Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Инспектор Линли (№5) - Ради Елены

ModernLib.Net / Классические детективы / Джордж Элизабет / Ради Елены - Чтение (стр. 7)
Автор: Джордж Элизабет
Жанр: Классические детективы
Серия: Инспектор Линли

 

 


Думаю, кто-то близкий девушке. — Шихан взял фотографию, потом другую, разглядывая их с плохо скрытым сожалением на лице. — Всегда больно, когда умирает такая молодая девушка. И особенно таким образом. — Он швырнул фотографии на стол. — Мы сделаем все возможное, чтобы помочь вам, принимая во внимание состояние дел в судебной лаборатории. Но если можно судить по телу, инспектор, вы ищете убийцу, который был преисполнен ненависти.

Сержант Хейверс вышла из столовой и спустилась по лестнице террасы через несколько минут после того, как Линли появился из прохода библиотеки, который связывал Миддл-корт с Норт-кортом. Сержант швырнула сигарету на клумбу с астрами и сунула руки в карманы пальто. Оно было бледно-зеленого цвета и распахнуто, а под ним виднелись синие брюки, уже провисшие на коленях, красный пуловер и два шарфа — коричневый и розовый.

— Ну и вид у вас, Хейверс, — сказал Линли, когда она подошла к нему. — Это что: эффект радуги? Ну вы даете. Тот же парниковый эффект, только более очевидный.

Барбара порылась в сумке в поисках пачки «Плейерз». Вытащила одну сигарету, закурила и задумчиво пустила дым в лицо Линли. Он постарался не вдыхать аромат. После десяти месяцев без курения он ощущал бешеное желание вырвать сигарету из руки сержанта и от души затянуться.

— Я подумала, что должна слиться с окружением, — ответила Хейверс. — Вам не нравится? Но почему? Разве я не похожа на ученую девицу?

— Ну, в каком-то смысле да. Если синие штаны сойдут за синие чулки.

— Чего ждать от парня, который провел свои юные годы в Итоне?[9] — спросила Хейверс, подняв глаза к небу. — Если бы я появилась в цилиндре, полосатых брюках и сюртуке, я бы вам больше понравилась?

— Только в том случае, если бы вы появились под ручку с Джинджер Роджерс[10].

Хейверс рассмеялась:

— Идите к черту!

— Только после вас. — Линли подметил, что она стряхнула пепел на землю. — Вы устроили мать в Хоторн-Лодж?

Мимо прошли девушки, приглушенно беседуя и склонившись над листком бумаги. Линли заметил, что это тот же самый листок, который висел перед зданием полиции. Он перевел взгляд на Хейверс, которая провожала глазами девушек, пока они не исчезли за цветочным бордюром у входа в Нью-корт.

— Хейверс?

Она отмахнулась, затянувшись сигаретой:

— Я передумала. Ничего не вышло.

— Что вы с ней решили?

— Пока буду иметь дело с миссис Густафсон. Посмотрю, что получится. — Хейверс рассеянно провела рукой по голове, взъерошив короткие волосы. От холодного воздуха они заскрипели. — Итак, что у нас есть?

На мгновение Линли уступил желанию Барбары отвлечься и передал ей всю информацию, которую узнал от Шихана. Когда он закончил, она спросила:

— Орудие убийства?

— Насчет того, которым ее ударили, они пока не знают. На месте ничего не нашли, а ее тело продолжают исследовать в поисках возможных улик.

— Значит, у нас, как обычно, вездесущий неизвестный тупой предмет, — произнесла Хейверс. — А удушение?

— Шнурок от капюшона ее куртки.

— Убийца знал, что на ней будет надето?

— Возможно.

— Фотографии?

Линли передал ей папку. Она зажала сигарету губами, открыла папку и сквозь дым прищурилась на снимки, лежащие поверх отчета.

— Вы когда-нибудь бывали в Бромптонской молельне, Хейверс?

Она подняла глаза:

— Нет. А что? Вы заинтересовались старинной религией?

