Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Я вернусь через 1000 лет

ModernLib.Net / Давыдов И. / Я вернусь через 1000 лет - Чтение (стр. 16)
Автор: Давыдов И.
Жанр:

 

 


      Пройдет полестан свою "грядку" до конца, и киберы переставят планки со щупальцами на соседнюю ферму. Идет обрезка цветов. И всю ее, на всем огромном поле, ведет, не выходя с пульта, один полевод. А когда-то, во времена гениального Правоторова, это делали на полях тысячи, сотни тысяч, миллионы людей.
      Странно сейчас представлять себе это. Людей на Земле тогда было мало. В десятки раз меньше, чем сейчас в Солнечной системе. Громадные районы - Якутия, Тибет, Северная Канада, Австралия - были почти не заселены. Люди много и трудно работали, а результаты труда каждого были ничтожно малы. И эти трудно живущие чудаки еще беспокоились о нас, своих потомках, думали, говорили и писали о том, как станет жить человечество в будущем, на перенаселенной Земле - не угрожает ли ему голод? Хватит ли ему места? И где-то среди них такой же трудной и беспокойной жизнью жил гениальный человек, заложивший прочные основы будущего изобилия.
      Мы меньше думаем о будущем, чем наши предки. То ли более спокойны за него, то ли настоящее у нас лучше. Но наверняка и среди нас ходит какой-то человек, мозг которого обеспечит великие достижения в будущем. Мы не знаем его. И нам никогда не угадать, кому из нас поставят памятник потомки. А сами мы не спешим ставить себе памятники - ни из гранита, ни из своих имен на географической карте планеты.
      Правы уж мы тут или не правы - потомки разберутся. Надо доверять своим потомкам.
      ...Мы поднимаемся с Зигмундом на пульт, и я снова начинаю записывать претензии полеводов по киберустройствам.
      22. Репортаж из племени ра
      Эту пленку передавали по радио еще вчера вечером. Но вчера я не слыхал. Мы сортировали выгруженные из корабля киберы и провозились допоздна.
      Бирута вернулась из Города тоже поздно - усталая, расстроенная. Она объясняла на уроке теорию органического происхождения нефти, и Андрей Челидзе, сынишка Вано, вдруг расплакался - не выдержал. Маленький еще! Слово "нефть" для него теперь навсегда связано с гибелью отца.
      А после этого тяжелого урока Розита еще утащила Бируту в радиостудию записывать на пленку ее фантастический рассказ. Тот самый, который был создан в полете. Ведь это первая фантастика на Рите! И сейчас, когда готовится очередной радиоальманах, Бирута будет представлять новый жанр.
      Она была огорчена слезами Андрюши Челидзе и думала о нем и о погибшем Вано, и потому сбивалась, путалась, когда читала свой рассказ. Ее записали только с третьего чтения. И сама она измучилась, и других измучила. И поэтому приехала на корабль так поздно и такая усталая.
      Лишь перед сном она вспомнила о сегодняшней вечерней передаче и спросила меня:
      - Да, ты слышал сегодня Марата?
      - Нет.
      - У тебя удивительная способность последним узнавать новости! В журналисты ты явно не годишься. Ну, ничего! Завтра утром передадут снова.
      - Что хоть он говорил?
      - Если я расскажу - ты не станешь слушать. А послушать надо. Завтра в восемь. Потерпи, милый!
      Она поцеловала меня в лоб, как старшая, и тихонько вздохнула. Она вообще последние дни обращалась со мной, как старшая, словно тот, маленький, еще не родившийся, давал ей на это право.
      И вот утром я слышу по радио знакомый и в то же время незнакомый, измененный записью голос Марата:
      - Дорогие друзья! Начну с того, чем надо было бы кончить. Но это сейчас главное. Сбросьте племени с вертолета еще пластмассовой посуды. Поскорее. Лучше - завтра. В основном - миски, чашки, ведра. И как можно больше. Я обещал им, что попрошу вас об этом и что только об этом и буду с вами говорить. Поэтому передача будет сравнительно короткой - не сетуйте. Мне пока не доверяют, и один я почти не остаюсь.
