Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Мария кровавая

ModernLib.Net / История / Эриксон Кэролли / Мария кровавая - Чтение (стр. 22)
Автор: Эриксон Кэролли
Жанр: История

 

 


«Никогда еще мы не испытывали такой огромной необходимости в вашей помощи», — продолжала она и, ссылаясь на то, что недавно принятые законы сделали дозволенной лишь англиканскую церковную службу, настоятельно просила Карла сделать все возможное, чтобы она могла «продолжать жить в старой вере и в мире со своей совестью». «Я ни за что на свете не откажусь от католической религии, веры моей матушки, — клялась Мария, — даже если меня будут принуждать под угрозой насилия».

В конце мая, как раз перед летними волнениями, Карл начал давить на регента и Совет, требуя освободить Марию от обязанности подчиняться законам государственной религии. Ван дер Дельфт просил Эдуарда Сеймура выдать Марии «охранную грамоту», гарантирующую, что ее не будут принуждать отказываться от своей веры и переходить в новую. От положительного решения вопроса Сеймур уклонился, заявив, что не имеет полномочий отменять принятые парламентом законы и что даже если бы имел, то все равно не смог бы гарантировать нечто, представляющее опасность для государства.

«Разве это возможно, — сказал он, — чтобы король и его сестра, к которой в случае его смерти перейдет вся власть, потому что она является наследницей престола, исповедовали разные религии? Это определенно может привести к возникновению распрей и даже к гражданской войне. Пока Мария может продолжать отправление религиозных обрядов по своему усмотрению, но на будущее никаких заверений я дать пе могу».

Император негодовал и поручил послу удвоить усилия, «направляя всю свою ученость и ум на то, чтобы регент не мог интерпретировать наши слова как некие угрдзы или вообразить, что мы можем прибегнуть к насилию». У Ван дер Дельфта была сложная задача: следовало быть настойчивым, но остерегаться, чтобы его ни в коем случае не заподозрили в шантаже. Даже для Шапюи это было бы трудно, а он был куда более искусным дипломатом.

В первый день официального введения повой церковной службы в резиденцию Марии явились два уполномоченных Совета, секретарь Питри и канцлер Рич, и сообщили, что принцессе и всему ее окружению подлежит принять религиозный «Акт единоверия». Мария твердо заявила, что подчиняться этому акту не станет, но острого столкновения в тот раз не произошло, потому что советники пе собирались заставлять ее силой, а хотели лишь поставить в известность. Тем не менее вскоре после этого Мария получила послание с настоятельным требованием выполнить «Акт единоверия». Марии также предписывалось, причем в безапелляционной форме, прислать на заседание Совета своего управляющего сэра Роберта Рочестера и капеллана доктора Хоптоиа.

Прочитав послание, Мария разгневалась и указала в ответном письме, что капеллан, к сожалению, болен, а управляющего отпустить она не может, так как ои ей необходим здесь. Что же касается католических месс, которые служат в ее доме, то она считает, что это не может являться и не является нарушением законов, заметив далее: «Кроме тех, которые вы недавно придумали, но они никак не обязывают мою совестью Затем Мария сделала советникам выговор за то, что они нач рушили обет, который дали „на Библии“, обязуясь не нарушать религиозные установления, введенные Генрихом, —„Порочные результаты ваших изменений, — писала она, — очевидны каждому беспристрастному человеку. Вот сейчас, когда я пишу это письмо, в Девоне и Норфолке зреют мятежи. Своей неразумной деятельностью вы прогневали Бога и лишили спокойствия государство, и я никогда не окажу поддержки вашим нововведениям, даже если меня станет принуждать к этому брат Эдуард, находящийся до достижения совершеннолетия у вас в подчинении“.

На протесты Марии никто в Совете внимания не обратил. Снова, на этот раз более требовательно, пригласили теперь уже трех членов ее свиты — Рочестера, Хоптоиа и сэра Фраи-сиса Инглфилда, — и Марии пришлось их отпустить. Тактика регента состояла в следующем: с одной стороны, он пытался вывести Марию из равновесия, заставить волноваться за приближенных, а с другой — считал, что если самые доверенные приближенные Марии начнут убеждать ее сменить религию, то она, возможно, подчинится. Рочестер категорически отверг предложение давать своей госпоже советы относительно вероисповедания. Он даже отказался передать ей послание Совета. Хоптон занял чуть более гибкую позицию. После того как регент намекнул, что теологические взгляды капеллана вполне можно счесть ересью, он согласился «побеседовать» с Марией, чтобы та изменила свое решение и уступила требованиям Совета.

