошибкой конструктивизма», – к представлению, что никакой социальный институт не может быть благотворен, если он не является результатом сознательного проекта. Ему представляется, что именно это составляет основу социалистического понимания: поскольку рынки никем не созданы, сознательно созданная искусственная система, навязанная, как водится, сверху, сможет функционировать лучше, чем естественная и децентрализованная[25].

В результате современная австрийская школа вполне могла расколоться на противостоящие лагеря: «твердых мизесовцев», являющихся «социальными рационалистами» и «крайними априористами», и «хайековцев», которые подчеркивают стихийность социального порядка и ограничения рациональности. (Существует также и третья группа – «радикальных субъективистов», которые следуют за Дж. Л. С. Шэклом и Людвигом Лахманном, отрицая возможность какого бы то пи было экономического порядка). Различия между этими группами сохраняются, а природа взаимоотношений между Мизесом и Хайеком так до конца и не понята. Остается добавить, что будущее покажет, какое влияние все это окажет на жизнеспособность школы.

1871 год, когда Менгер опубликовал свои «Основания» и на свет появилась австрийская школа, примечателен и другим: в том самом году Бисмарк создал Германский рейх. Хайека глубоко интересовала судьба Германии после Второй мировой войны; он был убежден, что перспективы возрождения либерализма в международном масштабе решающим образом зависят от восстановления интеллектуальной жизни в Германии. Эссе, расположенные в части II, посвящены как раз этим вопросам.

Хайек был убежден в необходимости международной научной организации либералов, и ради этого в 1947 г. он организовал конференцию, которая заложила основы общества Мон-Пелерен. Частично его озабоченность объясняется той ролью, которую играли экономисты во время войны. Впервые в истории большое число профессиональных экономистов вошло в состав правительственных органов планирования: регулировать цены, как это делало в США Управление по ценам, возглавлявшееся Леоном Хендерсоном, а потом – Джоном Кеннетом Гэлбрейтом; либо изучать военное снабжение (позднее это стало известно как «исследование операций»), чем занималась группа статистических исследований Колумбийского университета; либо оказывать всевозможные консультационные услуги. Все это было совершенно беспрецедентно и очень встревожило либералов. (Хайек хотя и получил британское гражданство, но как австриец по рождению не был допущен к соответствующим работам.)

Интеллектуальный климат этого периода легко представить по реакции экономистов на решение министра Людвига Эрхарда освободить цены и заработную плату в только что созданной Западной Германии. Гэлбрейт в 1948 г. уверял коллег, что «нет ни малейшей возможности обеспечить восстановление Германии с помощью полной отмены [контроля и регулирования]». Уолтер Геллер, позднее ставший председателем Совета экономических экспертов при Джоне Кеннеди, двумя годами позже добавил, что «позитивное использование [поддерживаемых мною] мер фискальной и денежной политики не гармонирует, строго говоря, с ортодоксальной политикой свободных рынков, которую выбрала нынешняя администрация Федеративной Республики Германия»[26]. Хайек приводит воспоминания самого Эрхарда: «Он сам с ликованием рассказывал мне, как в воскресенье перед публикацией знаменитого декрета об освобождении цен и введении новой немецкой марки командующий американскими войсками в Германии генерал Клэй позвонил ему и сказал: «Профессор Эрхард, мои советники утверждают, что вы совершаете грандиозную ошибку», – на что Эрхард, по его собственным словам, ответил: «Мои советники говорят то же самое»» (с. 230)[27].

Для противодействия всему этому Хайек собрал на первую встречу на Мон-Пелерен замечательную группу либералов, большей частью людей, работавших в изоляции. Группа включала международно известных ученых в области экономической теории, политологии, философии (четверо из экономистов, участвовавших в этой первой встрече, позднее были удостоены Нобелевской премии); двое из участников – Вальтер Ойкен и Вильгельм Рёпке – были одними из главных архитекторов послевоенного немецкого экономического чуда. Задачей Хайека было создать условия для процветания либеральных тенденций в науке в надежде на то, что это привлечет общественное мнение. «Ведь настоящую проблему представляет распространенная иллюзия, будто свобода может быть предоставлена сверху, тогда как сверху можно лишь создать условия, которые позволили бы людям творить собственную судьбу» (с. 226).

Влияние Хайека оказалось глубоким и длительным: созданное им общество по-прежнему существует, а кроме этого были основаны и другие организации со схожими целями, особенно после начала возрождения австрийской школы. К этим организациям принадлежат Институт экономических дел в Лондоне; Институт гуманитарных исследований в Университете Джорджа Мейсона (Фэрфакс, штат Виргиния); Институт Катона в Вашингтоне, округ Колумбия; Институт Людвига фон Мизеса в Оберне, штат Алабама. Все эти группы внесли решающий вклад в возрождение либеральной мысли в США и в Европе.

Нам не нужно другого доказательства либерального возрождения, чем включение бывшей Восточной Германии в 1989 г. в состав Западной Германии; для Восточной Германии это было «новым открытием свободы», то, возникновению чего за 40 лет до этого в Западной Германии помог Хайек. И хотя было бы дерзостью называть Хайека пророком, главы 8, 10 и 11 содержат немало высказываний о природе немцев и германского народа, которые верны и поныне.

Как-то Хайек одобрительно процитировал знаменитый пассаж из «Общей теории» Кейнса о влиянии абстрактных идей на реальный ход дел. «И верные и ошибочные идеи экономистов и политических философов гораздо могущественнее, чем принято думать. Наделе мир подчиняется почти исключительно им»[28]. Собранные в настоящем издании тексты Хайека немало делают для подтверждения этой истины.

Питер Д. Клейн

Часть I Австрийская экономическая школа

Пролог Состояние экономической теории в 1920-е годы: взгляд из Вены[29]

Хотя мне кажется, что организаторы этой лекции желали, чтобы я пустился в воспоминания, до сих пор я сознательно выбирал темы, которые были тому помехой. Заводить такую привычку опасно, и непонятно, на чем остановиться, когда обнаруживаешь, что большей части аудитории воспоминания лектора неизвестны и неинтересны. Сам я в прошлом был не самым терпеливым слушателем подобных мемуаров и сейчас даже сожалею, что в свое первое посещение этой страны, 40 лет назад, мне не хватило ума выслушать и расспросить старого биржевого брокера, который, обнаружив мой интерес к экономическим кризисам, все говорил и говорил о кризисе 1873 г. – а я счел его занудой. Не знаю, с чего бы мне ждать, что вы будете терпеливей меня в свое время, тем более что мне по собственному опыту известно: стоит лишь дать себе волю, и вырываются всевозможные мемуары, которые проливают свет скорее на тщеславие рассказчика, чем на предметы более широкого интереса.

С другой стороны, как исследователь истории экономической мысли я зачастую тратил немало сил в тщетных попытках воссоздать интеллектуальную атмосферу прежних дискуссий, желая, чтобы участники этих споров оставляли хоть какие-нибудь сведения о своих отношениях с современниками, и, в частности, чтобы они делали это в том возрасте, когда их свидетельства еще достоверны. Теперь, стоя перед вами с намерением исполнить именно эту задачу, я хорошо понимаю, почему люди большей частью ее избегают; боюсь, что в такой попытке человек становится несколько эгоцентричным, и, если вам покажется, что я чрезмерно много говорю о собственном опыте, прошу вас помнить: в том, что я говорю обо всем этом, и состоит единственное (хоть, может, и недостаточное) оправдание моих речей. Не сомневаюсь, что, если мне когда-либо случится готовить эти лекции для публикации, все эти беседы придется сильно сократить. Но, в конце концов, это устное вступление – во многом всего лишь попытка поговорить со старыми друзьями, так что я дам себе волю.