— Там есть скульптура. Святая Цецилия, мученица. Когда я впервые увидел снимки, то не мог разобраться, что они мне напоминают, но на обратном пути до меня дошло. Скульптуру святой Цецилии. — Через плечо Барбары Линли просмотрел снимки в поисках нужного. — Разлет волос, положение рук, даже шнурок на шее.

— Святая Цецилия была задушена? — спросила Хейверс. — Я думала, что принять мученичество — это быть растерзанным львами на глазах у торжествующей толпы римлян.

— В данном случае, если я правильно помню, ее голова была отрезана наполовину, и она умирала два дня. Но на статуе видна только рана, похожая на след от впившейся в плоть веревки.

— Господи. Не удивительно, что она попала в рай. — Хейверс бросила сигарету на землю и раздавила ее. — Итак, на что вы намекаете, инспектор? Неужели мы ищем убийцу, которому не терпится скопировать все скульптуры в Бромптонской молельне? Если это так, то, когда он дойдет до распятия, надеюсь, меня снимут с дела. Кстати, в молельне есть сцена распятия?

— Не помню. Но зато есть все апостолы.

— Одиннадцать из них мученики, — задумчиво ответила Хейверс. — Нам предстоит работенка. Если только убийца не охотится исключительно за женщинами.

— Не важно. Не думаю, чтобы кто-нибудь поверил в теорию о молельне, — сказал Линли и повел Барбару по направлению к Нью-корту. Пока они шли, он пересказывал ей сведения, полученные от Теренса Каффа, четы Уиверов и Миранды Уэбберли.

— Пенфордская кафедра, исчезнувшая любовь, хорошая доза ревности и жестокая мачеха, — перечислила Хейверс, когда Линли закончил. Она взглянула на часы. — И это только за шестнадцать часов самостоятельной работы. Вы уверены, что я вам нужна, инспектор?

— Не сомневаюсь. Вы лучше меня можете сойти за студентку. Думаю, дело в одежде. — Он открыл дверь, ведущую на лестницу в крыле здания. — Второй этаж, — сказал Линли и вытащил из кармана ключ.

Еще на первом этаже они услышали музыку. С каждой ступенькой она звучала все громче. Приглушенный стон саксофона, ответный звук кларнета. Джаз Миранды Уэбберли. В коридоре второго этажа детективы услышали звуки трубы: Миранда пыталась вторить великим музыкантам.

— Это здесь, — сказал Линли и отпер дверь.

В отличие от Миранды у Елены Уивер была только одна комната, окнами выходящая на желтовато-коричневую кирпичную террасу Норт-корта. И также в отличие от комнаты Миранды, в жилище Елены царил беспорядок. Раскрытые шкафы и ящики, две зажженные лампы, разбросанные на столе книги — их страницы зашелестели от легкого сквозняка, когда открыли дверь. На полу горкой лежали зеленый халат, синие джинсы, черная кофта и комок грязного нижнего белья.

Было жарко и душно; в воздухе стоял тяжелый запах нестираной одежды. Линли подошел к столу и открыл окно, пока Хейверс снимала пальто и шарфы, складывая их на кровати. Она подошла к встроенному в стену камину в углу комнаты, на котором в ряд стояли фарфоровые единороги. Над ними колыхались плакаты с изображением все тех же единорогов и одной девушки.

Линли заглянул в платяной шкаф, полный пестрой блестящей и обтягивающей одежды. Странное исключение представляли аккуратные твидовые брюки и цветастое платье с красивым кружевным воротничком, висящие отдельно.

Хейверс подошла к нему. Молча принялась рассматривать одежду.

— Лучше сложить все, чтобы можно было сличить с волокнами, которые эксперты найдут на ее костюме, — сказала Хейверс. — Наверняка она хранила его здесь. — Она начала снимать одежду с вешалок. — Странно, не правда ли?

— Что именно?

Хейверс указала на платье и брюки, висевшие с краю:

— Какая часть Елены участвовала в этом маскараде, инспектор? Женщина-вамп в блестящем или ангел в кружевах?