      Отношение к нам резко враждебное. Сила легенды страшно велика. Когда я сказал, что мы - не те, кто в древности уничтожил племя, - мне не поверили, как не верят и нашим радиопередачам. Старики сказали: "Если даже и не вы - то ваши братья. А это все равно, что вы". Слишком уж похоже описание внешности. Ведь легенда жила веками - этого не вытравишь.
      Старейшие решили сохранить мне жизнь только после того, как я сказал, что поссорился со своим племенем и пришел к ним насовсем. Они, оказывается, всегда охотно принимали беглецов из других племен. Это давняя традиция, порожденная, видимо, малочисленностью ра и стремлением выжить во что бы то ни стало. Но они предупредили меня, что чужак, вновь покинувший их племя, по существу, приговорен к смерти. Ра все равно выследят и убьют его, ибо такой человек опасней для них, чем целая толпа врагов. Он слишком много знает. А враг не должен знать о тебе много - это одна из основных заповедей племени.
      Сегодня я осторожно сказал, что в моем племени осталось несколько родичей (им это понятнее, чем друзья), которые сочувствовали мне и с которыми я не ссорился.
      Старейшие немедленно решили извлечь из этого пользу - не могут ли родичи сбросить с неба немного посуды? Племя готово направить к ним своих гонцов с подарками.
      Кажется, я совершил ошибку - сказал, что гонцы не нужны, что я свяжусь с родичами по воздуху. Мне не поверили - усмешки были очень красноречивы. Да и гонцы были бы полезны нам - это ведь дополнительные контакты. Но все это я сообразил потом - слишком я не дипломат. Однако отступать уже нельзя, и сейчас племя знает, что я разговариваю с родичами по воздуху. Наверняка не верят в это, но хоть делают вид, что верят, - и то ладно.
      Наши миски и чашки здесь очень понравились. Назначение их было понято сразу же и точно - с первого объяснения. Но к мешкам с посудой ра не притрагивались до тех пор, пока я не раскрыл их и не сказал, что я же их и сбросил - как подарок племени перед своим бегством к нему.
      "Посудой" для воды здесь служат мешки из шкур. Гончарного производства ра не знают. И я боюсь браться за создание гончарного стола - сам в этом не силен. Да и нужно ли? Пусть сразу привыкают к пластмассе.
      Взяли они с меня слово, что я женюсь, как только познакомлюсь с девушками племени и выберу ту, которая мне по нраву.
      Старики рассудили здраво: если пришел насовсем - как же не жениться на местной девушке?
      Впрочем, если быть точным, речь шла не о девушке, а о девушках. Мне не были обозначены жесткие количественные рамки. Как понял я позже, это означало, что с первого же серьезного разговора старейшины предоставили мне гражданские права, равные с правами всех остальных мужчин-ра.
      По-моему, интересуют старейшин тут не столько мои удобства, сколько потомство. Забота о численном росте, как вы, наверное, уже догадались, главная забота племени.
      Видимо, в связи с этим предстоящим выбором любопытство женского пола по отношению ко мне - совершенно откровенное. Разглядывают, как жирафу в зоопарке. Мужчины, как и везде, менее любопытны.
      В то же время старики сочли здравой и мою мысль о том, что у нашего племени можно кое-чему поучиться. Они всегда учились у своих врагов, и это часто выручало племя во время бедствий. Не прочь учиться и у нас. Просто ничего не понимают. И будут рады, если я им что-то объясню. Особенно их интересует ферма. В частности, коровы, которых они называют ленивыми оленями. Почему эти животные слушаются нас? Знаем ли мы язык этих животных? Почему мы их не убиваем? Зачем ставим невидимые стены там, где они пасутся? Могу ли я научить охотников проходить через эти стены и приносить племени побольше мяса?