Венский университет, когда я совсем молодым поступил туда в конце 1918 г., прямо с войны, и особенно экономическое отделение факультета права, был на редкость кипучим местом. Пусть материальные условия жизни были чрезвычайно трудны, а политическая ситуация весьма неопределенна, – поначалу все это мало влияло на интеллектуальный уровень, сохранившийся с довоенного времени. Здесь я не стану рассматривать вопрос о том, почему Венский университет, который до 1860-х годов был ничем не примечательным заведением, затем на 60–70 лет стал одним из наиболее интеллектуально продуктивных в мире, дав жизнь множеству всемирно известных научных школ в области философии и психологии, права и экономической теории, антропологии и лингвистики (если считать только школы, родственные нашей сегодняшней теме). Мне и самому непонятно, чем это объясняется и можно ли вообще объяснить подобные явления исчерпывающим образом. Достаточно отметить, что период интеллектуального расцвета в точности совпал с победой политического либерализма в этой части мира и ненадолго пережил господство либеральной мысли.

Возможно, сразу после окончания Первой [мировой] войны интеллектуальное брожение среди молодежи было даже сильнее довоенного, несмотря на то что некоторые крупные фигуры довоенного времени уже ушли и в рядах преподавательского состава, по крайней мере первое время, зияли заметные бреши. Отчасти это объясняется тем, что (как стало очевидно после Второй мировой войны) студенчество было более зрелым, а отчасти тем, что военные и первые послевоенные испытания породили острый интерес к социально-политическим проблемам. Хотя некоторые из тех, кто был постарше, стремились как можно быстрее завершить курс обучения, у молодежи годы, потерянные на службу в армии, породили скорее необычное стремление полностью использовать возможности, которые они так давно предвкушали.

Многие вопросы и проблемы, которые так горячо обсуждались в Вене, оказались в центре внимания западного мира чуть позже – отчасти, разумеется, из-за обстоятельств того времени, – и вышло, что в ходе моих скитаний у меня нередко возникало чувство, что «я здесь уже был»[30]. Темы наших дискуссий в значительной степени были предопределены близостью коммунистической революции – в Будапеште, до которого было рукой подать, несколько месяцев хозяйничало коммунистическое правительство, в котором важную роль играли интеллектуальные лидеры марксизма, позднее нашедшие прибежище в Вене, – а также неожиданный академический престиж марксизма, быстрое распространение того, что со временем стали называть «государством благосостояния», концепция «плановой экономики», тогда еще новая, но прежде всего опыт инфляции, какого не помнил ни один житель Европы. В то время в Вене уже набрал силу ряд чисто интеллектуальных течений, позднее покоривших западный мир. Я упомяну лишь психоанализ и зарождение традиции логического позитивизма, которая господствовала во всех философских дискуссиях.

Впрочем, мне следует сосредоточиться на развитии экономической теории. Пожалуй, наиболее удивительное обстоятельство состоит в том, что на фоне острейших практических проблем в центре интереса в Венском университете оказалась чистая экономическая теория. В этом явно сказалось влияние маржиналистской революции[31], которая произошла в общем-то незадолго до времени, о котором я сейчас веду речь. Из великих деятелей этой революции все еще работал лишь Визер[32]. И Бём-Баверк[33], и Филиппович – двое самых влиятельных университетских преподавателей предвоенного периода (первый в сфере теории, а второй в основном в сфере экономической политики) – безвременно скончались во время войны. Карл Менгер[34] еще был жив, но он был глубоким стариком и вышел в отставку пятнадцатью годами ранее и на публике появлялся лишь изредка. Для нас, молодых, он был скорее мифом, чем реальностью, тем более что и книга его[35], исчезнувшая даже из библиотек, стала огромной, почти недоступной редкостью. Среди тех, с кем мы сталкивались, немногие имели прямой доступ к нему. Старшекурсники были переполнены живыми воспоминаниями о семинарах Бём-Баверка, которые в предвоенные годы, несомненно, собирали всех, интересовавшихся экономической теорией. Наши ровесницы, напротив, были полны впечатлений о Максе Вебере, который читал семестровый курс в Вене как раз перед окончанием войны, когда мы, мужчины, еще не вернулись с фронта.

Визер, последняя живая связь с великим прошлым, большинству из нас казался надменным и недосягаемым господином. В то время он только что вернулся в университет с поста министра торговли в одном из последних правительств империи. Он читал лекции, опираясь на свою изданную перед самой войной «Теорию общественного хозяйства»[36], которую, кажется, знал наизусть, – единственный систематический трактат по экономической теории, созданный австрийской школой[37]. Лекции были несколько суховатым, но внушительным и эстетически приемлемым действом, рассчитанным по большей части на будущих юристов, для которых этот обзор экономической теории стал бы единственным их прикосновением к предмету. Лишь тем, кто, собрав в кулак все свое мужество, отваживался после лекции приблизиться к величественной фигуре, удавалось обнаружить бездну дружелюбия и благожелательности, а также получить приглашение на его малый семинар или даже на домашний обед.

Вначале у нас были два других постоянных преподавателя экономической теории: марксист, занимавшийся историей экономики[38], и молодой, склонный к философствованию профессор Отмар Шпанн, который вначале вызвал у студентов прилив энтузиазма. Ему было что сказать о логике взаимосвязи между целями и средствами, но вскоре он перебрался в область философии, которая большинству из нас казалась совершенно чуждой экономической теории. Но его небольшой учебник по истории экономической мысли[39], который считали слепком менгеровских лекций, для большинства из нас был первым вводным курсом в эту область.

Хотя в области политических и экономических наук только что были учреждены ученые степени, большинство из нас все еще ориентировалось на степень в юриспруденции, для получения которой требовалось очень незначительное знакомство с экономической теорией, так что профессиональные экономические знания приходилось добывать самостоятельным чтением, а также из лекций тех, кто читал их в свободное время из любви к предмету. Важнейшим среди таких курсов был курс Людвига фон Мизеса[40], но лично я познакомился с ним относительно поздно и расскажу о нем потом.

Здесь я должен сказать несколько слов об особенностях организации университетов в Центральной Европе, особенно в Австрии. Специфику структуры австрийского университета обычно мало кто понимает, хотя она – при всех своих недостатках – сыграла важную роль в сплочении штатных университетских профессоров и любителей в лучшем смысле этого слова, что было столь характерно для атмосферы Вены. Число штатных преподавателей университета (профессоров и адъюнкт-профессоров) всегда было невелико, и эти должности получали обычно уже в сравнительно немолодом возрасте, как правило – после сорока или даже пятидесяти лет. Но, чтобы получить право на такое назначение, следовало сначала, обычно через несколько лет после защиты докторской степени, получить лицензию на преподавание в качестве приват-доцента, которому не полагалось никакого жалованья, кроме доли в той весьма незначительной плате, которую взимали со студентов за прослушивание конкретных курсов. В естественных науках, где исследования можно вести только в специальных институтах, приват-доценты обычно занимали оплачиваемые должности ассистентов, что позволяло им целиком посвятить себя научной работе. Но во всех неэкспериментальных областях, таких как математика, право и экономика, история, филология и философия, таких возможностей не было. До Первой мировой войны академическая среда пополнялась, как правило, выходцами из класса с независимым доходом, которого почти все они лишились в ходе великой инфляции, так что единственный выход состоял в том, чтобы зарабатывать на жизнь чем-то другим, а свободное время посвящать исследованиям и – немного – преподаванию. На юридических факультетах, к которым, как вы помните, относилась и экономическая наука, обычным выбором было место государственного служащего либо, что еще привлекательнее, служба в торговых или промышленных компаниях, либо юридическая практика; в области изящных искусств было распространено преподавание в средних школах – чтобы пересидеть время, пока не удастся достичь вожделенной профессорской должности, если это вообще удастся – приват-доцентов всегда было намного больше, чем профессоров. Видимо, больше половины тех, кто стремился к академической карьере, так и оставались на всю жизнь внештатными преподавателями, которые учили всему, чему им хотелось, но практически ничего за это не получали. Постороннего наблюдателя, особенно иностранца, сбивало с толку то, что спустя несколько лет приват-доцентов также стали именовать профессорами, но это никак не изменило их положения. Правда, в некоторых профессиях, таких как медицина и право, престиж титула мог иметь немалое значение, и, получив право именовать себя «профессором», врач или адвокат получали возможность резко повысить свои гонорары. Зигмунд Фрейд, например, был профессором Венского университета единственно в этом смысле. Это не значит, конечно, что некоторые из этих людей не обладали столь же большим влиянием, как штатные профессора. Еженедельные два-три часа лекций или ведение семинаров позволяли порой одаренному педагогу оказывать большее влияние, чем штатные преподаватели – хотя монополия последних на прием аттестационных экзаменов серьезно ограничивала влияние внештатников.