— Возможно, обе. — На столе Линли увидел большой ежедневник, служивший одновременно записной книжкой, и отодвинул в сторону учебники и тетради, чтобы получше разглядеть его. — Похоже, нам улыбнулась удача, Хейверс.

Сержант запихивала одежду в пластиковый мешок, который достала из своей сумки.

— Какая именно?

— Ежедневник. Она не отрывала прожитые месяцы, а просто переворачивала их.

— Одно очко в нашу пользу.

— Похоже. — Линли достал очки из нагрудного кармана пиджака.

Первые шесть месяцев в ежедневнике представляли собой последние две трети первого года Елены в университете, весенний и пасхальный триместры. Большая часть ее записей была понятна. Лекции были обозначены по темам: от Чосера в десять часов каждую среду до Спенсера в одиннадцать на следующий день. Регулярно попадались имена старших преподавателей, с которыми она встречалась; фамилия Торсон повторялась в одно и то же время каждую неделю пасхального триместра. Другие записи давали более ясное представление о жизни погибшей девушки. «Глухие студенты» постоянно появлялись с января по май, говоря о следовании по меньшей мере одному условию, поставленному старшим руководителем Елены, наставниками и Теренсом Каффом. Часто упоминаемые «Заяц и собаки» и «Искать и стрелять» предполагали, что Елена состояла еще в двух университетских обществах. И слово «отец», щедро разбросанное по каждой странице, свидетельствовало о большом количестве времени, проведенном ею с отцом и его женой. Ничто не указывало на то, что Елена виделась с матерью в Лондоне между каникулами.

— Ну? — спросила Хейверс, пока Линли рассматривал ежедневник. Она подобрала последнюю вещь с пола, сунула в мешок, завязала его и написала на ярлычке несколько слов.

— Все вполне ясно, — ответил Линли, — кроме… Хейверс, скажите мне, что вы об этом думаете? — Когда она подошла к столу, он указал на символ, который Елена постоянно рисовала в ежедневнике, простое карандашное изображение рыбы. Впервые оно появилось восемнадцатого января и регулярно повторялось три или четыре раза в неделю, обычно в рабочие дни, иногда по субботам и очень редко по воскресеньям.

Хейверс склонилась над ежедневником. Бросила мешок с одеждой на пол.

— Похоже на христианский символ, — наконец сказала она. — Возможно, она решила заново родиться.

— Не слишком ли быстрое раскаяние в грехах? — отозвался Линли. — Университет хотел, чтобы она состояла в «Глухих студентах», но никто и слова не сказал о религии.

— Может быть, она не хотела, чтобы кто-нибудь узнал.

— Это очевидно. Она не хотела, чтобы кто-то узнал что-то. Только я не уверен, что это имеет отношение к обретению Бога.

Похоже, Хейверс пришла в голову другая идея.

— Она ведь занималась бегом? Может быть, это диета. Это дни, когда она ела рыбу. Полезно для кровяного давления, для снижения холестерина, для чего еще? Мышечный тонус, к примеру. Но она и так была худенькой, об этом можно судить по размеру ее одежды, поэтому она не хотела, чтобы кто-нибудь узнал.

— Дело шло к анорексии?

— Мне это кажется вероятным. Вес. Это единственное, что она, находясь под жестким надзором, могла контролировать сама.

— Но тогда ей приходилось бы готовить рыбу в подсобной комнате, — сказал Линли. — Естественно, Рэнди заметила бы и сказала мне. К тому же разве анорексики не отказываются от любой еды?

— Ладно. Тогда это символ общества. Подпольной группы, которая занимается какой-нибудь пакостью. Наркотиками, алкоголем, продажей секретной информации. В конце концов, это же Кембридж, колыбель самой известной группы предателей. Может, Елене вдумалось пойти по их стопам. А рыба, вероятно, акроним общества, в которое она вступила.

— Радости Интеллектуальных Бесед Альтруистов?

Хейверс ухмыльнулась:

— Вы сообразительней, чем я думала.

Они продолжали листать ежедневник. Записи не изменялись месяцами, прерываясь летом, когда оставалась только рыба, и то всего лишь три раза. Последний раз она появилась за день до убийства, и единственной надписью, сделанной в среду, был адрес «Сеймур-стрит, 31» и время 14.00.