      Подумайте над этим, друзья. Чтобы стать своим, я должен помочь ра в охоте на коров. И, может, не раз. Было бы хорошо как-то это устроить. Начиная с завтрашнего дня, каждую полночь буду включать наушник и ждать решения Совета. Специально "по коровам". Это кажется мне очень важным. Знаю, что трудно. Но, поверьте, - нужно. Хотя бы немного. Охота ведь может быть и не чрезмерно удачной.
      Пытался я тут провернуть мысль о том, что легче увести и самим выкормить теленка, чем убить и принести взрослую корову. Но меня, как говорится, не поняли. Видно, рано - у племени еще даже собак нет. История не способствовала. Придется, наверно, как-то осуществлять этот опыт на свой страх и риск. Дадут ли только? Не прирежут ли моего питомца раньше времени?
      Несколько слов о структуре. Как мы уже знаем от наших невольных пациентов, во главе племени стоит Нут - сильнейший, но далеко не старый охотник. Его называют героем, хотя я еще не уяснил, за что. Видимо, это связано с какими-то событиями на Восточном континенте. Во всяком случае, когда племя переплывало через море, Нут уже был вождем. Он весь в шрамах, очень суров и немногословен. Отлично умеет слушать других и не спешит делать выводы.
      При вожде - совет стариков, без которого в нормальной обстановке не решается ничто важное. Нут командует единолично лишь на охоте, в бою и во время бедствий. Как видите, все довольно демократично.
      Есть два лекаря. Они же шаманы, певцы, поэты и члены совета стариков, хотя сами не старше Нута. Зовут этих единственных местных интеллигентов Рун и Лан. В отсутствие Нута они вдвоем руководят племенем. Так что интеллигенция здесь в почете.
      Вождь гезов Родо - тоже член совета стариков у ра. И весьма активный член. А Нут - член совета стариков у гезов. До селения гезов - часа три ходу. Общение - постоянное. Взаимная информация - полная. Мне еще у гезов быть не довелось. Я вообще не спешу и все делаю медленно - лучший способ успокоить подозрительность. Но гезы уже прибегали на меня смотреть. Они чуть выше, стройнее и вообще благообразнее ра. Среди девушек-гезов есть, даже по нашим понятиям, довольно симпатичные.
      Численность ра, по-моему, около тысячи. Точно не знаю - считать неудобно. Гезов, по словам ра, - намного меньше.
      Кстати, о счете. Тут у наших лингвистов еще нет полной ясности, и я сообщаю то, что узнал. Считают ра пятерками - по числу пальцев на руке. Пять "рука". Далее - две "руки", три "руки"... Пять "рук" - много. Пять "много" очень много. Дальше счет теряется.
      Колеса они не знают. С лодками знакомы - от гезов. Но предпочитают не пользоваться. Считают лодки ненадежными. Особенно после путешествия через море, когда некоторые лодки переворачивались. Что за яд на стрелах - пока не знаю. Мне сказали, что это секрет племени. Хотя пообещали дать отравленные стрелы, если я пойду охотиться на коров.
      Музыку ра понимают и чувствуют. Готовы слушать магнитофон сколько угодно. Называют его великим чудом, а голос Розиты - голосом богини. Слышишь, Розита? Я ведь тебе тоже когда-то говорил нечто подобное... Выключая магнитофон, я объясняю, что он "устал". Иначе могут обидеться.
      Вообще, ра обидчивы необычайно. Но быстро отходят и мгновенно забывают обиду, если убеждаются, что не было злого умысла.
      Вот такие дела, друзья мои. Кончаю. Я и так превысил все нормы для простой деловой просьбы. Когда сбросите посуду, у меня будет повод долго благодарить вас.