Во всяком случае, для юристов и экономистов эта система была благотворна не только тем, что все университетские преподаватели приобретали изрядный опыт практической работы, но и тем, что она обеспечивала тесные связи между академической средой и практической деятельностью. Очень многие из наиболее одаренных выпускников, не сумевших получить степень приват-доцента сразу, не исключали для себя возможность такой карьеры в будущем и посвящали некоторое время научным исследованиям, что служило сохранению традиции Privatgelehrte, частного ученого, которая в XIX в. играла значительную роль, в Австрии, может, и не такую огромную, как в Англии, но все же некоторым образом значимую. В нашей области интересным примером из 1880-х годов является одна из лучших австрийских работ по математической экономике, «Теория цены» Рудольфа Аушпица и Рихарда Либена[41], из которых первый был сахарным фабрикантом, а второй – банкиром. Несколько подобных фигур было и после Первой [мировой] войны, и по крайней мере один из них – финансист Карл Шлезингер, написавший интересное исследование о деньгах[42] и придумавший термин «олигополия» – постоянно принимал участие в наших дискуссиях. Несколько крупных чиновников и промышленников, ранее сделавших себе имя в экономической науке, в эти неспокойные послевоенные годы были слишком заняты и погружаться в науку могли лишь урывками.

По моим наблюдениям, эти непрофессионалы, посторонние для академических кругов, всегда составляли большинство на заседаниях небольшого неформального венского клуба «Nationalokonomische Gesellschaft»[43], который с трудом пережил войну и возродился в мирное время как главная арена дискуссий по насущным экономическим проблемам. Хотя он и был единственным местом, где пять – шесть раз в год могли встречаться и обсуждать проблемы молодые и старые, академические ученые и практики, для нас, молодых, куда важнее были другие возможности более регулярно дискутировать вне стен университета. На протяжении большей части межвоенных лет важнейшим центром был так называемый частный семинар Мизеса (Priv at seminar), хотя он, в сущности, стоял совершенно вне университетской жизни. Проводившиеся раз в две недели по вечерам в кабинете Мизеса в Торговой палате, эти встречи неизменно завершались глубокой ночью в какой-нибудь кофейне. Должно быть, эти частные семинары начались в 1922 г. и закончились, когда в 1934 г. Мизес покинул Вену – точнее сказать не могу, потому что меня не было в Вене ни при начале, ни при конце семинара[44]. Но с 1924 по 1931 г., благодаря тому, что Мизес нашел мне и Хаберлеру работу в этом же здании, и Хаберлер в должности помощника библиотекаря продолжил начатую Мизесом работу по превращению библиотеки Торговой палаты в лучшую экономическую библиотеку Вены, здание Торговой палаты и проводившиеся там семинары были по меньшей мере столь же важным центром экономических дискуссий, как и сам Венский университет.

Три-четыре обстоятельства придавали особенный интерес этим дискуссиям в кружке Мизеса. Мизес, естественно, не меньше любого другого интересовался базовыми проблемами анализа с позиций предельной полезности, вокруг чего вращались почти все дискуссии и в университете. Но такие вопросы, как согласование анализа предельной полезности с теорией вменения полезности, что, кстати говоря, было главным предметом моего интереса в начале 1920-х годов, или другие тонкие проблемы маржиналистского подхода, вроде разбираемых Розенштейном-Роданом в его статье о Grenznutzen (предельной полезности) в «Handworterbuchder Staatswissenschaften»[45], уже не привлекали столь пристального интереса в университете, как это было во времена Визера или его преемника Ганса Майера. Во-первых, Мизес уже в 1912 г. опубликовал свою «Теорию денег»[46], и я едва ли преувеличу, сказав, что в период великой инфляции он единственный в Вене, а может быть, и во всем немецкоязычном мире, действительно понимал, что происходит. В этой книге он также представил и развил некоторые идеи Викселля[47], чем заложил основу для теории кризисов и депрессий. Позднее, сразу же после окончания войны, он опубликовал малоизвестную, но чрезвычайно интересную книгу на стыке экономики, политики и социологии[48] и уже готовил к изданию выдающийся трактат «Социализм»[49], который, подняв проблему возможности рационального экономического расчета в отсутствие рынков, поставил одну из основных проблем дискуссий того времени[50]. Он был фактически единственным (по крайней мере среди людей своего поколения, поскольку в предыдущем поколении было несколько людей вроде Густава Касселя, к которым это также относится), кто демонстрировал готовность до конца защищать принципы свободного рынка. И даже в то время страстный интерес к тому, что мы теперь называем либертарианскими принципами, соединялся у него с интересом к методологическим и философским основаниям экономической теории, что стало столь характерным для его поздних работ. Именно последнее обстоятельство так привлекало к семинарам Мизеса тех, кто не только не разделял его политические позиции, но и не интересовался техническими аспектами экономической теории. Особый характер этим дискуссиям сообщало постоянное присутствие на них таких людей, как Феликс Кауфман, который был по преимуществу философом, или социолог Альфред Шюц, а также ряд других, о которых я еще буду говорить.

Прежде чем рассказывать о группе, которая участвовала во всех этих дискуссиях, скажу несколько слов об источнике того непреклонного либерализма, который делал Мизеса совершенно уникальным и даже одиноким в своем поколении – по крайней мере в немецкоязычном мире. Безусловно, Мизес не был просто реликтом прежнего времени, как это может показаться молодым, потому что между ним и последними классическими либералами пролегло целое поколение. И хорошо известно, что он, начиная исследования, был столь же привержен идее социальных реформ, как любой другой юноша его поколения. Карл Менгер, который еще преподавал, когда Мизес приступил к занятиям, был именно классическим либералом (хотя я не думаю, что Мизес посещал его лекции[51]). Но, хотя четвертая из знаменитых книг Менгера о методе[52] и содержит наметки того, что я прежде назвал теорией стихийного роста, образующей фундамент для политики свободы, он никогда не был догматическим или агрессивным либералом[53]. В следующем поколении Визер, Бём-Баверк и Филиппович, безусловно, назвали бы себя либералами, и мне случилось удостовериться, что по крайней мере у первых двух, как и у многих современных им континентальных либералов, общеполитические взгляды были в сущности теми, какие мы находим в эссе Т. Б. Маколея[54], которого оба они внимательно изучали.

Но у Визера и особенно у Филипповича этот либерализм включал немало аргументов в пользу регулирования, – по крайней мере для решения проблем рынка труда и социальной политики: Филиппович, в сущности, был скорее фабианцем, чем классическим либералом. Пожалуй, Бём-Баверк был исключением и остался до конца подлинным либералом, а его последнее эссе «Регулирование или экономические законы?»[55] можно даже рассматривать как начало возрождения либерализма. Но Мизес совершенно выломился из рядов своего поколения и сознательно держался в стороне как изолированный несгибаемый либерал, а за материалом для возводимого им здания новой либеральной доктрины ему пришлось пуститься в плавание по неведомым морям английских источников XIX в., поскольку текущая немецкая литература едва ли позволяла ознакомиться с принципами истинного либерализма. Но к тому времени, о котором идет речь, он уже нашел в Лондоне близких ему по духу Эдвина Кеннана и Теодора Грегори, и именно с начала 1920-х годов установились связи между австрийской и лондонской группами либералов.