— Вот это уже кое-что, — сказал Линли, а Хейверс занесла адрес в блокнот вместе с «Зайцем и собаками», «Искать и стрелять» и грубым изображением рыбы. — Я этим займусь, — добавила она и начала просматривать содержимое ящиков, а Линли вернулся к шкафу, в который была встроена раковина. Туда была напихана всякая всячина, ничего не говорящая о характере Елены.

— Взгляните-ка на это, — сказала Хейверс, когда Линли закрыл шкаф и подошел к одному из ящиков, встроенных в стоящий рядом гардероб. В руке она держала маленькую белую коробочку с нарисованными на ней голубыми цветами. В середине был приклеен ярлык.

— Противозачаточные таблетки, — произнесла сержант, вытянув из-под пластиковой крышки тонкий листок бумаги.

— Не самое странное, что можно найти в комнате двадцатилетней студентки колледжа, — заметил Линли.

— Но они датированы прошлым февралем, инспектор. И она не приняла ни одной. Похоже, в настоящее время в ее жизни не было мужчины. Может, стоит отбросить версию о ревнивом любовнике в роли убийцы?

Линли подумал, что это только подтверждает сказанное Джастин Уивер и Мирандой Уэбберли о Гарете Рэндольфе: у Елены с ним ничего не было. Однако таблетки свидетельствовали об упорном нежелании вступать с кем-либо в любовную связь, что, возможно, и вызвало ярость убийцы. Но если у Елены были проблемы с мужчиной, она непременно кому-нибудь о них рассказала бы.

В соседней комнате смолкла музыка. Послышались последние дрожащие звуки трубы, затем приглушенный шум, и наконец все заглушил скрип двери.

— Рэнди! — позвал Линли.

Дверь в комнату Елены распахнулась. В проеме стояла.Миранда, одетая в свою тяжелую куртку, лиловый спортивный костюм и светло-зеленый берет, лихо нахлобученный на голову. На ногах у нее были высокие черные спортивные туфли. Из них выглядывали яркие носки, словно ломтики арбуза.

Глядя на ее наряд, Хейверс многозначительно произнесла:

— Один-ноль в мою пользу, инспектор, — и, обращаясь к девушке, добавила: — Рада тебя видеть, Рэнди.

Миранда улыбнулась:

— Вы быстро приехали.

— Необходимость. Я не могла бросить его светлость на произвол судьбы. И кроме того, — Барбара бросила иронический взгляд в сторону Линли, — у него устаревшее представление об университетских нравах.

— Спасибо, сержант, — ответил Линли. — Что бы я без вас делал! — Он указал на ежедневник. — Взгляни на эту рыбу, Рэнди. Она что-нибудь тебе говорит?

Миранда подошла к столу и начала рассматривать надписи в ежедневнике. Покачала головой.

— Она ничего не готовила в подсобной комнате? — спросила Хейверс, очевидно проверяя свою версию о диете.

Миранда удивленно уставилась на нее:

— Готовила? Вы хотите сказать, рыбу? Готовила ли Елена рыбу?

— Ты бы ведь об этом узнала?

— Меня бы стошнило. Ненавижу запах рыбы.

— Тогда это знак какого-нибудь общества, к которому она принадлежала? — Хейверс проверяла версию номер два.

— Простите. Я знаю, что она была членом «Глухих студентов», «Зайца и собак» и, может быть, одного или двух других обществ. Но не уверена, каких именно. — Рэнди принялась снова просматривать ежедневник, рассеянно грызя кончик ногтя. — Слишком часто, — сказала она, вернувшись к январю. — Ни у одного общества не бывает столько заседаний.

— Тогда это человек?

Линли увидел, что щеки девушки вспыхнули.

— Я бы все равно об этом не знала. Правда. Она никогда не говорила, что у нее был кто-то особенный. Я имею в виду такой особенный, чтобы встречаться с ним три или четыре раза в неделю. Мне она ничего об этом не говорила.