      Никаких комментариев к этой пленке не было. Лишь в виде короткой справки диктор сообщил, что посуда для племени ра спущена с вертолета сегодня на рассвете, а на ферме в ближайшие дни будет выделена специальная, слабоохраняемая группа бычков, которую Амиров всегда сможет отыскать по радиопеленгу.
      23. "Почему ты так заботишься обо мне!"
      Лес, лес, густой зеленый лес тянется по обеим сторонам прямой, как натянутая струна, дороги. Сплошной лес, лишь изредка разрываемый небольшими полянами да узкими, извилистыми долинами мелких речек. Удивительно однообразен пейзаж нашего материка! Вначале это обилие зелени восхищало меня. Теперь, кажется, оно начинает приедаться.
      За всю почти стокилометровую дорогу - лишь одна древняя узкая гряда полуразрушенных, выветрившихся красноватых скал, причудливых и непонятных, как старинные скульптуры "поп-артистов" двадцатого века. Эти скалы не больше минуты видны через стекло биолета, затем они исчезают за стеной леса, и даже не верится, что видел их - так неожиданно они возникли и так мгновенно скрылись.
      - Как называются эти скалы, Сандро? - звонко спрашивает меня Андрюша Челидзе, худенький и темноглазый сын Вано, сидящий в биолете рядом.
      - У них пока нет названия, - отвечаю я. - Вот вырастешь - назовешь. А вообще, Андрюша, я их сам в первый раз вижу.
      - А я думал, вы все знаете... - говорит он разочарованно. - Папа все знал...
      Наши биолеты идут дальше - длинная цепь биолетов, растянувшаяся до самого горизонта, за которым скрывается дорога. Наш - один из последних. Где-то там, далеко-далеко впереди, - Бирута с девочками. Где-то в середине - Аня Бахрам со своими учениками. И где-то уже недалеко от меня - Али, тоже с учениками Ани, как я - с учениками Бируты.
      Мы мчимся по дороге в зону отдыха - по новой, только что законченной дороге, с которой лишь пять дней назад ушли лесодорожные машины.
      Почти все полотно шоссе - еще свежее, прозрачно-янтарное, играющее красками листвы и стволов, навсегда погребенных в его глубине. Пока что эта дорога - как новенький коричневый ковер с затейливым, неповторяющимся орнаментом. Пройдет время - и она станет серой от дождя и ветра, потемнеет от колес грузовиков, потеряет свою праздничную нарядность. Станет обычной дорогой, и мы привыкнем к ней и перестанем ее замечать, как не замечаем других дорог.
      Но сейчас мчаться над ней в биолетах - праздник, и особенно для детей, которые впервые в жизни едут к морю. Если взрослые и раньше летали в далекую зону отдыха на вертолетах, то детей туда не брали - опасались отравленных стрел ра. А сейчас они там уже не страшны - на горах, вокруг всей долины, созданы три мощные линии электромагнитной защиты, через которые не пробраться даже самым ловким охотникам. И поэтому теперь туда можно привезти детей.
      Правда, везти их приходится осторожно - в каждой машине по взрослому. Киберустройства биолетов еще не изучили этой дороги. В общем-то, пока она проста - почти нет поворотов. Но впереди еще горы, и поэтому лучше, чтобы вначале работу киберов страховали руки взрослого человека. Позже, когда дорога станет для машин совсем знакомой и когда дети подрастут, они и сами смогут вести биолет. А пока - рано.
      Кажется, самыми надежными киберами оказались на Рите киберы биолетов. Никаких поломок, никаких ненормальностей! Устройства, десятилетиями отработанные на Земле, ставшие там, по существу, классическими, не подвели и здесь. И когда откроется у нас эта уже обещанная киберлаборатория, устройствами биолетов нам заниматься не придется. Впрочем, недостаток работы лаборатории явно не угрожает.