Либерализм Мизеса не только вовлек его в непрекращающуюся полемику со сплоченной группой венских марксистов, где несколько светочей были его школьными приятелями, которая через Отто Нейрата оказывала сильное влияние на формировавшуюся тогда в «Венском кружке» группу философов-неопозитивистов; его либерализм колол глаза и обширной группе полулибералов, к которой принадлежало, вероятно, большинство тогдашних молодых интеллектуалов. А строго говоря, к этой группе принадлежали все мы, кто не был в ту пору марксистом, и только постепенно и очень медленно некоторые склонились к точке зрения Мизеса. Подозреваю, что даже в Privatseminar большинство в душе оставались полу-социалистами, а еще больше было тех, кто покидал семинар из протеста против постоянного возвращения дискуссий к принципам либерализма, хотя одним из главных источников силы этих дискуссий как раз и были систематические попытки ответить на вопрос: что же случится, если государство воздержится от вмешательства?

Прежде чем рассказывать дальше о среде, в которой формировались взгляды моего поколения, я должен сказать несколько слов о тех, кто занимал промежуточное положение между нами и поколением Мизеса и Шумпетера[56]: о тех троих, кто умер сравнительно рано и чьи работы заслуживают большей известности. Ни один из них никогда не входил в штат университетских профессоров, хотя их вклад в разработку экономической теории был значителен. Во-первых, Рихард Штригль, которого мы все рассматривали как достойного и законного претендента на должность профессора Венского университета и который, проживи он подольше, смог бы наилучшим образом продолжить традицию. Его исследование теории заработной платы[57] принадлежит к числу лучших в этой области, а кроме этого он внес существенный вклад в теорию капитала. Хотя он долго был приват-доцентом и в конце концов получил титул профессора, его постоянным местом работы была Промышленная комиссия, которая управляла работой биржи труда и другими аналогичными организациями. Был еще Эвальд Шаме[58], единственный во всей нашей группе студент Шумпетера в университете Граца и, похоже, единственный, кто был хорошо знаком с работами Вальраса и Парето. Его эссе о методах и логике экономической теории – истинные жемчужины, демонстрирующие аккуратность и точность, присущие этому страстному коллекционеру бабочек, который в числе прочего был юридическим советником в одном из отделов ведомства федерального канцлера. Третьим в этой группе был блистательный Лео Шёнфельд (позднее принявший имя Лео Илли), настолько перегруженный обязанностями бухгалтера, что мы виделись с ним редко, но при этом сумевший издать последний большой трактат на традиционно главную для австрийской школы тему – о теории субъективной ценности[59].

Разнообразие занятий людей моего поколения, прежде чем все они стали профессорами американских университетов, еще поразительней. Философ, правовед, логик и математик Феликс Кауфман возглавлял Венское отделение крупной нефтяной компании. Социолог Альфред Шюц служил секретарем ассоциации малых банков. Фриц Махлуп был производителем картона; историк Фридрих Энгель-Яноши занимался производством паркета; Д. Г. Фюрт, позднее занявший место в Совете управляющих Федеральной резервной системы, и Вальтер Фройлих, позднее осевший в университете Маркетта, были практикующими юристами. При нормальном ходе событий ни один из них не стал бы штатным преподавателем университета, и лишь немногие имели опыт преподавания в университете до того, как покинули Вену. И все же для формирования общей системы знаний участие каждого из них было не менее важным, чем роль таких относительных профессионалов, как я, которому после четырех лет государственной службы посчастливилось стать директором экономического исследовательского института[60], или Оскар Моргенштерн[61], который вскоре после этого стал моим сотрудником, а позднее преемником на посту директора, или Хаберлер, о занятии которого я уже упоминал, или Розенштейн-Родан, занимавший должность ассистента в университете, и который вместе с Моргенштерном издавал «Zeitschrift fur Nationalokonomie». Легко представить, что дискуссии даже по проблемам прикладной экономической науки в этом кружке редко ограничивались вопросами чистой экономической теории. Через Кауфмана мы познакомились с правовым позитивизмом Кельзена и его группы; столь же важен был логический позитивизм Шлика и его кружка, и именно он преподал нам основы современной философии науки и символической логики. Через Шюца мы все познакомились с феноменологией Макса Вебера и Гуссерля (которую я так никогда и не смог понять, несмотря на уникальный преподавательский дар Кауфмана, помогавшего в этом деле Шюцу).

Относительная закрытость нашей группы в немалой степени объясняется обстоятельствами послевоенной жизни, которые принуждали к замкнутости и опоре исключительно на собственные ресурсы. Но, помимо особенностей времени, которые на несколько лет затруднили даже доступ к иностранной литературе, а заграничные поездки сделали почти невозможными, действовали и другие факторы. Сегодня, видимо, трудно даже представить, сколь скудными были личные контакты или обмен мыслями между учеными разных стран всего лишь пятьдесят или сорок лет тому назад. Я убежден, что, не считая обмена случайными письмами, из крупных экономистов, живущих в разных странах, в период перед Первой мировой войной очень немногие встречались друг с другом лично. Непосредственно перед войной было несколько робких попыток преодолеть эту разобщенность. Одной из таких попыток стал первый обмен профессорами между американскими и европейскими университетами; не лишен значения тот факт, что одним из первых, если не самым первым австрийцем, который участвовал в этой программе обмена, был Шумпетер, приехавший в 1913 г. в Гарвард. Я думаю, что во многом именно благодаря этому мы в Вене в первые послевоенные годы лучше знали труды американских теоретиков Джона Бейтса Кларка[62], Томаса Никсона Карвера, Ирвинга Фишера, Франка Феттера и Герберта Джозефа Давенпорта, чем работы любых других иностранных экономистов, за исключением, может быть, шведов. Довоенный визит в Вену Викселля вспоминали как большое событие, а сразу после войны Густав Кассель был самым знаменитым экономистом, который читал лекции и публиковал статьи во всех европейских странах – столь же переоцененный тогда, сколь недооцениваемый ныне. Но для нас он представлял небольшой интерес, хотя мы и были рады тому, что его упрощенная версия теории Вальраса вызвала в Германии оживление интереса к экономической теории.

Но вернемся на миг к довоенной ситуации. Насколько исключительно редкими были случаи общения между экономистами разных стран, особенно разных континентов, видно из сохранившегося у Визера яркого воспоминания о редком событии – о встрече, которую организовал в Швейцарии незадолго перед войной Фонд Карнеги для обсуждения запланированной серии публикаций. И я не могу здесь обойти случайную встречу Альфреда Маршалла с некоторыми австрийскими коллегами, о которой рассказывает в своих воспоминаниях г-жа Маршалл[63] и о которой я расскажу здесь так, как мне об этом рассказывал Визер, – даже если некоторые, может быть, уже слышали этот мой пересказ ранее. Семьи Маршалла и Визера некоторое время, полагаю, проводили летние отпуска в одной и той же деревушке в Южном Тироле, который тогда принадлежал Австрии. Они довольно скоро выяснили, кто их случайные соседи, но оба были довольно робкими людьми и не очень разговорчивыми, а потому не предпринимали попыток познакомиться. Однажды Бём-Баверк, в компании, думается, с еще одним представителем австрийской школы, приехал навестить своего шурина Визера и, будучи страстным и блистательным собеседником (порой он даже обижался на нежелание своего шурина вступать в обсуждение экономических проблем), воспользовался возможностью представиться Маршаллу, с которым переписывался и прежде. Г-жа Маршалл устроила чай, о котором она и вспоминает и который даже запечатлен на фотографии. По-видимому, все было очень приятно и дружественно. Но на следующий год и Визеры, и Маршаллы, не сговариваясь, выбрали другое место летнего отдыха, где могли работать без помех, не встречаясь с коллегами.

