Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Мария кровавая

ModernLib.Net / История / Эриксон Кэролли / Мария кровавая - Чтение (стр. 21)
Автор: Эриксон Кэролли
Жанр: История

 

 


Регент вместе с архиепископом Кранмером стремились использовать эту волну неудовлетворенности для разработки новых символов веры. Первые шаги были сделаны вскоре после восхождения Эдуарда на престол, когда были аннулированы все установления Генриха, касающиеся церкви. В частности, были сняты ограничения на тиражирование и чтение Библии, и Краимер начал работу по разработке англиканских церковных обрядов, которые должны были прийти на смену мессе. Их ввели в практику в начале 1548 года. Следует отметить, что до той поры организованной католической оппозиции этой программе в стране не возникло, и именно поэтому Мария им сильно мешала. Ведь она оставалась преданной старой вере, несмотря на то что официальная религия в Англии все дальше отходила от Рима. Генрих мирился с ее католицизмом, утешаясь тем, что дочь отказалась от верности папе. Но теперь, когда восторжествовали новое учение и связанные с ним церковные обряды, ее приверженность мессе, католическим праздникам и доктринам Рима являлась настоящим оскорблением существующих религиозных установлений. Кроме того, это вдохновляло на сопротивление всех католиков, которые никогда не пожелали бы изменить своей вере.

Как и всегда, религиозные проблемы были тесно связаны с дипломатическими. Движение Англии в сторону лютеранства вызывало глубокое недовольство императора, который одержал убедительную победу над германскими протестантами в Мюльберге и весной 1547 года чувствовал себя увереннее, чем когда-либо. Французы, всегда искавшие брешь в отношениях Англии и «Священной Римской империи», чтобы туда вклиниться, теперь вовсю пугали англичан опасностью вторжения имперских войск. Через шесть недель после смерти Генриха французский король заявил английскому послу в Париже, что император собирается объявить войну Англии, поскольку считает, что законной наследницей престола является Мария, а не Эдуард. Но даже если никакого вторжения не будет, все равно Карл полон решимости поддержать верность Марии католицизму, а также любой мятеж против протестантской власти, особенно если религиозные преобразования в Англии будут продолжаться.

Тот факт, что Мария теперь являлась законной наследницей престола, доставлял Совету особое неудобство. Всем было известно: согласно завещанию короля, в случае смерти Эдуарда его преемницей становится Мария. Конечно, если Эдуард не оставит наследника. То есть что же это получается! Если, не дай Бог, с юным королем что-то случится, то на английский престол взойдет католичка, и это обязательно приведет к взрыву насилия. Достаточно вспомнить, что папа уже многие годы подстрекает Реджинальда Поула и его сподвижников к разрушению английского протестантизма и восстановлению истинной веры. Опасность нешуточная. Поэтому влиятельные советники Эдуарда все время думали, как им поступить с Марией. Больше всего регент боялся, что она может инициировать какие-нибудь международные осложнения, и поэтому считал, что принцессу достаточно задвинуть па задний план, подальше от двора и от общения с иностранными дипломатами. А то, что она «не той» веры и популярна в пароде, — с этим можно будет разобраться позже, когда придет время. Сейчас его больше мучила перспектива войны с Шотландией. К тому же личной неприязни Мария и Сомерсет друг к другу не испытывали. Мария была в хороших отношениях с его женой Анной, которую называла «доброй Нэп»[36] и любила с ней всласть поболтать. В свое время Анна Сеймур была фрейлиной в свите Екатерины Арагонской — по-видимому, в то время Мария с ней и подружилась. Сохранилось письмо принцессы, в котором она ходатайствует за нескольких престарелых бывших слуг Екатерины. Мария объясняла, что они сейчас немощны и без средств существования, и осведомлялась у Нэн, не может ли та попросить своего супруга установить им пенсию.