      Когда после третьей поездки на ферму я написал докладную в Совет - о необходимости киберлаборатории, никто в Совете не удивился. Федор Красный, командир нашего корабля, председательствовавший в тот месяц, прочитав отпечатанный на диктографе текст, вызвал меня по радиофону, спросил:
      - Как ты думаешь, Александр, сколько у нас таких докладных?
      - Понятия не имею.
      - Восемь, дорогой. Все - о киберлаборатории. Правда, от кибернетиков всего вторая. Остальные - от геологов, строителей, агрономов.
      - А кто из кибернетиков написал первую? - поинтересовался я и подумал: "Неужели Женька и тут успел?"
      - Челидзе, - ответил Федор. - Еще до нашего прилета... Если бы задержка была только за докладными, дорогой мой!..
      - Знал бы я, что их столько, - не писал бы.
      - Да хуже не будет - ты не огорчайся. Вот через пять дней на председательский стул сядет Тушин, и у него запланировано обсуждение всех кибер-дел. Потерпишь? Я передам твою докладную ему.
      - Потерплю. Трудно, но можно.
      В нашем Совете на Рите, как и во всех советах на Земле, нет постоянного председателя. Председательствуют все по очереди, по месяцу или по два. Когда-то, еще в начале двадцать второго века, на всей Земле ввели такой порядок, чтобы в одних руках не сосредоточивалось слишком много власти, чтобы ни один человек не мог поставить себя над другими, не мог считать себя вершителем судеб других людей.
      Еще в двадцатом веке социализм уничтожил эксплуатацию человека человеком. А в двадцать втором веке полный, развитой, уже всемирный коммунизм уничтожил еще и власть одного человека над другим. Уничтожил ее навсегда и бесповоротно.
      Конечно, в течение своего срока каждый член нашего Совета руководит по-своему и не все решает на Совете - нельзя же без конца заседать. Но и резких переходов нет - велика инерция большого, налаженного хозяйства. Она не терпит резких переходов. Да и невозможны они, потому что принципиальное решается всем Советом, а единоличная власть председателя не идет дальше повседневных мелочей.
      Но все же у каждого члена Совета есть свой стиль, и свой круг интересов, и своя "узкая специализация". Мария Челидзе, например, активнее всего занимается школой, бытом, культурой. А всем, что касается кибернетики, гораздо сильнее и глубже, чем другие, интересуется Тушин.
      Поэтому я и не удивился тому, что сказал Федор Красный, Это было в порядке вещей. Я просто ждал.
      И вот вчера Тушин разыскал меня по радиофону и попросил приехать в Совет.
      Кабинет председателя был обычной по величине комнатой - просторной, светлой, строгой, в которой не было ничего лишнего.
      Две стены ее занимали полки со справочниками и ящичками для микрофильмов. В середине этих полок, на уровне груди, белели большие экраны видеофонов. Третья стена была пультом управления общей связи материка и связи со справочным электронным залом, откуда за две-три минуты можно было получить любую справку по планете. Вдоль полок зубчатой линией стояли низкие столики и кресла для членов Совета.
      За одним из таких столиков мы и беседовали на этот раз с Тушиным.
      - Ты понимаешь, конечно, о чем разговор? - спросил он.
      - Догадываюсь.
      - Мы тут обсуждали. И твою докладную, и остальные. Решили, что дальше без лаборатории действительно нельзя. Будем создавать. Видимо, первое же законченное здание в Заводском районе отдадим кибернетикам. Ты рад?
      - Конечно! Может, для скорости выдуть это здание из капропласта?
      - Вы же не усидите в нем! Сбежите от духоты! Все эти пузыри давно стали складами. Да и готовить такую операцию - не намного быстрее, чем закончить то, что уже начато в пластобетоне. Столько терпели - потерпите лишних десять дней. Зато сразу сядете прочно. Видимо, завтра, Алик, о решении Совета объявят по радио. И назовут твое имя.
      - Мое?!