— Ты хочешь сказать, что не знаешь наверняка, — заметил Линли. — Ты не знаешь фактов. Но ты жила с Еленой, Рэнди. Ты знала ее лучше, чем думаешь. Расскажи мне, чем занималась Елена. Это просто факты и ничего больше. Я сам сопоставлю их.

Миранда долго колебалась, прежде чем произнести:

— Она часто уходила ночью одна.

— На всю ночь?

— Нет. На всю ночь она не могла, потому что после декабря прошлого года ее заставили отмечаться у смотрителя. Но она всегда поздно возвращалась к себе, когда уходила тайно. В те дни ее никогда не было в комнате, когда я ложилась спать.

— Уходила тайно?

Миранда тряхнула рыжими волосами:

— Она уходила одна. Всегда душилась. Не брала с собой книги. Я решила, может, она с кем-то встречается.

— Но она никогда не говорила тебе, кто это?

— Нет, и я не выспрашивала. Думаю, она не хотела, чтобы кто-нибудь узнал.

— Непохоже, чтобы это был студент.

— Непохоже.

— А как насчет Торсона? — Миранда перевела глаза на ежедневник. Задумчиво коснулась его рукой. — Что ты знаешь о его отношениях с Еленой? За этим что-то кроется, Рэнди. Видно по твоему лицу. И он приходил сюда в четверг вечером.

— Я только знаю… — Рэнди помедлила, вздохнула. — Так говорила она. Это только ее слова, инспектор.

— Хорошо. Я понял. — Линли увидел, как Хейверс перевернула страницу записной книжки.

Миранда смотрела, как сержант записывает.

— Она сказала, что он пытался соблазнить ее, инспектор. Он преследовал ее. Она ненавидела его за это. Она называла его прилипучим. Говорила, что собирается пожаловаться на него доктору Каффу.

— И она это сделала?

— Не знаю. — Миранда покрутила пуговицу на куртке, которая была словно маленьким талисманом, придававшим ей сил. — Не знаю, представился ли ей случай.


Леннарт Торсон как раз заканчивал лекцию на английском факультете на Сиджуик-авеню, когда Линли и Хейверс наконец-то нашли его. О популярности его темы и его трактовки говорил размер аудитории, в которой он выступал. В ней помещалась по меньшей мере сотня стульев. Все они были заняты в основном женщинами. Девяносто процентов из них ловили каждое слово Торсона.

И лекция того стоила: ее читали на великолепном английском, без малейшего акцента.

Рассказывая, швед ходил по залу. Он не пользовался записями. Казалось, он вдохновлял себя тем, что время от времени пробегал правой рукой по густым соломенным волосам, красиво спадавшим на лоб и на плечи, — дополнение к пышным усам, обрамлявшим рот в стиле начала семидесятых.

— Итак, в пьесах, посвященных царственным особам, мы исследуем вопросы, которые исследовал и сам Шекспир, — говорил Торсон. — Монархия. Власть. Иерархия. Авторитарность. Суверенитет. Для того, чтобы исследовать эти вопросы, мы должны понять, каково было положение вещей во времена Шекспира. Пишет ли Шекспир с позиций необходимости сохранения существующей системы?

Как он это делает? И если он мастерски создает иллюзию, будто лоялен существовавшим тогда порядкам, являясь между тем их ярым противником, то как ему это удается?

Торсон сделал паузу, чтобы дать возможность ревностным слушателям записать поток его мыслей. После этого он быстро повернулся на каблуках и снова начал вышагивать по аудитории.