У трех других влиятельных членов Тайного совета — Пэджета, Дадли и Томаса Сеймура — взгляды на эту проблему были несколько иными. Пэджет, уступчивый и часто меняющий мнения человек, на заседаниях Совета поддакивал Сомерсету, но в личных беседах выражал беспокойство, что Мария представляет гораздо большую угрозу, чем это осознает регент. Он склонялся к тому, чтобы до самого последнего момента вести с ней умиротворяющие разговоры, а затем неожиданно предпринять решительные действия. Пока Мария пусть живет и соблюдает религиозные обряды, как ей хочется (поскольку сейчас это не составляет большой проблемы), но затем ей следует предъявить ультиматум и, если это окажется необходимым, применить насилие. Третьим по влиянию в Совете теперь был Дадли, хитрый и беспринципный солдафон[37]. Для него Мария была всего лишь одним из многих факторов в политической игре. Если будет необходимо, он заставит ее отказаться от своей веры, но сейчас его первой заботой было потеснить Сомерсета и захватить лидерство в Совете. Томас Сеймур выступил с весьма оригинальным предложением.

«Давайте я женюсь на Марии, — заявил он, — и это сразу же поставит ее под контроль Совета».

У лорд-адмирала Томаса Сеймура, чьи обаяние и амбиции были столь же одиозными, как и его шитая белыми нитками неуклюжая тактика, на уме было то же самое, что и у Дадли. Он мечтал возглавить Совет и для достижения этой цели видел два пути: либо завоевать сердце короля (который был его племянником), либо жениться на принцессе. Адмирал платил некоему Томасу Фаулеру, дворянину из свиты короля, который передавал Эдуарду подарки от дяди и, оставаясь с ним наедине, неумеренно хвалил своего протеже. Однажды как бы невзначай Фаулер заговорил о возможной женитьбе Томаса Сеймура и спросил короля, кого бы тот порекомендовал ему в жены. Первой Эдуард предложил Анну Клевскую (у адмирала, когда он услышал потом об этом, застыла кровь в жилах), но затем, немного подумав, добавил: «Я бы выдал за него мою сестру Марию, чтобы изменить ее взгляды».

Воодушевленный Томас Сеймур бросился к своему брату-регенту, надеясь получить одобрение. Но тому совершенно не хотелось, чтобы брат женился на наследнице престола. Герцог Сомерсет «выбранил его, сказав, что никто из их семьи не рожден быть королем, поэтому не надо даже и мечтать о женитьбе на королевской дочери». «Мы должны быть благодарны Богу за наше теперешнее положение, — добавил регент, — и не замахиваться на большее. Кроме того, Мария никогда не даст согласия».

И действительно, ходили слухи, что еще до подходов к королю и регенту Томас Сеймур сделал предложение вначале Марии, а потом Елизавете и от обеих получил категорический отказ. Адмирал обиженно заметил, что единственное, чего он просил у брата, это одобрить выбор невесты, а как добиться согласия Марии, он якобы и сам знает. Услышав такое, Сомерсет вознегодовал еще сильнее, и разговор закончился тем, что отношения между братьями оказались навсегда испорченными. Через несколько месяцев Томас Сеймур тайно обвенчался со своей старой любовью, Екатериной Парр, которая все еще носила траур по Генриху.

Итак, регент начал действовать. Марию сразу же отдалили от брата и от королевского двора. Она постоянно переезжала с места на место: из Хейверина, старой резиденции Эдуарда в Эссексе, в Вонстид-Хаус, затем в Ныо-Холл, после него в замок Фрамлингэм в Норфолке, располагавшийся рядом с поместьем, которое теперь обеспечивало ей скромную ренту. С Екатериной Парр Мария теперь виделась очень редко, как до ее замужества за Томасом Сеймуром, так и после, а от двора была отдалена настолько, что посол императора, Франсуа Ван дер Дельфт (Шапюи покинул Англию в 1545 году), с большим трудом организовывал с ней встречи. Его очень расстроило, что принцессу при дворе «невысоко ценят», а после смерти Генриха регент в течение нескольких дней ничего ей не написал и не нанес визита.