      - Да. Совет решил, что руководить лабораторией должен ты. И от имени Совета хочу тебя попросить: подумай, кого туда стоит взять. Для начала мы много людей не дадим. Пять человек. С тобой вместе.
      "Сейчас он скажет, что надо взять Женьку! - почему-то подумал я, и кровь бросилась мне в лицо. - Как же, юный гений-кибернетик! Знаменитый изобретатель! Разве может обойтись без него творческий коллектив? Нет уж! Хватит с меня Женьки!"
      - А почему решили именно меня? - спросил я Тушина. - Мне хорошо и в бригаде. И не хочется из нее уходить.
      Глаза Тушина даже округлились от удивления. Большие, серые, недоумевающие, они смотрели на меня неподвижно и напряженно.
      Он молчал, и я понял, что он ждет объяснений.
      - Я с удовольствием помогу, конечно, - забормотал я и покраснел еще больше. - Но руководить...
      "Тогда руководство могут предложить Женьке, - тут же мелькнуло у меня. - И мне противно будет даже помогать".
      Я замолчал, поняв, что совсем запутаюсь сейчас, если буду говорить. Никогда не умел лгать с невозмутимым видом. Никогда у меня это не получалось. С первых же слов лжи всегда спотыкался и путался.
      - А если напрямик? - резко спросил Тушин. - Если по-честному?
      Я молчал, опустив глаза в пол. Не мог говорить напрямик и по-честному: никаких увесистых фактов нет для такого разговора. Все нюансы. Да к тому же старые. Школьных лет.
      - Между прочим, Верхов на Совете говорил, что ты чересчур скромен, раздумчиво и уже спокойно произнес Тушин, явно объясняя себе мое поведение. Когда он предлагал тебя - он предупреждал об этом... Да и мама как-то сказала, что ты - из тех, кто всегда входит в дверь последним...
      - Верхов предлагал? - Я удивленно откинулся на спинку кресла.
      - А что ты удивляешься? Он такую речь о тебе произнес! Не речь - хвалебная ода!
      Чего угодно я мог ожидать от Женьки. Этого - не ждал.
      ...Мы летим над прямой, уходящей за горизонт дорогой, и если смотреть вперед, то деревья по бокам шоссе сливаются в одну сплошную зеленую стену так густо они стоят. Дорога медленно поднимается в гору, и линия горизонта приближается, и одна за другой исчезают за этой линией яркие, разноцветные букашки биолетов. Где-то там, далеко, уже, наверно, в горах - Бирута. И в каком-то из этих биолетов - Женька. Он тоже попал в третий поток отдыхающих не успел, видно, в первые два, которые уже вернулись из зоны отдыха в Город. Утром, перед отправкой, я мельком видел Женьку на площадке для биолетов. Он был занят и не заметил меня. А там, у моря, мы еще наверняка столкнемся с ним. Как это получится сегодня? Как обычно?
      - Сандро, - спрашивает меня Андрюша Челидзе, - а где машины, которые строили эту дорогу? Я еще ни разу не видел лесодорожных машин. Думал - здесь увижу.
      - Ушли, Андрейка, - отвечаю я. - Ушли строить другую дорогу.
      - Где?
      - На запад от Заводского района. Они будут пробивать оттуда дорогу к морю.
      - Но ведь эта дорога - тоже к морю!
      - Здесь мы будем отдыхать, Андрейка. Лагерь тут для вас построим. Будете жить на каникулах. А там будет порт. Там будет верфь. Там будут работать.
      - Верфь - это где строят корабли?
      - Да.
      - А я видел корабли только в стерео. Ни одного настоящего не видел. И никто у нас в школе не видел.
      - Еще увидите. Может, сами будете их строить.
      - А почему верфь - там, а не здесь? Ведь здесь - тоже море.
      - Верфь должна быть у залива, Андрейка. Там большой залив. А здесь маленькая бухточка. Кораблям в ней было бы тесновато. И потом - там, где верфь и порт, - море грязное. А купаться надо в чистом. Согласен?