— А теперь мы продолжим наше исследование этой двойственной позиции. Перед нами стоит вопрос: до какой степени Шекспир открыто выступает против современной ему социальной иерархии? С какой позиции он высказывается против нее? Предлагает ли он альтернативные ценности, и если да, то каковы они? Или же… — Торсон многозначительно указал на слушателей и наклонился вперед; его голос стал громче, — Шекспир ведет еще более сложную игру? Бросает ли он вызов устоям своей страны? Предлагает ли он другой образ жизни, заявляя, что без изменения условий невозможен прогресс? Ибо не равенство ли, по мнению Шекспира, является предпосылкой, необходимой для совершенствования общества? Разве короли в его пьесах не приходят к отождествлению своих интересов с интересами человечества? «Король — такой же человек, как я»[11]. Как я. Это именно тот вопрос, который мы рассматриваем. Равенство. Король и я равны. Мы оба люди. Любое социальное неравенство — неоправданно. Итак, мы видим, что Шекспир, как художник-творец, мог размышлять о том, о чем не будут говорить веками. Вот почему его произведения не устарели до наших дней.

Торсон подошел к кафедре, взял тетрадку и решительно захлопнул ее:

— Встретимся на следующей неделе. Генрих Пятый. Всего доброго.

Мгновение никто не шевелился. Зашуршала бумага. Упал карандаш. Затем с видимой неохотой слушатели поднялись с мест с общим вздохом. Послышались разговоры направляющихся к выходу студентов. Торсон тем временем сложил тетрадь и два учебника в рюкзак. Сняв черную академическую мантию и запихнув ее туда же, он заговорил с пышноволосой молодой женщиной, сидевшей в первом ряду. Проведя пальцем по ее щеке и засмеявшись над какими-то ее словами, он направился к двери.

— Ага, — вполголоса произнесла Хейверс, — вот и ваш черный принц.

Это прозвище как нельзя лучше подходило Торсону. Он не просто предпочитал черный, он купался в нем, словно намеренно пытаясь создать контраст со слишком светлой кожей и волосами. Свитер, брюки, пиджак в «елочку», пальто и шарф. Даже ботинки были черные, с заостренными мысками и высокими каблуками. Если он хотел играть роль молодого, невозмутимого бунтаря, то не мог бы выбрать более подходящего костюма. Однако, когда Торсон приблизился к Линли и Хейверс и, резко кивнув головой, стал проходить мимо, Линли заметил, что если он и был бунтарем, то далеко не молодым. В уголках глаз появились морщинки, а в густых волосах блестело несколько седых прядей. Ему за тридцать, решил Линли. Он и швед были одного возраста.

— Мистер Торсон? — Линли достал удостоверение. — Криминальный отдел Скотленд-Ярда. У вас найдется несколько минут?

Торсон перевел взгляд с Линли на Хейверс, потом опять на Линли. Произнес:

— Полагаю, речь пойдет о Елене Уивер?

— Верно.

Торсон перекинул рюкзак через плечо и со вздохом небрежно провел рукой по волосам.

— Мы не можем говорить здесь. У вас есть машина? — Он подождал утвердительного кивка Линли. — Поедем в колледж. — Швед резко повернулся и вышел из аудитории, перебросив конец шарфа через плечо.

— Красиво ушел, — заметила Хейверс.

— Как ему это удается?!

Полицейские последовали за Торсоном через холл, потом вниз по лестнице и вышли в открытый дворик, спланированный современным архитектором, взгромоздившим треугольное здание факультета на железобетонные колонны, меж которых был разбит прямоугольный газон. Сооружение парило над землей, создавая впечатление неустойчивости и нисколько не защищая от ветра, который в тот момент прорывался между колоннами.

— Через час у меня занятие со студентом, — сообщил Торсон.

Линли вежливо улыбнулся:

— Я очень надеюсь, что мы к этому времени закончим. — Он указал рукой Торсону в направлении машины, которую с нарушением правил припарковал у северо-восточного входа Селуин-Колледжа. Они втроем пошли рядом по тротуару; Торсон равнодушно кивал студентам, которые приветствовали его, проезжая мимо на велосипедах.

Только когда они подошли к «бентли», специалист по творчеству Шекспира вновь заговорил:

— И на таком ездит британская полиция? Фу! Не удивительно, что эта страна катится к чертям.

— Вы еще не знаете, какой у нас мотор, — отозвалась Хейверс. — Сложите десятилетнюю малолитражку с четырехлетним «бентли», да разделите поровну, и у вас получится славный семилетний драндулет, не так ли?