Когда Ван дер Дельфту в июле 1547 года наконец удалось пообщаться некоторое время с Марией, он обнаружил, что принцесса, чтя память отца, удалилась па положение полузатворницы. Примерно в это же время она написала, что «отец по-прежнему переполняет все ее воспоминания», а Ван дер Дельфту объяснила, что из почтения к памяти Генриха пока решила не участвовать в развлечениях. Для посла она сделала исключение и настояла, чтобы он с ней поужинал. Мария без колебаний доверилась преемнику Шапюи. «Она, кажется, имела ко мне полное доверие», — написал он впоследствии, и, хотя их разговор был вполне обычным, он оценил открытость Марии и отсутствие официальности. Они говорили о ее ренте, которую Ван дер Дельфт счел довольно низкой с учетом положения наследницы престола; о завещании отца, в подлишюсти которого она сомневалась, но, разумеется, ничего не могла доказать; о размерах ее приданого, которые были ей не известны; и, наконец, о браке Екатерины Парр с Томасом Сеймуром. Мария спросила Ван дер Дельфта, что он обо всем этом думает, и тот, произнеся несколько вежливых фраз, заметил, что ходят слухи, будто бы вначале адмирал предполагал жениться на Марии. Она рассмеялась, сказав, что «видела его всего только раз», да и то они «не обменялись ни единым словом». Было ясно, что это предположение она серьезно не воспринимает.

Адмирал же в стремлении перехитрить самого себя, видимо, перестарался. Женившись па Екатерине Парр без одобрения регента и Совета, он вызвал их серьезное неудовольствие. Затем за спиной брата принялся оказывать давление па Эдуарда. Было известно, что он пытается найти в законе прецедент, согласно которому в прошлом при малолетнем короле один его дядя правил королевством, а другой опекал лично короля. Этим он занимался примерно год и частично преуспел, зато нажил в Совете много врагов. Потом Томас попытался использовать ранг своей жены как вдовствующей королевы, но единственным результатом этих попыток стала жестокая конфронтация между Екатериной и упрямой герцогиней Сомерсет. Он интриговал против регента, который хотел женить юного короля на Марии Шотландской. Томас Сеймур приложил много усилий в стремлении выдать за Эдуарда свою кузину Джейн Грей, дочь Эдуарда Грея, которая воспитывалась в доме адмирала. Он многое еще пытался предпринять, пока не получил по заслугам: адмирала Томаса Сеймура обвинили (в значительной степени справедливо) в коррупции таких невиданных размеров, что это даже по тем временам казалось чудовищным.

В самом начале деятельности на посту адмирала Томас Сеймур отправился охотиться за неким Томессином — пиратом, промышлявшим у островов Силли[38], который нападал па корабли всех стран. Из похода Сеймур возвратился без То-мессина, но зато открыл для себя замечательный источник обогащения. Он договорился с пиратом и его сообщниками, что не будет вмешиваться в их делишки, если те возьмут его в долю. Затем Томас Сеймур точно так же договорился и с каперами[39], которые хозяйничали у южных берегов, то есть фактически сам стал пиратом. Пользуясь отсутствием регента, который в то время находился в Шотландии, он попытался создать армию из своих верных приверженцев, похваляясь, что, если понадобится, сможет собрать десять тысяч человек, которых вооружит из огромных тайных складов. Через работавших на монетном дворе в Бристоле сообщников ему удалось присвоить значительную сумму денег, с помощью которых он собирался финансировать свою незаконную личную армию. Таким образом, к осени 1548 года Томас Сеймур превратился в самого опасного человека в королевстве.

В конце концов он обнаглел до предела. Когда в начале сентября Екатерина Парр умерла после родов дочери, Сеймур немедленно стал снова свататься к Елизавете, с которой у него уже был скандальный флирт, и действовал беспардонно, как всегда. Решив использовать короля, он вначале раздобыл штамп с факсимиле Эдуарда, а затем ключи от многих помещений в королевских апартаментах и однажды вместе с сообщниками поздно ночью проник в королевскую спальню. Здесь судьбу негодяя решила маленькая комнатная собачка Эдуарда, которая укусила его за ногу. Томас ее убил, но было уже поздно — стража подняла тревогу. Абсолютное безумие этой авантюры, несомненно, доказывало, что в своем безрассудстве адмирал просто потерял чувство меры. В итоге его арестовали, и все очень быстро выплыло наружу. В марте 1549 года Томас Сеймур был осужден за совершение тяжкого государственного преступления и казнен на Тауэр-Хилл. Он стал первой жертвой борьбы за власть. Становясь могущественнее с каждым днем, клика советников еще только начинала пожирать саму себя.

ГЛАВА 24

Поднимайся, бедняк! Отвечай: отчего

Мирно сносим убожество наше?

Почему у господ — слишком много всего,

А у нас нет и малости даже?