      - Согласен! Скорей бы только - купаться!..
      Дорога поднимается все круче и круче вверх, и мне уже кажется, что там, за перевалом, откроется окруженная горами с севера и с запада прибрежная долина, которую называем мы зоной отдыха. Наш курорт, наш Южный берег Крыма, где даже в пасмурную погоду жарко и безветренно. А если еще южное течение отбивает от долины холодные струи северного, то там и вовсе знойный русский июль.
      К сожалению, он не част там, наш июль. Лишь на восемь-десять дней за два месяца южное течение усиливается настолько, что отворачивает в сторону северное. Все остальное время вода возле нашего Крыма холодновата. Если ее не подогреть в бухте тепловыми лучами - не всякий решится нырнуть в нее. А кто и нырнет - вылезет, щелкая зубами. Да и эти теплые восемь-десять дней переменчивы. Они могут сократиться до пяти, даже - трех, и до сих пор мы не знаем причин этого, и до сих пор некогда заняться этим теплым южным течением всерьез. Не на катерах же его исследовать! Вот когда будут верфь, порт, флот, - может, и удастся раскусить эту капризную струю и сделать ее более постоянной.
      Впрочем, наши гидрологи не дают на этот счет никаких обещаний. Не потому, что не уверены в своих силах, а потому, что насторожил их рассказ одного из наших пациентов-pa. Он припомнил, что когда племя его жило на краю Восточного материка, там иногда случались очень холодные, дождливые периоды, длившиеся как раз восемь-десять дней. Каждый такой период заставал привыкшее к теплу племя врасплох, и люди мерзли, и дети болели и умирали. Особенно новорожденные. Редкий новорожденный выживал, если он появлялся на свет в такой холодный период.
      Все это нужно, конечно, еще проверять и исследовать. Но не исключено, что теплые струи у наших берегов, отбивая к Восточному материку холодное течение, сеют смерть среди диких племен. И если будущие исследования подтвердят, что это так, мы можем вмешаться в эту игру природы только с одной целью: отдать все тепло племенам Восточного континента, взять весь холод себе. Ни на какое другое решение мы не имеем права.
      Но пока до этого не дошло. Пока восемь-десять теплых дней - наши, и вот мы мчимся в биолетах, чтоб использовать хоть один из этих дней.
      Мы вылетаем, наконец, на перевал, и я вижу, что до моря еще далеко. Перед нами широкая зеленая долина, уходящая полукругом к северо-востоку и к югу. От материка ее отделяет пологая лесистая гряда, по склону которой мы теперь спускаемся, а от зоны отдыха - высокие красновато-коричневые горы, среди которых теряется пересекающая долину лента дороги. Где-то там, на теряющемся среди скал кончике этой ленты, мелькают пестрые пятнышки первых биолетов нашей длинной колонны.
      Бирута моя, наверно, уже в горах, а нам еще мчаться и мчаться через долину, в которой - это уже начинает чувствоваться - значительно теплее, чем на всем материке.
      Все-таки при рождении бог явно обделил меня наблюдательностью! Летал же я в зону отдыха. Но вот ни лесистой гряды, ни зеленой долины вдоль нее - не заметил. А ведь такая райская долина! Словно, перевалив через гряду, махнул одним мигом из осенней Прибалтики в весеннее Приднестровье.
      Мне становится жарко в толстой шерстяной куртке, и я стягиваю ее. Вслед за мной радостно стягивают свои курточки и мальчишки в биолете.
      Конечно, нелепо оставлять эту теплую долину неиспользованной. Особенно сейчас, когда сюда проложена дорога. Наверно, здесь отличное место для второй фермы - лучше не найти. И ее очень легко оградить электромагнитной защитой прямо по гряде, - от берега к берегу. И, наверно, Женька, который проехал впереди меня, тоже понял это. Теперь, пожалуй, выскочит с очередным проектом. Реакция у него быстрая - успеет сказать "А" первым. Видимо, эта его быстрая реакция и была причиной той оды, которую он произнес в мою честь на Совете. Очень уж доволен был его речью Тушин! Очень уж восторженно он ссылался на нее! Не это ли главная цель Женькиного хода? Ведь он отлично понимает, как много значат здесь симпатии Тушина.