Тем временем разрасталось новое восстание. На этот раз мятежники без труда взяли под контроль большую часть страны. В руках мятежников уже был Эксетер, а вскоре та же участь ожидала Норидж. Ван дер Дельфт был обеспокоен тем, что повстанческие силы отрезали резиденцию Марии от Лондона. Обмен корреспонденцией между ними временно прекратился. В середине июля герцог Сомерсет, несмотря па занятость (он многие часы просиживал на совещаниях в связи с тревожной ситуацией, сложившейся в стране), согласился принять посла. Он был заметно холоден.

«Мария, — провозгласил регент, — может продолжать вести прежний образ жизни только при одном условии: не устраивать из отправлений религиозных обрядов демонстрации. Мы не запрещаем леди Марии слушать мессу приватно в своих апартаментах, — повторил он, — но не можем допустить, чтобы она с подчеркнутой демопстративиостью отправляла вместо двух месс теперь уже три».

Затем он заявил, что один из ее капелланов (а стало быть, и она) связан с волнениями на западе. Регент слышал, что «глава корнуольских мятежников прежде был ее капелланом». Правда, особенно на эту тему распространяться не стал. (В это же самое время Совет выразил Марии недовольство по поводу того, что ее судебный исполнитель, некто Пули, оказался «вожаком одного из самых возмутительных мятежей в Суффолке». По словам Марии, оба обвинения были совершенно беспочвенными.)

Восстание продолжалось все лето. Ван дер Дельфт встретился с Сомерсетом еще раз в середине августа, но только в начале сентября, когда были выиграны решающие сражения, два советника, Пэджет и Полет, были делегированы, чтобы сообщить послу позицию Совета. О Марии они говорили с большим почтением, которое Ван дер Дельфта даже удивило.

«Совет сожалеет, — сказал Пэджет, — что такая разумная леди, являющаяся вторым лицом в королевстве, настолько стала рабыней своих убеждений, что не может приспособиться к новой религиозной службе, не совершив насилия над своей совестью. Каких-либо письменных гарантий, на которых настаивает император, мы, к сожалению, предоставить не можем, по готовы дать словесное обещание, что леди Мария может свободно и без какого-либо вмешательства продолжать отправлять религиозную службу, к которой привыкла, но лишь у себя в доме. А ее священники и все те, кто находится в ее окружении, также ничем при этом не рискуют».

Такое разрешение проблемы Ван дер Дельфта не удовлетворило, однако Мария несколько успокоилась. Дело в том, что на самом деле письменные гарантии обязывают Совет ничуть не больше, чем словесные, и вообще Шапюи уже давным-давно приучил ее с подозрением относиться ко всему написанному на бумаге.

«Наличие охранной грамоты, — сказала она послу, — может косвенно подразумевать, что я признаю закон, запрещающий мессу, чего бы мне вовсе не хотелось… Это не законы, — настаивала она, — потому что противоречат Божьей воле, завещанию моего отца и приняты не во благо государства».

Тревожное лето 1549 года Мария прожила спокойно, но ближе к осени начали появляться признаки приближающихся политических потрясений. Если Сомерсет будет смещен, Марии несдобровать. Она знала, что единственное ее спасение состоит в том, чтобы, пока Эдуард не достиг совершеннолетия, как можно дальше держаться от любой политики. И все же тревога за положение в стране побуждала ее действовать. Несколько членов Совета, и прежде всего Дадли, были склонны расправиться с ней, обвинив в предательстве. А ведь после регента самым могущественным человеком в Совете был именно Дадли.

Марии оставалось только перечитывать старые письма императора и регентши и ежедневно молиться, чтобы Господь вразумил советников и чтобы «дела были восстановлены так, как король оставил их». А еще она сочиняла «размышления», в которых пыталась привести в порядок свои мысли относительно смысла существования. Она хотела напомнить себе, что для подлинной христианки этот мир — только временная остановка в пути, который душа совершает к своему истинному дому. Земная жизнь — это боль, но за ней простирается радость вечного бытия, когда все, что было в этой жизни смутным и неосознанным, станет ясным в свете Божьей мудрости.