Весной и летом 1549 года по всей Англии прокатилась волна массовых протестов против политики правительства. Бунты были отмечены в Хартфордшире, Эссексе, Норфолке, Глостершире и полдюжине других мест, а в Оксфордшире начало разрастаться настоящее восстание. В Корнуолле народное недовольство тлело давно, а взрыв произошел в начале июня, когда на Троицын день (в Пятидесятницу) королевские чиновники отменили католическую мессу, введя вместо нее новую, англиканскую церковную службу. На следующий день прихожане одной из деревень графства Корнуолл заставили своего священника пообещать, что он снова будет служить мессу. Вскоре от новой службы отказались во многих городах Корнуолла. Одновременно в графстве Девоншир большое количество мятежников собралось в поход на Эксетер — самый большой город в западных землях.

На усмирение осадивших город мятежников Совет послал войска под командованием лорда Рассела, ветерана военных кампаний Генриха. Прибыв на место, лорд обнаружил, что у восставших большое численное превосходство, и потому решил до прибытия подкрепления никаких активных действий не предпринимать. За это время число осаждавших Эксетер возросло еще в несколько раз. В требованиях восставших говорилось о недостатке продовольствия и высоких ценах, но главным образом они протестовали против религиозных изменений. Они хотели продолжать посещать мессы, желали, чтобы в храмах были восстановлены старые, знакомые с детства статуи и образы Христа, Девы Марии и святых, чтобы возвратили отобранные таинства, а также литании. Они настаивали, чтобы на Пасху были освященный хлеб и святая вода вместе с веточками вербы и ясеня. Два пункта их требований ясно указывают, насколько восставшим не терпелось вернуться к прежним религиозным порядкам, существовавшим в Англии до введения реформаторской доктрины. Они хотели, чтобы в каждом графстве были восстановлены по крайней мере два аббатства и чтобы кардинал Поул возвратился из изгнания и занял место в Совете короля Эдуарда.

В августе восстание в западных землях было окончательно подавлено одновременно с волнениями в графстве Норфолк, где они приняли особенно широкий размах. Нечто похожее прежде происходило в средневековье. Мятежники во главе с богатым кожевником Робертом Кетом ринулись через скотоводческие пастбища в окрестностях Нориджа, сметая па своем пути заборы, ломая живые изгороди и уничтожая все пограничные знаки, обозначающие частные землевладения, которые прежде были общественными. Через некоторое время они сосредоточились в большом лагере на Маусхолд-Хит, в двух милях от Нориджа. Когда их численность возросла, мятежники организовали свободную коммуну, лидеры которой называли себя «представителями Великого королевского лагеря Маусхолд». На подавление восстания (а число мятежников составляло по одним источникам десять тысяч человек, а по другим — почти двадцать) была брошена большая армия во главе с Дадли. 24 августа он взял Норидж, а три дня спустя сразился с повстанческой армией Кета при Дассиндейле. Впрочем, сражением эту безжалостную бойню, которую устроил Дадли при активной помощи германских наемников, назвать было трудно. В конце дня на поле остались лежать более трех тысяч восставших, а уцелевшие побрели к своим домам. Их лидеры были схвачены и казнены. Кета повесили в замке Нориджа, а девять остальных — на «Дубе Реформации» на Маусхолд-Хит.

Восстания 1549 года подтвердили худшие опасения Совета. Народ молчит, но, оказывается, это вовсе ничего не значит. За покорностью кроется глубокое недовольство религиозными преобразованиями, проводимыми правительством, и это недовольство, если найдется вожак, легко может перейти в активное противостояние. В середине июля, в разгар волнений на западе и севере страны, стало неспокойно и в графствах, окружавших Лондон, что заставило встревожиться членов Совета — теперь уже за их собственную безопасность. По направлению к столице двинулись разъяренные беспорядочные толпы арендаторов. Они подошли так близко, что в одном из королевских парков в Элтоне, рядом с Гринвичем, сломали ограждение. Говорили, что они собираются осадить Лондон и потребовать освобождения из тюрем всех мятежников. Тогда вообще ходило много тревожных слухов (особенно в Южной Англии), включая и те, что будут бить иностранцев.