Раз речь зашла о знаменитых экономистах – мастерах поговорить, вы зададитесь вопросом, отчего я еще ни слова не сказал о Шумпетере, самом блистательном собеседнике среди знакомых мне экономистов, за исключением разве что Кейнса, с которым у Шумпетера было много общего, в том числе проказливый зуд pour epater le bourgeois[64], а также определенная претензия на всезнайство и склонность сильно преувеличивать свою исключительную эрудицию[65]. Что касается Шумпетера, дело в том, что, прожив после войны несколько лет в Вене, он практически не завел контактов с другими экономистами и почти не встречался даже с теми, с кем общался на семинаре Бём-Баверка. Конечно, каждый из нас знал две его довоенные книги и эссе о деньгах[66]. Но мы почти не встречались с ним, и некоторые его высказывания о текущих делах составили ему среди экономистов репутацию enfant terrible[67]. К тому же, на его беду, в тот краткий период, когда он в самый разгар инфляции[68] занимал пост министра финансов, ему пришлось подписать декрет, в соответствии с которым долги, сделанные в хороших полноценных кронах, могли быть законно погашены равным количеством обесцененных крон – то есть «Krone ist Krone», как говорили тогда, – и вышло так, что у среднего австрийца моего поколения лицо багровеет при одном упоминании имени Шумпетера. Потом он стал президентом одного из небольших венских банков, который процветал в период инфляции, но быстро разорился после стабилизации экономики, а потом Шумпетер вернулся к профессорской жизни в Бонне, в Германии. Я должен добавить: им восхищались и при этом недолюбливали люди его поколения и старше, а все, кто знаком с подробностями его отношения к пострадавшим от банкротства вкладчикам банка, с большим уважением отзываются о его поведении в этой ситуации.

Я лишь однажды встретился с ним в это время и расскажу об этом, поскольку причиной нашей встречи была программа возобновления и быстрого расширения международных связей. Чуть больше сорока лет назад я решил, что для честолюбивого экономиста крайне важно посетить США, как-то умудрился наскрести денег на это путешествие и почти заручился обещанием работы в случае, если я попаду-таки в Америку. Затем Визер попросил Шумпетера дать мне рекомендательные письма его друзьям в США. Так я оказался в его величественном кабинете – кабинеты президентов банков чем дальше на восток, тем грандиознее, и кабинету Шумпетера следовало бы располагаться в Бухаресте, а не в Вене, – и он снабдил меня пакетом максимально любезных рекомендательных писем ко всем крупным американским экономистам, настоящими посольскими верительными грамотами такого большого формата, что мне пришлось завести особую папку, чтобы они не помялись в пути. Эти письма оказались настоящими ключами к пещере сокровищ: возможно потому, что после войны я был первым экономистом из стран Центральной Европы, посетившим США, меня явно сверх всяких моих заслуг принимали такие экономисты, как Джон Бейтс Кларк, Селигмен, Сигер, Митчелл[69] и Г. Ф. Уиллис в Нью-Йорке, Т. Карвер в Гарварде (из-за краткости визита я не сумел встретиться с Тауссигом), Ирвинг Фишер в Йельском университете и Джейкоб Холландер в университете Джона Хопкинса. Именно благодаря этим рекомендательным письмам мне позволили выступить с завершающим докладом на последнем семинаре Дж. Б. Кларка – не о теоретических проблемах, а об экономической ситуации в Центральной Европе. И, наконец, когда мои надежды на получение работы не оправдались и мои небольшие средства иссякли, мне не пришлось мыть посуду в ресторане на Шестой авеню, в который меня уже приняли на работу, зато Джереми Дженкс из университета Нью-Йорка (точнее, из института Александра Гамильтона) нашел для меня место ассистента, что позволило мне посвятить свое время более интеллектуальным занятиям. Годом позже была предоставлена первая стипендия фонда Рокфеллера – по крайней мере первая для бывших врагов по войне – ив США хлынул все возрастающий поток европейских студентов, что и сделало такие контакты обыденными.

Должен признаться, что при моей увлеченности чисто теоретическими вопросами первое впечатление об экономической науке США оказалось разочаровывающим. Я быстро обнаружил, что великие имена, бывшие для меня родными, воспринимались моими американскими сверстниками как старомодные, что работа в намеченном ими направлении была прекращена, а имя Уэсли Клэра Митчелла, которым только и клялась тогда молодежь, было единственным, которого я не знал, пока не получил рекомендательного письма к нему от Шумпетера. Главными темами дискуссий были деловой цикл и институционализм. Именно в этот год был опубликован сборник под редакцией Рексфорда Гая Тагвелла[70] «Тенденции развития экономической науки» («The Trend of Economics»), претендовавший на роль программы институциональной школы. Первое, к чему принуждали заезжего экономиста, был визит в Новую школу социальных исследований, где требовалось выслушивать, как Торстейн Веблен саркастически и почти неразборчиво бормочет что-то перед группой восторженных пожилых дам – поразительно неприятное впечатление[71]. Похоже, что наиболее полезной и основательной из тогдашних дискуссий было обсуждение политики центрального банка, которое вращалось вокруг важного отчета Совета управляющих федерального резерва за 1923 г. Лозунгом тогдашних дискуссий, в рамках которого обсуждались все эти вопросы, была «стабилизация». Для меня так и осталось загадкой, каким образом стабилизация уровня цен или любого другого поддающегося измерению параметра может устранить воздействие тех разрушающих равновесие сил, которые исходят со стороны денег. Единственная статья, которую я написал в то время, была попыткой показать, что нельзя стабилизировать покупательную способность денег одновременно и внутри страны, и за рубежом. Я так и не опубликовал эту статью, потому что прежде чем я смог изложить ее на приличном английском, чтобы было не стыдно перед редактором, Кейнс выпустил свой «Трактат о денежной реформе»[72], в котором излагалась та же точка зрения. Мне кажется, что многих экономистов того времени этот трактат поразил совершенно новым подходом, хотя может показаться удивительным, сколь поздно до общего понимания доходят такие сравнительно простые вещи.

В то время все были зачарованы попытками экономических прогнозов, в особенности работами над созданием экономического барометра Гарвардской экономической службы; как бы сомнительно все это ни выглядело в ретроспективе, но знакомство с этими работами и с совокупностью методов обработки временных рядов экономических показателей было, как ни стыдно в этом признаваться, важнейшей – для профессиональной карьеры – практической частью добычи, с которой мы, экономисты, возвращались из США. Но было и существенное преимущество в том, что нам пришлось познакомиться с современными методами экономической статистики, которые тогда были еще совершенно неизвестны в Европе.

Не приходится сомневаться, что именно этот опыт посещения Америки подтолкнул меня и многих других к исследованию проблем взаимоотношений между денежной теорией и деловым циклом. Пожалуй, самым интересным исходным пунктом анализа служили ныне забытые, но тогда усиленно обсуждавшиеся теории «недопотребления» Фостера и Кэтчингса[73]. Но я счел эти работы, равно как и критические отклики на них (которые заслужили бы приз на самую злобную критику) удовлетворительными не более, чем результаты эмпирических работ Митчелла, которые ставили больше вопросов, чем давали ответов. Все это скорее отсылало меня назад к Викселлю и Мизесу, и побудило меня к попытке развить на заложенном ими фундаменте подробный анализ последовательных стадий делового цикла, в который мы все тогда еще верили. Именно над этим я работал большую часть тех семи лет, которые провел в Вене после возвращения из Америки. Когда я счел, что решение найдено, я набрался смелости опубликовать краткий очерк под названием «Цены и производство»[74]. Но вскоре мне стало ясно, что теория капитала, на которую я опирался, представляет собой чрезмерно упрощенную конструкцию для задуманной мной грандиозной надстройки. В результате большую часть следующего десятилетия я посвятил развитию более удовлетворительной теории капитала. Боюсь, что до сих пор эта часть экономической теории представляется мне наименее разработанной. Впрочем, я уже исчерпал время, отведенное на эту лекцию.

О второй половине 1920-х годов сказать особенно нечего. Может из за того, что я был главой научно исследовательского института, занимавшегося изучением делового цикла, мне представляется, что в центре общего внимания был американский экономический бум и гадания о том, сколько же он продлится. Репарационные платежи и проблема трансфертов были еще одной популярной у теоретиков темой, но я никогда особо не интересовался теорией международной торговли, и книга Хаберлера[75] вполне достойно подытоживает тогдашние дискуссии. Скорее всего, общие усилия теоретиков были направлены к интеграции различных школ. Мы в Вене были поглощены простым усвоением потока новых идей, которые шли отовсюду, в основном из Англии (одним из самых интересных авторов был Хоутри), однако все больше и больше из США.