«Наша жизнь — это всего лишь паломничество на грешную землю из мира вечности. Как будто мы на некоторое время просто оказались здесь в изгнании», — писала она в 1549 году в своем «Размышлении о превратностях судьбы».

И чтобы приятности этой жизии не побудили нас усомниться в правильности следования по этому истинно верному пути к Тебе, по которому мы должны двигаться как можно быстрее, Ты ранишь нас терниями, чтобы мы сильнее возжаждали тихого отдыха, который ждет нас в конце. По этой причине болезни, слезы, горе и печаль и вообще все превратности судьбы есть не что иное, как стремление Господа пришпорить нас, будто мы медлительные тупоумные лошади, скорее даже ослы, чтобы мы прибавили ходу и не задерживались долго в этом преходящем мире. И потому, Господь, даруй нам милость забыть о тяготах этого утомительного путешествия и помнить лишь о нашей истинной цели, к которой мы идем! Й уж коль Ты нагружаешь нас бременем несчастий, то даруй нам также и силу преодолеть этот путь с такой ношей, чтобы мысли наши ни на секунду не отвлекались от цели и все время были обращены только к Тебе. Господи, все в Твоих руках, и потому поступай с нами в соответствии со своей непостижимой мудростью. А нам же даруй милость неуклонно следовать Твоей воле. Да будет так.

ГЛАВА 25

Словно весь мир ополчился, меня казня,

Чтоб жизнь моя стала горестна и пуста,

Чтобы замкнулись страхом надежды врата,

Чтоб жалость с любовью не исцелили меня!

Лью слезы в печали, терзаюсь, словно в аду,

Страдая, живу — и радости не найду.


Восстания 1549 года положили конец власти регента. Теперь уже мало кто верил, что он способен сохранить в стране порядок. Его считали (в значительной степени незаслуженно) «добрым герцогом», стремящимся исправить зло, причиненное «огораживанием», но именно это, кажется, и послужило причиной волнений. Его популярность в провинции вряд ли могла компенсировать ненависть придворных, которые видели в нем неумелого государственного деятеля, высокомерного и опасного вельможу, уже забывшего, что он всего лишь регеыт при малолетнем короле Эдуарде, и стремящегося взять в свои руки королевскую власть. В разгар восстаний все настолько возненавидели Сомерсета, что Совет под предводительством Дадли единогласно принял решение сместить ето с поста регента.

Одной из главных забот Сомерсета во время его регентства было подчинить шотландцев и установить с ними прочный мир. В сентябре 1547 года он победил их в сражении при Пинки-Кле. Кровопролитие было еще более ужасным, чем при Флоддене три десятилетия назад, но желанная цель женить Эдуарда на пятилетней королеве Марии Шотландской так и не была достигнута. Договоренности расторгли, и Мария отправилась во Францию. В ответ Сомерсет замыслил затеять со своими врагами такую войну, которая навсегда «покончит со всеми войнами». Он настолько погряз в делах с Шотландией, что перестал обращать внимание на Францию и империю. Карла V давно раздражало, что пирдтство в английских водах, от которого страдали фламандские купцы, фактически одобрялось правительством. Он был противником распространения протестантизма в Европе, поэтому религиозные новшества Сомерсета вызывали у него большое недовольство. Кроме всего прочего, ему не нравилось, что Марии чинят препятствия в отправлении католической мессы. По этим и другим причинам он поддержал свержение регента.

В 1549 году отношения Англии и «Священной Римской империи» были плохими, как никогда прежде. В противоборстве с Францией у Англии теперь не было никаких союзни-, ков. Новый французский король, Генрих II, преемник Франциска I, не терял времени, стремясь получить преимущества от того, что Сомерсет завяз в давней междуусобице с Шотландией. Франция и Шотландия были традиционными союзниками, поэтому любую войну на северной границе теперь придется вести па два фронта. Регент упустил момент, когда еще можно было договориться с Францией и избежать войны. Ослабив оборону английских городов на континенте, Кале и Болони, он спровоцировал Генриха на нападение. В августе 1549 года, когда руки Сомерсета были связаны восстанием, Генрих захватил внешние укрепления Болони. Англия и Франция вновь оказались в состоянии войны.