На самом деле народное недовольство было вызвано не только религиозными преобразованиями. Дело в том, что в течение уже нескольких десятилетий не прекращалось неуклонное разорение крестьянства, обострившееся из-за введения так называемого «огораживания», когда большие пространства пахотной земли, лугов и пастбищ, столетиями находившиеся в общественном пользовании, землевладельцы (лендлорды) обнесли заборами, устроив загоны для выпаса овец. При этом было снесено очень много небольших крестьянских хозяйств. В конце концов это привело к тому, что целые деревни либо вообще перестали существовать, либо сильно уменьшились в размерах. Общественные деятели того времени оплакивали сотни брошенных деревень по всей Англии. О когда-то цветущих деревнях напоминали лишь разрушенные церкви и покосившиеся дома. Порой от населенных пунктов вообще никаких следов не оставалось. «Я знаю города, — писал наблюдатель, — разрушенные настолько, что там не осталось ни одного бревна или камня».

Лишенные крова крестьяне бродили по дорогам в поисках хотя бы нескольких акров земли, где можно было бы начать новую жизнь. Некоторые спаслись тем, что перебрались в столицу, другим (а таких было гораздо больше) это не удалось, и они превратились в бродяг, которых все боялись (особенно правители) и потому относились к ним с жестокостью и недоверием. Пережившим бурю, то есть тем, кто все-таки смог удержаться на своих хозяйствах, пришлось страдать от непосильной тяжести налогов и арендной платы, которую с них драли алчные лендлорды. В «Молитвеннике» Эдуарда VI содержалась «Молитва о лендлордах», в которой Бога просили, чтобы он вразумил их и «они, представив себя на месте скромных арендаторов, не стали бы брать с них непомерно высокую плату за дома и земли и не увеличивали ее чуть ли не каждый месяц». Огораживание общественных территорий и высокая арендная плата привели к резкому сокращению обрабатываемых земель. Непрерывно росло число безработных крестьян, а количество продовольствия сокращалось. Современники подсчитали, что каждый прекращавший работу плуг лишал средств существования шестерых, а еще семеро лишались пропитания. И это в то время, когда рост населения в целом превышал средние показатели по стране за последние двести лет.

Перед лицом надвигающейся смуты члены королевского Совета то и дело с пафосом повторяли, насколько важно в данный период сохранить существующие социальные устои. Они настаивали, что проявлять недовольство своей участью — это грех, потому что таков порядок, установленный Богом. Ибо Бог предопределил, чтобы «у одних всего было много, а у других мало, что одни — короли и принцы, а другие их подданные, одни богатые, а другие бедные», и раздражаться против этих установлений — это все равно что выпускать на волю зло. Что, в свою очередь, якобы приведет к «поруганию, половой распущенности, гнусности, грехам и вавилонскому столпотворению». Если устранить посредников, регулирующих в этой божественно предопределенной иерархии порядок, то есть правителей, магистраты, судей, аристократию, то результат не замедлит сказаться. «На всех дорогах людей начнут грабить среди бела дня, и дома нельзя будет спокойно спать в своей постели, не опасаясь за сохранность имущества и жизнь членов семьи».

Подобного рода высказывания были чуть ли не единственными мероприятиями, которые предпринимало правительство для смягчения кризиса. Разве что была продолжена начатая еще Генрихом VIII порочная практика уменьшения в монетах содержания золота и серебра, хотя никакой выгоды это не давало, а скорее наоборот. Генрих таким способом добавил в свою казну, наверное, с полмиллиона фунтов, однако все равно в 40-е годы его долги были такими огромными, что их не могла покрыть и дополнительная чеканка монет. Французская кампания 1544 года и участившиеся в последние годы правления старого короля пограничные конфликты с Шотландией стоили казне больше двух миллионов фунтов. Генрих, чтобы расплатиться с местными кредиторами, вынужден был набрать большую сумму денег в долг у антверпенских купцов и банкиров. После смерти отца долги, естественно, перешли к сыну. Теперь инфляционную политику от имени Эдуарда вершил регент. К 1549 году английские монеты упали в цене больше чем в два раза по сравнению с началом десятилетия, и в результате цены на продукты питания удвоились и даже утроились.