Примечания

1

Schumpeter J. A. Capitalism, Socialism and Democracy. New York: Harper & Brothers, 1942; 3rd edition, 1950. P. 61. [См.: Шумпетер И. Теория экономического развития. Капитализм, социализм и демократия. М.: Эксмо, 2007. С. 439.]

2

Heilbronner. Reflections After Communism / / New Yorker. 1990. September 10. P. 91 – 100, esp. p. 98. Расширенный вариант статьи: Analysis and Vision in Modern Economic Thought / / Journal of Economic Literature. Vol. 28. 1990. September. P. 1097–1114.

3

Науек F. A. The Road to Serfdom. London: Routledge & Kegan Paul; Chicago: University of Chicago Press, 1944; reprinted, 1976. P. ix.

4

Хикс писал о первой (1931) англоязычной книге Хайека, что «„Цены и производство“ были написаны на английском, но это не была английская экономическая теория» (Hicks J. The Hayelc Story / / Hicks J. Critical Essays in Monetary Theory. Oxford: Clarendon Press, 1967. P. 204).

5

Материалы конференции были опубликованы: The Foundations of Modern Austrian Economics. Ed. Edwin Dolan. Kansas City: Sheed&Ward, 1976. Двумя годами позже появился следующий том: New Directions in Austrian Economics. Ed. Louis M. Spadaro. Kansas City: Sheed Andrews & Mcmeel, 1978.

6

Например: White L. H. Free Banking in Britain: Theory, Experience, and Debate, 1800–1845. Cambridge: Cambridge University Press, 1984; Selgin G. A. The Theory of Free Banking: Money Supply Under Competitive Note Issue. Totowa, N. J.: Rowman & Littlefield, 1988; Ekelund R. B., Jr., Saurman D. S. Advertising and the Market Process. San Francisco: Pacific Institute for Public Policy Research, 1988; Lavoie D. Rivalry and Central Planning: The Socialist Calculation Debate Reconsidered. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

7

См., напр., отрывки из словаря «New Palgrave», опубликованные под названием «Allocation, Information and Markets». London: Macmillan, 1989. Примечательно, что в расширяющихся макроэкономических публикациях о «провалах координации», начало которым положили теоретики Питер Дайамонд и Мартин Вейцман отсутствуют ссылки на Хайека, хотя они в своих работах явно обсуждают проблему координации (см.: O’ Driscoll G. Economics as a Coordination Problem: The Contributions of Friedrich A. Hayek. Kansas City: Sheed Andrews & Mcmeel, 1977. Обзор этой литературы см.: Cooper R., John A. Coordinating Coordination Failures in Keynesian Models / / Quarterly Journal of Economics. Vol. 103. August 1989. P. 441–463.

8

Из замечаний Хайека на конференции, организованной Конгрессом за свободу культуры, опубликованных как Science and Freedom. London: Martin Seclcer & Warburg, 1955. P. 53.

9

Истолкование экономического поведения как «рутинного» или механического, развитое Ричардом Нельсоном и Сиднеем Уинтером в их «Эволюционной теории экономических изменений» (Evolutionary Theory of Economic Change. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1982 [рус. пер.: М.: Дело, 2002]), имеет некоторое отношение к идее Хайека о следовании правилам. Так же верно и то, что развиваемая современной теорией игр концепция равновесия частично отражает вышеупомянутую идею «координации планов» в смысле подыскания наборов взаимно согласующихся «стратегий», а также в том отношении, что теория повторяющихся игр позволяет многое понять в эволюции поведения, ориентированного на сотрудничество. Теория игр, однако, не объясняет, как осуществляется отбор правил сотрудничества; она показывает только, что стратегии, в основе которых устойчивое сотрудничество, могут быть наилучшими для всех способами поведения. См. об этом: Axelrod R. The Evolution of Cooperation. New York: Basic Books, 1984. Публикация на ту же тему с элементами австрийской традиции: Benson В. L. The Enterprise of Law: Justice Without the State. San Francisco: Pacific Institute for Public Policy Research, 1990.

10

Цит. по рецензии на книгу Hoover К. D. The New Classical Macroeconomics: A Skeptical Inquiry. New York and Oxford: Basil Black-well, 1988//Journal of Economic Literature. Vol. 28. March 1990. p. 71–73, esp. p. 73.

11

Хайек и другие рассматривали работы Визера как его личный вклад. Противоположную точку зрения см.: Ekelund R. ВJr. Wieser’s Social Economics'. A Link to Modern Austrian Theory? / / Austrian Economics Newsletter. Vol. 6. Fall 1986. P. 1–2, 4, 9—11.

12

О «Хайеке I» и «Хайеке II» см.: Hutchinson Т. W. Austrians on Philosophy and Method (since Menger) // The Politics and Philosophy of Economics: Marxians, Keynesians, and Austrians. New York and London: New York University Press, 1984. P. 203–232, esp. p. 210–219; о «трансформации» см.: Caldwell В. J. Hayelc’s Transformation // History of Political Economy. Vol. 20. No. 4. 1988. P. 513–541.

13

Существенно, что те неоклассические теоретики, которые видят смысл в австрийских работах, также склонны утверждать, что они говорят то же, что и все остальные, но другим языком (имея в виду, что австрийцы обычно избегают использовать математизированный язык). Сам Мизес в следующем примечательном высказывании однажды заявил почти то же самое: «Обычно мы говорим об австрийской и англо-американских школах (следующих Уильяму Стенли Джевонсу) и Лозаннской школе (следующей Леону Вальрасу)… [но фактически] эти три школы различаются только способом выражения одних и тех же фундаментальных идей и их разделяют в большей степени терминология и способ изложения, чем существо доктрин» (Mises L. Epistemological Problems of Economics. New York and London: New York University Press, 1981. p. 214 (впервые опубликовано в 1933 г.) [рус. пер.: Мизес А. фон. Эпистемологические проблемы экономической теории. Челябинск: Социум, 2009]). Позднее Мизес отказался от такого понимания, также как недавние исследователи «маржиналист-скойреволюцииМенгера – Джевонса – Вальраса». См. в наст. изд. главы 1 и 2.

14

См.: глава 1, приложение.

15

Mises М. My Years with Ludwig von Mises. 2nd enlarged edition. Cedar Falls, Iowa: Center for Futures Education, 1984. P. 133.

16

Из лекции в колледже Хиллсдейл (Хиллсдейл, штат Мичиган), 8 ноября 1977 г., опубликованной под названием A Coping with Ignorance / / Imprimis. Vol. 7. No. 7. July 1978. P. 1 – 6и переизданной в: Champions of Freedom. Hillsdale, Mich.: Hillsdale College Press, 1979.

17

Schumpeter. Op. cit. P. 172–186; Bergson in Howard S. Ellis, ed. A Survey of Contemporary Economics. Vol. 1. Homewood, 111.: Richard D. Irwin, 1948.

18

Lavoie. Op. cit. P. 21.

19

Kirzner I. M. The Socialist Calculation Debate: Lessons for Austrians // Review of Austrian Economics. Vol. 2. 1988. P. 1 – 18. См. также недавнюю работу Джозефа Салерно, выступающего, напротив, за противоположное понимание – что первоначально сформулированная Мизесом проблема расчета отлична от проблемы процесса открытия, акцентируемого Лавоем и Кирцнером. Salerno J. Т. Ludwig von Mises as Social Rationalist / / Ibid. Vol. 4. 1990. P. 26–54.

20

В пользу того, что 1937 г. был и на самом деле ключевым поворотным моментом, см. Хатчинсона (Op. cit. Р. 215) и Колдуэлла (Op. cit. Р. 528); обратную точку зрения см.: Gray /. Hayelc on Liberty (2nd edition, Oxford: Basil Blackwell, 1986, P. 16–21) и Garrison R. W., Kirzner I. M. Hayelc, Friedrich August von / / The New Palgrave: A Dictionary of Economics (London: Macmillan, 1987). Vol. 2. P. 609–614, esp. p. 610). Сам Хайек в недавних интервью с У. У. Бартли III подтвердил первое истолкование, заявив, что статьей 1937 г. он хотел убедить в первую очередь самого Мизеса. Если это так, попытка Хайека оказалась поразительно вкрадчивой: Мизес приветствовал эти аргументы, не отдавая отчета, что они направлены против него.