Совершенно очевидно, что политиком Сомерсет был близоруким. Но еще больше врагов он нажил из-за своей самонадеянности, алчности и необузданного нрава. Вдобавок ко всему он еще был и выдающимся казнокрадом, при этом не стеснялся выставлять напоказ свое богатство. Чтобы освободить место для строительства роскошного дворца Сомерсет-Хаус, он не задумываясь приказал снести две церкви. А о приступах ярости, которым был подвержен регент, вообще ходили легенды. Даже его близкий приятель Пэджет признавал, что Сомерсет порой несдержан и проявляет «сильный холерический темперамент». Однажды некий придворный, которого звали Ричард Ли, имел несчастье вызвать неудовольствие Сомерсета, и тот так па него набросился, что довел до слез и, по выражению Пэджета, «напугал до смерти».

Со временем Сомерсет становился все более мрачным. В войне, которая должна была «покончить со всеми войнами», он так и не победил, страна под его руководством скатывалась к банкротству, а в Совете царили разложение и недовольство. Отовсюду как мухи па мед слетелись родственники, как близкие, так и самые дальние. Всем хотелось урвать для себя кусочек пирога. Жена Сомерсета, «кичливая и надменная женщина», с аппетитом акулы требовала, чтобы он лишил прав наследства своих детей от предыдущего брака, мол, не хватает на тех девятерых, что она родила от него. Дома были сплошные пререкания и ссоры, при дворе — непрекращающиеся интриги. Томас Сеймур отказался снять шляпу в присутствии герцогини Сомерсет, а та, в свою очередь, отказалась нести шлейф его жены. Завистливая невестка никак не могла простить Томасу, что его жена, Екатерина Парр, была королевой, и осаждала регента требованиями, чтобы он раз и навсегда поставил Екатерину на место. Эти грязные ссоры прекратились только после смерти Екатерины и гибели Томаса Сеймура на плахе. Такое решение проблемы оказалось для регента в известной мере пророческим. Через семь месяцев после подписания приговора о казни брата Сомерсет сам был арестован и заточен в Тауэр.

После падения Сомерсета отношения между Марией и Советом временно улучшились. До Ван дер Дельфта даже дошел слух, что принцессу могут назначить регентшей при Эдуарде. Но ее сторонники, видимо, принимали желаемое за действительное. После смещения регента к ней обращались за поддержкой, однако Мария по-прежнему стояла на том, что никакие политические союзы заключать не будет, пока Эдуард не станет править самостоятельно. Именно в это время она начала серьезно обдумывать возможность бегства и в начале года послала императору кольцо. Карл понял, что таким способом она просит помочь ей бежать во Фландрию, и направил Ван дер Дельфту следующие указания: Мария не должна рассчитывать на бегство, потому что. во-первых, это трудноосуществимо, а во вторых — и здесь император был предельно откровенен, — потому что у него нет желания тратить деньги на ее содержание вместе со свитой.

Кратковременное сближение с Советом Марию не утешило. К пей стали относиться с большим почтением, чем прежде, и появились некоторые признаки, что ограничительно-запретительная политика регента сменится на более терпимую. Совет позволил сэру Томасу Арунделу, дворянину, принадлежащему к «старой вере», присоединиться к свите Марии; прежде Сомерсет ему дважды отказывал. Вначале Мария Арундела в свою свиту не приняла, потому что он сыграл видную роль в смещении регента, но перемена в отношении к ней Совета стала весьма заметной.

Однако это согласие длилось всего несколько месяцев осенью 1549 года — короткий промежуток между двумя диктатурами. От Сомерсета избавились, но на передний план выдвигался коварный Дадли. Мария понимала, что ие за горами время, когда он начнет безраздельно властвовать над Советом и королем. А хаос в стране все не уменьшался, преступность росла, и старая вера по-прежнему продолжала разрушаться. Восстания в провинции удалось подавить, но не до конца, потому что экономические предпосылки волнений не исчезли, а, наоборот, приумножились.

«До тех пор, пока нет порядка, ни среди аристократов, ни среди крестьян, — говорила она Ван дер Дельфту, — не следует ждать никакого улучшения в религиозной ситуации».

Из борьбы с регентом за право на католическую мессу ей удалось выйти невредимой, но Мария чувствовала приближение бури, причем еще более сильной. «Она радуется, что пока удалось избежать скандалов и крупных неприятностей, — отмечал Ван дер Дельфт после разговора с Марией, — и с тяжелым сердцем ждет, каким-будет следующий шаг Совета».