Генриху еще удавалось как-то справиться с ситуацией. Могущественный монарх, каким его считали в Европе, он не раз находил временные выходы из положения, а когда это не помогало, прибегал к демонстрации силы. Одно имя короля внушало трепет. Во всяком случае, во время правления Генриха попробовать лишить его власти охотников находилось мало. Начиная же с 1547 года стало уже очевидным, что ни Эдуард, ни его дядя таким запасом прочности не обладают. Под гнетом невыносимых экономических и социальных условий парод забунтовал. «Каким оружием возможно умиротворить голодное большинство? — спрашивал регента автор анонимного трактата. — Какую веру и преданность ожидают найти юный монарх и тот, кто его направляет, у людей, чьи дети по их милости остались без куска хлеба?»

В этой атмосфере страха и неопределенности само существование Марии начало играть некую зловещую роль. В письме Уильяму Сесилу по поводу мятежей министр сэр Томас Смит говорил о «сторонниках Марии», которых было немало в народе, так, как будто они представляли даже большую угрозу, чем мятежники на западе и севере. «Что касается тех, кто поддерживает Марию, — писал он, — то меня они очень беспокоят, вернее, почти приводят в ужас. Молю Бога, чтобы он проявил милосердие и отвратил от нас это зло». У министра были все основания бояться, потому что, оставаясь в стороне от политических баталий в Совете, Мария тем не менее приобрела огромный общественный авторитет, который с каждым днем неуклонно повышался.

Для английских католиков Мария стала универсальным символом народного сопротивления религиозным нововведениям. Как только Совет ввел новые религиозные порядки, Мария начала всеми способами демонстративно подчеркивать свою приверженность старой вере. По давно заведенному обычаю она ежедневно слушала одну мессу. Теперь же стала слушать две, три или даже четыре мессы и каждый вечер молилась в своей часовне. Когда летом 1548 года Мария отправилась па север осмотреть отведенные ей в графстве Норфолк владения, где среди населения преобладали католики, ей устроили восторженный прием, а она всюду, где побывала, демонстрировала преданность католической службе. «Принцесса слушала мессу и участвовала в других богослужениях старой веры везде, где только оказывалось в ее власти это устроить», — сообщал императору Ван дер Дельфт.

Вероятно, именно это подчеркнутое непризнание религии короля и Совета послужило после возвращения Марии причиной встречи с пей советников. Что они сказали тогда друг другу, нам неизвестно, но когда следующим летом в Норфолке поднялся мятеж, советники вспомнили о популярности принцессы па севере. Правда, мятеж этот не был связан с недовольством религиозными преобразованиями. В лагере Кета на Маусхолд-Хит церковные обряды проводились в соответствии с новой англиканской верой, а недовольство мятежников было вызвано чисто экономическими причинами. Мария в то время, когда разразился мятеж, снова была на севере и своими глазами видела, что там происходило.

«Все требования мятежников, касающиеся меня, — говорила она, — к религии отношения не имели».

Можно было легко получить доказательства, что Мария никак не могла поощрять мятежников. Они действительно были недовольны тем, что к ней «относятся не соответственно рангу», но заборы, ограждающие ее земли, сломали точно так же, как и все остальные.

Советники, конечно, не могли видеть глубоких внутренних изменений, произошедших в душе Марии за последнее время, когда она окончательно осознала общественную роль, которую ей было предназначено сыграть. Мария всегда была предрасположена оценивать жизнь, руководствуясь монументальными категориями, теперь же католичество и протестантство превратились в два противоположно заряженных полюса, и для нее, кроме этих полюсов, в мире ничего больше не существовало. Для Марии католическая вера стала не просто заветной верой детства, верой императора и его сестры, регентши, верой, которая поддерживала мать и за которую умерли многие, кого она высоко ценила. Католичество стало делом ее жизни, ему она посвятила все свое существование. Несколько раньше подобную абсолютную и непреклонную убежденность она ощутила по отношению к делу своей матери, противостоящей разводу.

Мария всегда была правоверной католичкой. Но теперь в ней сформировалось нечто столь фундаментальное, что поглотило все ее существо целиком, далеко выйдя за рамки просто религиозной набожности. По существу, это было полной идентификацией личности и судьбы с делом католицизма. Много лет назад Шапюи убеждал Марию уступить отцу и подписать «Акт о наследовании», говоря, что, сохранив таким способом жизнь, она сохранит себя для выполнения высшего предназначения. Теперь это предназначение становилось совершенно ясным. Оно будет связано с ее непоколебимой приверженностью старой вере и защитой английского католицизма.