Линли улыбнулся про себя. Хейверс с присущей ей язвительностью воспользовалась лекцией Торсона.

— Он запросто может сказать про себя: «Роллс-ройс» такое же авто, как я», — продолжала она.

Торсон не оценил иронии.

Они сели в машину. Линли поехал по Грейндж-роуд, чтобы в объезд добраться до центра города. В конце улицы, пока они ждали у светофора, чтобы свернуть направо на Мэдингли-роуд, мимо них проехал одинокий велосипедист, направлявшийся из города. Через минуту Линли узнал его: зять Хелен, пропавший Гарри Роджер. Он спешил домой, его пальто, словно огромные шерстяные крылья, хлопало по ногам. Линли проводил его взглядом, задаваясь вопросом, провел ли он всю ночь в Эмманьюэл-Колледже. На покрытом нездоровой бледностью лице Роджера выделялся красный нос, который цветом гармонировал с ушами. Он выглядел чрезвычайно жалким. При виде его Линли ощутил легкий прилив сочувствия, который только косвенно имел отношение к Гарри Роджеру. Ему было жаль Хелен, и он подумал, что необходимо увезти ее из дома сестры в Лондон. Линли отмел эту мысль и заставил себя сосредоточиться на разговоре Хейверс и Леннарта Торсона.

— Его произведения говорят о стремлении писателя провести в жизнь свои утопические воззрения, сержант. Воззрения, поднимающиеся над феодальным обществом и относящиеся ко всему человечеству, а не просто избранной группе индивидов, родившихся под счастливой звездой. Таким образом, его произведения удивительно, небывало революционны. Однако многие критики не желают этого видеть. Их безумно пугает мысль, что драматург шестнадцатого века мыслил более широкими социальными категориями, чем они, вообще не умеющие мыслить.

— Значит, Шекспир был скрытым марксистом? Торсон презрительно хмыкнул.

— Примитивный снобизм, — ответил он. — Не ожидал этого от…

Хейверс повернулась к нему:

— Да?

Торсон не закончил свою мысль. Ему и не нужно было этого делать. «От представителя вашего класса» повисло между ними, словно эхо, лишая всякого смысла якобы бунтарский литературный критицизм Торсона.

Остаток пути они проехали в молчании, объезжая грузовики и такси на Сент-Джонс-стрит, чтобы добраться до узкого въезда на Тринити-лейн. Линли припарковал машину неподалеку от конца Тринити-Пэссидж, у северного входа Сент-Стивенз-Колледжа. Тринити-Пессидж, открытый в течение всего дня, открывал доступ в Нью-корт.

— Мои комнаты там, — сказал Торсон, направляясь к западной части Нью-корта, примыкающего к реке. Он отодвинул деревянную планку, под которой белым по черному было написано его имя, и, распахнув дверь, вошел в башенку с окнами-бойницами и с густо поросшими жимолостью гладкими каменными стенами. Линли и Хейверс последовали за ним, успев указать друг другу взглядами на Г-образную лестницу в противоположной стороне Нью-корта.

Впереди Торсон громыхал каблуками по деревянным ступеням. Когда Линли и Хейверс догнали его, он уже отпирал дверь комнаты, из окон которой открывался вид на реку, поля и лужайки в огненном осеннем наряде и Тринити-Пэссидж-бридж, где в это время фотографировалась группа туристов. Торсон подошел к окнам и бросил рюкзак на стол. Рядом друг против друга стояли два стула с решетчатыми спинками. Он повесил свое пальто на один из них, а сам подошел к большой нише в углу комнаты, где стояла одинокая кровать.

— Я устал, — произнес Торсон и лег на клетчатое покрывало. Он поморщился, словно ему было неудобно лежать. — Садитесь, если хотите. — Он указал на мягкое кресло и диван в изножье кровати, обитые тканью цвета сырой глины. Намерение Торсона было ясно. Разговор, который по его желанию проходил в его родных стенах, должен был также вестись на его условиях.