Для тревоги у Марии было немало серьезных оснований. Начать с того, что хитрого и коварного Дадли она боялась больше, чем властного и несдержанного Сомерсета. Впрочем, Дадли был не менее властным, но гораздо более ловким и изворотливым и даже более беспринципным, чем его предшественник. К тому же он был с ней не столь почтителен, как Сомерсет. Что же касается религии, то здесь причин для опасений было гораздо больше. Кроме проблемы отправления религиозных обрядов ею лично, существовала надуманная проблема, связанная с какой-то «группировкой Марии». Некоторые члены Совета всерьез считали, что она существует. Третья проблема состояла в том, что она, католичка, была наследиицей престола. Как заметил один из членов Совета, «Мария является каналом, по которому в пашу цитадель могут пробраться римские крысы».

Сама Мария создавшуюся ситуацию воспринимала гораздо серьезнее. В попытках осмыслить происходящее в Англии она начала искать аналогии в Библии, рассматривая недавние восстания как знаки Божественного недовольства, и считала, что худшее впереди. Если власти предержащие продолжат политику разрушения церкви и преследования истинных верующих, то Божья кара придет в страну в виде неслыханного доселе мятежа, настолько опустошительного и ужасающего, что его невозможно будет подавить.

«Англия — как и Египет во времена Моисея, — говорила она Ван дер Дельфту. — А английские католики — это евреи тех дней, которые тщетно вымаливали себе свободу. …Сердца советников ожесточились так же, как и сердце фараона, — продолжала вещать Мария, — и я боюсь, что Господь обрушит на Англию бедствия куда более тяжкие, чем те, какие пришлось перенести Египту».

В декабре отношения между Марией и Советом приняли новый оборот. Во дворец была приглашена Елизавета, которую Эдуард принял с «большой помпой и триумфом». Она имела огромное преимущество перед Марией, потому что ей не надо было приспосабливаться к религиозным установлениям. Елизавета не знала никакой иной церкви, кроме той, которую насадил Генрих VIII. Мария же продолжала оставаться в своей резиденции в тридцати милях от Лондона. Через некоторое время она получила письмо, написанное рукой короля: он приглашал ее встретить Рождество вместе с ним и сестрой. Мария заподозрила ловушку.

«Пригласить меня могли только по одной причине, — сказала она послу, — чтобы вынудить отметить праздник в соответствии с протестантским обрядом. Они хотят, чтобы, находясь во дворце, я не могла присутствовать на своей мессе и вместе с королем сдушала их проповеди. Я не пойду на это ни за что на свете!»

Она отказалась приехать, сославшись на недомогание, пообещав посетить дворец после праздников. Тогда у нее будет возможность остановиться в собственном доме и спокойно прослушать мессы своих капелланов. Задержаться в Лондоне она предполагала не больше чем на пять дней, чтобы избежать теологических споров с королем. Она слышала, что в последнее время Эдуард полюбил высказываться по религиозным вопросам и очень красноречиво осуждает римскую веру.

Мария не сомневалась, что это результат влияния вездесущего Дадли, который, оставаясь на заднем плане и ловко манипулируя ходом событий, использовал Эдуарда для своих целей. Этот мастер дворцовой интриги стал возвышаться еще при Генрихе VIII. Причем начало жизни, казалось бы, не сулило ему абсолютно никаких перспектив. Его отец, Эдмунд Дадли, в первые годы правления Генриха был обвинен в заговоре и обезглавлен. Восьмилетний Джон Дадли остался совсем один, лишенный права наследования. Опеку над ним взял дворянин Эдмунд Гилфорд, который дал мальчику приличное образование. А мальчик оказался проворным и сметливым. Вначале он попал в услужение к Чарльзу Брэндону, затем к Вулси, а потом и к Кромвелю. Ему покровительствовали и кардинал, и лорд — хранитель Тайной печати, но ког: да те попали в опалу, Джон Дадли каким-то образом остался незапятнанным. В конце правления Генрих сделал Дадли рыцарем ордена Подвязки и лорд-адмиралом. К тому времени Джон Дадли был одним из самых уважаемых военачальников Англии.