Все это длилось достаточно долго. Давить на Марию начали сразу же, как только в 1547 году были уничтожены последние еще оставшиеся в Англии рудименты католицизма, и не переставали до тех пор, пока она пе пришла к власти. В первые месяцы правлепия Эдуарда это давление почти не ощущалось, но к весне 1549 года она уже четко осознавала, что ей скоро последует предложение отказаться от своей веры и взять в руки введенный в июне «Молитвенник» Кранмера — именно против пего протестовали мятежники па западе. Когда Ван дер Дельфт 30 марта встретился с Марией, она призналась ему, что тревожится по поводу последствий своего открытого неповиновения. Перед ним сейчас была не гордая, уверенная в себе, решительная принцесса, а испуганная молодая женщина, обеспокоенная тем, что происходит в ее стране. Она «горько» жаловалась послу «на то, как страдает из-за происшедших в стране изменений», и говорила, что «скорее умрет, чем предаст свою религию».

Назревал открытый конфликт с Советом, потому что долго избегать его было невозможно. Когда же он наступил, принцесса заявила, что единственным ее защитником будет император Правда, в искренность этого заявления верится с трудом. Мария прекрасно осознавала, что кузен император — так же как и прежде ее отец — склонен выслушивать ее лишь тогда, когда она принимает позу раболепной беспомощности, и поэтому, говоря Ban дер Дельфту, что «ее жизнь теперь находится руках Карла», наверняка преувеличивала свое отчаяние. Конечно, сейчас Мария уже не была той охваченной ужасом девушкой, которая в 30-е годы смотрела на императора почти как на Спасителя, однако она хорошо помнила, какое значение в эти тяжелые годы имели для нее Карл и его сестра. Она показала послу их выцветшие письма, которые они писали ей больше двенадцати лет назад.

«Эти письма, — заверила она Ван дер Дельфта, — мои самые ценные реликвии. Я их постоянно перечитываю и получаю от этого огромное удовольствие».

Надо полагать, Карла мало тронуло то, что Мария так бережно хранит его письма. Однако его озаботила ситуация в Англии. Сейчас статус Марии как наследницы престола для императора был очень важен, потому что Карл наверняка еще не отказался от надежды присоединить Англию (с помощью Марии) к империи Габсбургов. По поводу ее безопасности до него доходили противоречивые сообщения. Во Фландрии говорили, что проникновение Томаса Сеймура в королевскую спальню было только первым шагом широкого заговора, направленного на устранение Эдуарда и Марии. Во Франции некоторые считали, что именно Мария и раскрыла этот заговор. В самой Англии Пэджет полагал «ясным во всех отношениях», что адмирал намеревался покуситься па Эдуарда и его сестер, так как давно уже советовал заточить Марию в Тауэр.

Карл вряд ли верил, что идея заговора зародилась внутри Совета. Впрочем, это было не важно, потому что у него и без того к английскому правительству накопилось немало претензий. Отношения между державами уже долгое время портили, кроме всего прочего, коррупция чиновников, ведущих дела с иностранными купцами, — особенно тех, кто занимался таможенными сборами, — а также чуть ли не открытое пиратство английских государственных деятелей. После ареста Томаса Сеймура выяснилось, что тот накопил огромные богатства, присваивая себе собственность фламандских купцов. Это была его доля, которую адмирал получал от сообщников-пиратов. Преемник Сеймура на посту лорд-адмирала, лорд Клинтон, продолжил сотрудничество с каперами и тоже накопил богатства, награбленные с фламандских кораблей. Когда его обвинили в нанесении ущерба иностранцам, он притворился, что не ведает, о чем идет речь. Никакой справедливости фламандские моряки в Адмиралтейском суде ни разу не нашли, а пошлины, которые собирали таможенные чиновники, в два раза превышали те, что требовал закон.

Казалось, что английская государственность разрушается прямо на глазах, причем с ужасающей скоростью, и это наносило интересам империи значительный ущерб. По этой причине Карл, получив письмо от Марии, которое она написала ему в апреле, после визита Ван дер Дельфта, был более чем предрасположен сделать для нее все возможное. Она писала, что в Англии наступили «очень скверные времена» и что положение католиков здесь плачевное, заметив, что «после Бога наше единственное спасение — это Вы, Ваше Величество».


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44