21

Брюс Колдуэлл описывает рецензию Хайека на magnum opus Мизеса, воспроизводимую в главе 4 наст, изд., как «зашифрованную», отмечая при этом вялость его похвал. «По сравнению с тем, что говорили о «Человеческой деятельности» другие, рецензия Хайека крайне хвалебна. Она выглядит вялой, когда мы вспоминаем об особых отношениях Хайека с Мизесом» (Caldwell. Op. cit. P. 529).

22

Об этом см.: Bartley W.W., III. Unfathomed Knowledge, Unmeasured Wealth. LaSalle, 111.: Open Court, 1990.

23

Coping with Ignorance. Op. cit.

24

MisesL. von. Socialism, 1981 edition. Op. cit. P. 418.

25

Интересно, что большая часть современной экономической теории благосостояния проникнута последовательным «конструктивизмом»; сначала они изобретают оптимальное «плановое» решение экономических проблем, а затем пытаются выяснить, смогут ли рынки оказаться столь же эффективными, как благонамеренный диктатор.

26

Galbraith J. К. The German Economy / / Harris S. E., ed. Foreign Economic Policy for the United States. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1948; Heller W. The Role of Fiscal-Monetary Policy in German Economic Recovery / / American Economic Review. Vol. 40. May 1950. P. 531–547. Эти и ряд сходных фактов можно найти в: Hutchinson Т. W. Walter Euclcen and the German Social Market Economy / / Hutchinson T. W. The Politics and Philosophy of Economics. Op. cit. P. 155–175.

27

Нынешний интеллектуальный климат совсем не таков. См.: Shales A. Germany needs Another Erhard / / Wall Street Journal. 1991. April 13. P. A18.

28

Keynes J. М. The General Theory of Employment, Interest and Money. London: Macmillan, 1936. P. 383. [Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег. М.: Эксмо, 2007.]

29

Этот прежде не публиковавшийся текст представляет собой одну из пяти лекций, прочитанных Хайеком в Чикагском университете в октябре 1963 г. Спонсором этого цикла лекций был фонд Чарльза Уолгрина. Следует отметить, что Хайек намеревался переработать текст этой лекции для публикации, но не смог этого сделать. Здесь она воспроизводится в первоначальном виде. – Здесь и далее примечания редактора американского издания. Примечания редактора русского издания обозначены «Прим. ред.», примечания Ф. Хайека: «Прим. Ф. X.»

30

Хайек имеет в виду свое пребывание в Лондоне в 1930—1940-х годах, где он занимал пост профессора экономической теории и статистики в Лондонской школе экономики; в Чикаго, где он с 1950 по 1962 г. был профессором общественных и гуманитарных наук в Чикагском университете, а также в западногерманском Фрайбурге, где он с 1962 г. был профессором (позднее – почетным профессором) Фрайбургского университета.

31

Имеется в виду почти одновременное «открытие» принципа предельной полезности Карлом Менгером и Уильямом Стенли Джевонсом в 1871 г. и Леоном Вальрасом в 1874 г. См. ниже главы 1 и 2.

32

Учитель Хайека Фридрих фон Визер (1851–1926). См. главу 3.

33

Ойген фон Бём-Баверк (1851–1914) – зять Визера, был министром финансов Австрии. См. главы 1 и 2.

34

О Менгере см. главу 2.

35

Menger С. Grundsatze der Volkswirtschaftslehre. Wien: W. Braumtiller, 1871. Перевод на англ. язык: Principles of Economics. Glencoe, 111.: The Free Press, 1950; reprinted New York and London: New York University Press, 1981.

36

Wieser F. Theorie der Gesellschaftlichen Wirtschaft. Tiibingen: J. С. B. Mohr, 1914; на англ. языке: Social Economics. London: Allen & Unwin, 1927; reprinted New York: Augustus M. Kelley, 1967. [Рус. пер. отдельных глав см. в кн.: Австрийская школа в политической экономии: К. Менгер, Е. Бём-Баверк, Ф. Визер. М.: Экономика, 1992. С. 427–488.]

37

Имеются в виду первое и второе поколения австрийской школы: Менгер, Бём-Баверк, Визер и их современники.

38

Это был Карл Грюнберг (1861–1940), который позднее стал первым директором марксистского института социальных исследований во Франкфурте.

39

Spann О. Die Haupttheorien der Vollcswirtschaftslehre. Leipzig: Quelle & Meyer, 1911. В 1949 г. вышло уже 25-е издание книги.

40

О Мизесе (1881–1973) см. главу 4.

41

Auspitz R., Lieben R. Untersuchungen tiber die Theorie des Preises. Leipzig: Dunclcer & Humblot, 1889.

42

Schlesinger K. Theorie der Geld– und Kreditwirtschaft. Munich: Duncker & Humblot, 1914. Частичный перевод появился под названием: Schlesinger К. Basic Principles of the Money Economy / / International Economic Papers. Vol. 9, 1959. P 20–38.

43

«Национальная экономическая ассоциация», или «Венское экономическое общество». О Gesellschaft см.: Craver, op. cit. P. 17–18

44

На самом деле Privatseminar начался в 1920 г. и закончился в 1934 г. См. свидетельство самого Мизеса: Mises L von. Notes and Recollections. South Holland, 111.: Libertarian Press, 1978. P. 97–100.

45

Rosenstein-Rodan Р. N. Grenznutzen / / Handworterbuch der Staatswissenschaften. Vol. 4. Fourth edition, Jena: Gustav Fischer, 1927.

46

Mises L. von. Theorie des Geldes und der Umlaufsmittel. Munich and Leipzig: Dunclcer & Humblot, 1912. В английском переводе: The Theory of Money and Credit. London: Jonathan Cape, 1934; reprinted. Indianopolis, Ind.: Liberty Classics, 1981. [Рус. изд.: Мизес A. фон. Теория денег и фидуциарных средств обращения. Челябинск: Социум, 2009.]

47

Имеется в виду теория «естественной» ставки процента Кнута Викселя (1851–1926).

48

Mises L. von. Nation, Staat und Wirtschaft: Beitrage zur Politik und Geschichte der Zeit. Vienna: Manz’sche Verlags– und niversitats-buchhandlung, 1919. [Рус. изд.: Мизес Л. фон. Нация, государство и экономика. Челябинск: Социум, 2009.]

49

Mises L. von. Die Gemeinwirtschaft: Untersuchungen iiber den So-zialismus. Jena: Gustav Fisher, 1922. [Рус. изд.: Мизес Л. фон. Социализм: Экономический и социологический анализ. М.: Catallaxy, 1994.]

50

Другие участники семинара Мизеса вспоминают, однако, что проблема рациональности экономического расчета при социализме обсуждалась мало, поскольку «Мизес справедливо рассудил, что здесь некого убеждать». См.: Graver. Op. cit. P. 15.

51

Мизес подтверждает, что ничего не знал о Менгере, пока не прочел в 1903 г., через три года после поступления в Венский университет, его «Grundsatze», а лично с Менгером он познакомился спустя много лет. Mises L. Notes and Recollections. P. 33.

52

Menger K. Untersuchungen iiber der Sozialwissenschaften und der Politischen Oekonomie insbesondere. Leipzig: Dunclcer & Humblot, 1883. Английский перевод: Problems of Economics and Sociology. Urbana, 111.: University of Illinois Press, 1963; а также под названием: Investigations into the Method of the Social Sciences with Special Reference to Economics. New York and London: New York University Press, 1985. [Рус. пер.: Menger К. Исследования о методах социальных наук и политической экономии в особенности / / Менгер К. Избранное. М.: ИД «Территория будущего», 2005.] На самом деле Хайек имеет в виду книгу третью. Хатчинсон отмечает, что именно ради этой части был предпринят полный перевод «Untersuchungen» на английский. См.: Hutchinson Т. W. Some Themes from Investigations into Method // J. R. Hicks and W. Weber, eds. Carl Menger and the Austrian School of Economics. Oxford: Clarendon Press, 1973. P. 15–37. Исправленное издание: Carl Menger on Philosophy and Method / / Hutchinson. The Politics and Philosophy of Economics: Marxians, Keynesians and Austrians. New York and London: New York University Press, 1981. P. 176–202.