При смене власти после смерти Генриха Дадли, который уже имел титул графа Уорика, счел, что для него сейчас самым удобным и безопасным будет согласиться на лидерство Сомерсета, а сам начал исподволь завоевывать влияние. Победу над шотландцами у Пинки-Кле фактически обеспечил Дадли, а после разгрома северной повстанческой армии при Дассиндейле он вообще стал героем. Это был энергичный, смелый и неутомимый интриган. И одновременно необыкновенно коварный. Один из дипломатов заметил, что Дадли настолько умен и ловок, «что редко замышляет одновременно меньше трех-четырех интриг». С одной стороны, Дадли был грубовато-добродушным здоровяком типа Суффолка, а с другой — находчивым и искусным политиком, похожим на Кромвеля. К 1549 году он олицетворял собой решительность и государственную волю, а на его фоне регент казался путаником и бездарью. Упрятав Сомерсета в Тауэр, Дадли сразу же выдвинулся в Совете на первое место, и политика Совета стала его политикой.

Приход Дадли к власти Ван дер Дельфт вначале оценивал положительно, хотя бы потому, что тот был противником ультрапротестанта Сомерсета и сверг его в союзе с католиками, которые пока еще оставались в Совете. Мария рассеяла заблуждения посла, заметив, что Дадли «самый непредсказуемый человек в Англии» и что никаких религиозных убеждений у него нет, а лишь жажда власти и невероятные амбиции.

«Вы еще увидите, что ничего хорошего из этого не выйдет, — предупредила она Ван дер Дельфта. — Я считаю его наказанием, ниспосланным нам с небес, и жду несчастий».

Очень скоро прогнозам Марии суждено было сбыться. Протестанты назвали Дадли «отважным воином Христа», а также «громовержцем, наводящим ужас на папистов». Стало совершенно очевидно, что смягчать религиозную политику Сомерсета и улучшать положение английских католиков он вовсе не намерен. По словам посла, церковь для Дадли была всего лишь объектом грабежа. «Он живет не по средствам, — писал Ван дер Дельфт, — и потому принужден искать деньги где только возможно». Все знали, что он встречался с двумя иерархами церкви — новым епископом Лондона Николасом Ридли и епископом Нориджа Терлби — и потребовал долю от доходов их епархий. Корабли иностранных купцов были, наверное, еще лучшим источником нелегального дохода, и сюда Дадли «засовывал руки столь часто и глубоко», как только мог. По его приказу иностранных купцов заставляли разгружать свои корабли и тут же немедленно продавать товары. Жаловаться было бесполезно. В марте Ван дер Дельфт узнал, что захватили корабль с ценным грузом, принадлежавшим императору, — золотыми и серебряными слитками из Нового Света. В порту их оценили в четыре тысячи крон.

Главными соратниками Дадли были Уильям Парр, маркиз Нортгемптон, и Генри Грей, маркиз Дорсет. Нортгемптон, ничем не выдающийся придворный и посредственный военачальник, ко всему прочему был вовлечен еще и в брачный скандал. Говорили, что он женился вторично, не расторгнув первый брак. Дорсет, которого Ван дер Дельфт называл «бесчувственным существом», был мелким интриганом, замешанным в делах Томаса Сеймура. Теперь он пытался выдвинуться, примкнув к Дадли, графу Уорику. А тому импонировало, что у Дорсета великосветские семейные связи. Генри Грей, маркиз Дорсет, был женат на Франсес Брэндои, дочери Чарльза Брэндона и Марии Тюдор. Три его дочери были кузинами короля и в очереди на наследование престола стояли прямо за Марией и Елизаветой. Томас Сеймур обещал в свое время Дорсету, что устроит брак его старшей дочери, Джейн Грей, с королем, но этот план провалился. Теперь проблемой наследования престола весьма сильно заинтересовался Дадли. Этот интерес окажется для Марии судьбоносным.

Чтобы сделать свое верховенство в Совете полным, Дадли решил привлечь герцога Сомерсета. Бывшего регента выпустили из Тауэра и позволили жить в своем доме в Лондоне. Он подписал все пункты обвинительного акта, признавшись в должностных преступлениях и плохом выполнении служебных обязанностей, и потому никакой политической угрозы для Дадли теперь не представлял. Но, чтобы его еще сильнее привязать к себе, граф Уорик решил с Сомерсетом породниться. В июне старший сын Дадли женился на дочери Сомерсета Анне. Членство Сомерсета в Тайном совете было восстановлено за два месяца до венчания.