За почти тринадцать лет службы Линли привык сталкиваться с явной и скрытой бравадой. Он пропустил мимо ушей предложение сесть и неторопливо осмотрел собрание томов в книжном шкафу со сломанной передней стенкой. Поэзия, классика, критика на английском, французском и шведском и несколько томов эротической литературы, один из которых лежал открытым на главе под названием «Ее оргазм». Линли иронически усмехнулся.

Сержант Хейверс уже открывала свой блокнот на столе. Из сумки на плече она достала карандаш и выжидательно взглянула на Линли. На кровати зевнул Торсон.

Линли обернулся от шкафа.

— Елена Уивер часто виделась с вами, — сказал он.

Торсон моргнул:

— Едва ли это повод для подозрений, инспектор. Я был одним из ее руководителей.

— Но вы встречались с ней не только как руководитель.

— Неужели?

— Вы бывали в ее комнате. И не один раз, насколько я знаю. — Задумчиво и как можно обыденнее Линли перевел взгляд на кровать. — Она занималась с вами здесь, мистер Торсон?

— Да. Но за столом. Мне кажется, юные леди лучше думают сидя, а не лежа на спине. — Торсон усмехнулся, — Я знаю, куда вы клоните, инспектор. Позвольте мне вас разочаровать. Я не соблазняю школьниц, даже когда они на это напрашиваются.

— А Елена напрашивалась?

— Они приходят сюда и садятся, раздвинув свои симпатичные ножки, и я понимаю, что у них на уме. Это случается постоянно. Но я не принимаю их предложений. — Торсон снова зевнул. — Признаюсь, у меня были три или четыре выпускницы, но к этому времени они уже взрослые и знают, на что идут. Просто примитивный грубый секс по выходным, вот и все. А потом они уходят, тепленькие и трепещущие, не задавая никаких вопросов и не получая никаких обещаний. Мы хорошо проводим время, — вероятно, они даже получают большее удовольствие, чем я, откровенно говоря, — и на этом все заканчивается.

От Линли не ускользнуло, что Торсон не ответил на его вопрос. Тот тем временем продолжал:

— Старшие научные сотрудники Кембриджа, которые связываются со студентками, отличаются одними и теми же личностными характеристиками. Если вы ищете того, кто мог бы обмануть Елену, вам нужен некто среднего возраста, женатый, непривлекательный. Ищите неудачников и невероятно глупых.

— Совсем не похожих на вас, — заметила от стола Хейверс.

Торсон не обратил на нее внимания.

— Я не сумасшедший. Я не хочу погубить себя. А именно это и ждет любого искусителя, который связывается со студенткой или студентом. Скандальная репутация — смерть для преподавателя.

— А почему у меня такое впечатление, что для вас скандальная репутация — это жизнь, мистер Торсон? — спросил Линли.

Хейверс добавила:

— И все-таки вы домогались ее, мистер Торсон? Торсон повернулся на бок и в упор уставился на Хейверс. В уголках его губ появилась презрительная усмешка.

— Вы приходили к ней в четверг вечером, — продолжала Хейверс. — Зачем? Чтобы помешать ей выполнить угрозу? Не думаю, что вам хотелось, чтобы о вас донесли мастеру колледжа. Итак, что она вам сказала? Она уже написала заявление о сексуальных домогательствах? Или вы надеялись отговорить?

— Тупая полицейская телка, — процедил сквозь зубы Торсон.

Тело Линли напряглось от гнева. Но сержант Хейверс на грубость никак не отреагировала. Вместо этого она медленно повертела в пальцах пепельницу, изучая ее содержимое. Выражение ее лица было мягким.

— Где вы живете, мистер Торсон? — спросил Линли.

— У Фулборн-роуд.

— Вы женаты?

— Слава богу нет. Англичанки не вызывают во мне страсти.

— Вы живете с кем-нибудь?

— Нет.

— Кто-нибудь был с вами в воскресенье вечером? В понедельник утром?

Взгляд Торсона забегал.

— Нет, — произнес он. Но, как и большинство людей, он лгал неумело.

— Елена Уивер была в команде бегунов, — продолжал Линли. — Вы это знали?


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26