53

О политических взглядах Менгера см.: Streissler E. Carl Menger on Economic Policy: The Lectures to Crown Prince Rudolph / / Bruce J. Caldwell, ed. Carl Menger and his Legasy in Economics, annual supplement to History of Political Economy.Vol. 22. Durham, N. C., and London: Duke University Press, 1990. P. 107–130.

54

Томас Баббингтон Маколей (1800–1859), позднее лорд Маколей – английский историк и критик. Здесь речь идет о серии его статей в «Edinburgh Review», в первую очередь, пожалуй, об опубликованном в январе 1830 г. эссе «Southey’s Colloquies on Society», которое содержит следующий часто цитируемый пассаж: «Лучшее, что могут сделать наши правители для блага страны, это заниматься своими прямыми обязанностями и предоставить капиталу самому находить наивыгоднейшее применение, товарам – достойную себе цену, предприимчивости и проницательности – собственное вознаграждение, дать лености и неразумию самим искать себе естественное наказание, а на себя взять поддержание мира, защиту собственности, облегчение доступа к правосудию, соблюдение строгой экономии во всех частях государства. Пусть правительство выполнит это, а народ, конечно же, сделает всеостальное». См.: Macaulay Т. Critical and Historical Essays. Second edition, London: Longman, Brown, Green and Longmans, 1843. Vol. 1. P. 217–269.

55

Bohm-Bawerk E. Macht oder okonomisches Gesetz? / / Zeitschrift ftir Volkswirtschaft, Sozialpolitilc and Verwaltung. Vol. 23. 1914. P. 205–271 in Bohm-Bawerk E. Gesammelte Schriften. Vol. Vienna: Holder-Pichler-Temp sky, 1924. Trans, by John Richard Mez as «Control or Economic Law?» (Shorter Classics of Bohm-Bawerlc. South Holland, 111.: Libertarian Press, 1962. P. 139–199).

56

О Шумпетере см. главу 5.

57

Strigl R. Angewandte Lohntheorie: Untersuchungen iiber die wirt-schaftlichen Grundlagen der Sozialpolitilc. Leipzig and Vienna: Franz Deuticlce, 1926. Написанную Хайеком рецензию на эту книгу см. в приложении к главе 6.

58

Об Эвальде Шамсе (1899–1945) см. главу 6.

59

Lily L. (Leo Schonfeld). Das Gesetz des Grenznutzens. Vienna: Springer, 1948.

60

Osterreichische Konjunkturforschungsinstitut, или Австрийский институт исследований делового цикла, был создан Мизесом в 1926 г. как независимый центр эмпирических исследований. По настоянию друга Мизеса Джона Ван Сикля фонд Рокфеллера в 1930 г. предоставил этому институту существенные средства, которые и помогли ему выжить. См.: Craver. Op. cit. P. 19–20.

61

Моргенштерн (1902–1977) сменил Хайека на посту директора института и оставался в Вене дольше, чем кто-либо другой из членов этой группы. После аншлюса Австрии в 1938 г. он принял место профессора в Принстоне, где и оставался до 1970 г. Его совместная работа с Дж. фон Нейманом привела к написанию «Теории игр и экономического поведения» (Neumann J. v., Mor-genstern О. Theory of Games and Economic Behavior. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1944). [рус. изд.: Нейман /.\ж. фон, Моргенштерн О. Теория игр и экономического поведения. М.: Наука, 1970.]

62

О Кларке см. приложение 1.

63

Marshall М. P. What I Remember? Cambridge: Cambridge University Press, 1947. Об этом эпизоде рассказывается на с. 48.

64

Эпатирование мещан (франц.). – Прим. ред.

65

Говорят, что Шумпетер «дал обет стать лучшим экономистом, наездником и любовником Вены, а позднее сетовал, что ему так и не удалось достичь совершенства в верховой езде». См.: Stigler G. J. Memoirs of an Unregulated Economist. New York: Basic Books, 1988. P. 100.

66

Shumpeter J. A. Das Wesen und der Hauptinhalt der theoretischen Nationalokonomie. Leipzig: Duncker & Humblot, 1908); Theorie der wirtschaftlichen Entwicklung. Leipzig: Duncker & Humblot, 1912. Перевод на английский язык. The Theory of Economic Development. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1934, reprinted New York: Oxford University Press, 1961 [Рус. изд.: Шумпетер И. Теория экономического развития / / Шумпетер И. Теория экономического развития. Капитализм, социализм и демократия. М.: Эксмо, 2007.]; Das Sozialprodukt und die Rechenphennige // Archiv ftir Sozialwissenschaft und Sozialpolitik. Vol. 44, 1917.

67

Ужасный ребенок (франц.). – Прим. ред.

68

С 15 марта по 17 октября 1919 г.

69

О Митчелле см. настоящую главу, приложение 2.

70

Tugwell R. G. Ed. The Trend of Economics. New York: Alfred Knopf, 1924. He исключено, что название статьи «The Trend of Economic Thinking», перепечатанной в третьем томе собрания сочинений Хайека, является аллюзией на антологию Тагвелла.

71

См.: Vehlen Т. The Theory of the Leisure Class. New York: Macmillan, 1899. [Веблен Т. Теория праздного класса. М.: Прогресс, 1984.]

72

Keynes J. М. A Tract on Monetary Reform. London: Macmillan, 1923. Reprinted as The Collected Works of John Maynard Keynes. London: Macmillan and St. Martin's Press, for the Royal Economic Society, 1971. Vol. 4.

73

Foster W. T., Catchings W. Profits / / Pollalc Foundation for Economic Research. Vol. 8. Boston: Houghton Mifflin, 1925. Idem. Business Without A Buyer // Pollalc Foundation for Economic Research. Vol. 10. Boston: Houghton Mifflin, 1927; second edition, 1928. Idem. The Road to Plenty / / Poliak Foundation for Economic Research. Vol. 11 Boston: Houghton Mifflin, 1928. Теории недопотребления объясняют колебания деловой активности изменениями соотношения между объемом потребительского спроса и объемом производства (идея похожа на кейнсову концепцию недостаточного совокупного спроса, хотя и не вполне совпадает с ней). Название книги Хайека (The Road to Serfdom. Chicago: University of Chicago Press, and London: Routledge & Kegan Paul, 1944 [Pyc. изд.: Хайек Ф. Дорога к рабству. М.: Новое издательство, 2005]) может быть аллюзией на название этой работы. О Фостере и Кэтчингсе Хайек писал в статье «Gibt es einen ‘Widersinn des Sparens’? Eine Kritik der Krisentheorie von W. T. Foster und W. Catchings mit einigen Remerkungen zur Lehre von der Beziehungen zwoschen Geld und Kapital» (Zeitschrift fiir Nationalolconomie. Vol. 1. 1929. P. 387–429), англ. пер.: The Paradox of Saving // Economica. Vol. 11. 1931. P. 125–169, перепечатана в кн.: HayekF. Profits, Interest and Investment. London: Routledge, 1939; reprinted, Clifton, N.J.: Augustus M. Kelley, 1969. P. 199–263.

74

Hayek F. A. Prices and Production. London: Routledge & Sons, 1931; 2nd rev. edition, London: Routledge & Kegan Paul, 1935. [Рус. изд.: Хайек Ф. Цены и производство. Челябинск: Социум, 2007.]

75

Haberler G. Der Internationale Handel: Theorie der weltwirtschaftli-chen Zusammenhange sowie Darstellung und Analyse der Aubenhan-delspolitik. Berlin: J. Springer, 1933., англ. пер.: The Theory of International Trade. London: W. Dodge, 1936; New York: Macmillan, 1937.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.