Главенство Дадли в Совете было ненавязчивым, но очевидным. Он редко появлялся на публике, предпочитая держаться в тени. Столичные улицы, толпы народа — все это было не для пего. Иногда он вдруг сказывался больным — Ван дер Дельфт считал это притворством, — и тогда члены Совета приходили к нему домой ежедневно, в обязательном порядке, чтобы «узнать его соизволение». «Дадли здесь абсолютный хозяин, — сообщал посол императору. — И никто без его распоряжений ничего не делает». Тем временем король со своими придворными развлекался военными состязаниями, возрождению которых, как известно, сильно способствовал Дадли. В январе 1550 года был проведен турнир с довольно странным девизом «Нужно повесить эту Любовь». В одном конце турнирной арены была воздвигнута виселица. На лестнице, ведущей к ней, стояла богато одетая женщина, представляющая Любовь, чью участь предстояло решить в результате турнирных поединков. Один из сражающихся был ее защитником. Когда побеждал противник, Любовь поднималась на одну ступеньку ближе к палачу. Когда верх брал защитник, она опускалась на ступеньку вниз. Против троих итальянцев, предводительствуемых неким «капитаном Юлианом», сражался молодой английский дворянин. Любовь скорее всего была спасена.

Первые месяцы правления Дадли ознаменовались резкой дискриминацией по конфессиональному признаку. «Если человек являлся добрым католиком и жил добродетельной жизнью, — замечал Ван дер Дельфт, — это считалось чуть ли не самым опасным преступлением. Прежде всего у него спрашивали не имя, а исповедует ли он новую или старую веру. После чего относились к нему соответствующим образом».

Эта тенденция немедленно сказалась на окружении Марии. Среди католической аристократии служить принцессе стало чем-то вроде богоугодного деяния. «У нее в услужении почти все люди зажиточные, а некоторые просто богатые и очень благородных кровей», — замечал Ван дер Дельфт в своих письмах. Они гордились связью с принцессой и боролись, чтобы занять даже самое незначительное место в ее окружении. Быть в свите Марии означало свободно исповедовать свою веру и слушать мессы, проводимые ее капелланами. Одно время у нее их было целых шесть, в том числе и доктора теологии, «люди безукоризненного поведения и этики». Аристократы пытались пристроить своих дочерей в свиту Марии камеристками. Джейн Дормер, которая пришла в свиту во время правления Эдуарда, писала, что «в те дни дом принцессы был единственным пристанищем для благородных молодых дворянок, стремящихся к благочестию. Это была настоящая школа добродетели. Более пристойное образование благородные девицы вряд ли могли где-нибудь еще получить».

Не стоит понимать описание Джейн Дормер так, что в доме принцессы царили «правильные», ханжеские порядки. Отнюдь нет. Подобные проявления были Марии чужды. Просто в те времена молодые девушки-аристократки обычно завершали свое образование при дворе, при этом очень важную роль играла королева. Сейчас же в резиденции Эдуарда королевы не было, зато в избытке присутствовали интриги и грязное соперничество между членами Совета и их женами. На этом фоне дом Марии должен был казаться оазисом благопристойности. Мария была внимательной хозяйкой. Она лично просматривала записи своих работников, и ей нравился порядок. Те, кто ей служил, этот порядок поддерживали. Самое большое впечатление на гостей производили частые и регулярные религиозные службы, в которых принимали участие все живущие в доме. А так как почти все символы и памятники старой веры были уничтожены, беззаветная преданность мессе, которую демонстрировала Мария, была единственным, что поддерживало надежды английских католиков.

Спустя несколько месяцев после прихода Дадли к власти император поручил своему послу вновь поднять вопрос об устройстве брака для Марии. Вначале он связался с бывшим послом Шапюи, теперь уже старым и больным. По приказу Карла Шапюи разыскали в водолечебнице вдали от императорского двора и передали высочайшее письмо. Карл просил его вспомнить все что можно относительно брачных переговоров, в которых он принимал участие во время правления Генриха, чтобы составить новые предложения, которые нужно будет представить Совету Эдуарда. В своем ответе Шапюи выразил сомнения в возможности убедить Дадли и его коллег согласиться с любыми брачными предложениями. Те же самые препятствия, которые мешали переговорам во вре-мена правления Генриха, а именно: необходимость признания незаконности брака Генриха с Екатериной Арагонской, вопрос о приданом Екатерины, вопрос о том, будет ли позволено Марии покинуть Англию, — не только сохранились, но к ним прибавились еще и возникшие в последние годы сложности в отношениях Англии с европейскими государствами.

Шапюи подчеркнул, что Англия и Франция продолжают находиться в состоянии войны, хотя после падения регента никаких враждебных действий по отношению друг к другу не предпринимают.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44