      Женька говорил на Совете, что знает меня с детства, с шести лет, учился вместе со мной в школе и видел много проявлений и моей творческой инициативы, и моей необычайной скромности. Он все рассчитал точно, этот Женька. Когда кто-то начинает говорить, что знает другого человека с детства, - это сразу умиляет, и все верят сказанному, и трудно возражать. Особенно, если говорится хорошее.
      Я слушал в кабинете Тушина записанный на пленку протокол Совета и только диву давался. Женька там признался, что разработку известных коэм начал я, а он, Верхов, лишь по дружбе продолжил и довел до недалекого уже конца, потому что меня в то время выбила из колеи личная трагедия и я долго не мог работать. (Какая, к черту, личная трагедия? С Таней ссорился? Так это было часто, и никто об этом не знал... Трагедия была потом, позже...) Женька говорил, что, по существу, Тарасова нужно было бы признать соавтором его, верховского, изобретения. И только "удивительная скромность" Тарасова и его упорное нежелание, "как он сказал мне тогда" (это, значит, я - ему!), "примазываться к чужому изобретению", заставили Женьку промолчать обо мне в то время. И до сих пор он, бедняга, простить себе этого не может, до сих пор мучают его угрызения совести.
      Вот тут Женька, видно, сказал правду. Даже когда нет совести - угрызения все равно остаются. И мучают. Это точно. Еще очень давно это подметил один хороший поэт.
      Тушин был так простодушно доволен Женькиной речью, что я, кажется, понял больше, чем он хотел бы мне сказать. Видно, Тушин сам хотел предложить меня. И мучился оттого, что ему это теперь неудобно, - мы ведь уже родственники.
      И Женька, догадываясь о намерениях Тушина, а может, и зная их, - попал в точку. У Тушина свалился камень с души, и совсем другими глазами стал теперь Тушин смотреть на Вер-хова.
      - Мама говорила мне, - признался Михаил, - что вы с Верховым в детстве не очень-то дружили. Кажется, ты даже не любил его. Может, и сейчас не любишь. И, конечно, он это понимает. - Тушин улыбнулся. - Умные люди понимают, как к ним относятся окружающие... И поэтому меня очень порадовали и объективность Верхова, и его умение подняться выше личных отношений. Он умеет мыслить категориями общества. В старину говорили - по-государственному. Согласись - у него ведь интересная работа в кибернетике. Он мог бы и сам руководить лабораторией. Но он предложил себя только в кураторы, в Меркурии... А его выступление на вашем первом собрании!.. А его дельные предложения в Совете!.. Определенно это растет руководитель! Большого размаха!
      Я слушал Тушина с болью и ничего не мог возразить ему, хотя внутри у меня все вопило от потребности возражать. Он все-таки слишком мало жил на Земле, слишком поверхностно знает ее историю, в которой было столько таких вот Женек!.. Тушин мудр, как старик, - в космосе. И наивен, как юноша, - в делах общественных. Что скажешь ему? Чем докажешь? Получатся пустые слова. Он не поймет, не поверит, меня же станет считать подлецом.
      Нет, видно, еще не время!
      Ах, как чертовски ловок этот Женька! Как умеет он все время заставить меня молчать! Словно хороший шахматист - сидит дома над доской и в одиночку, терпеливо и методично выверяет партию: каким бы это ходом и дальше заставить меня молчать, молчать, молчать...
      Кажется, именно в тот момент я и понял, что Женька, пожалуй, не мог претендовать на лабораторию. Тут Тушин был совершенно неправ! Наоборот, Женька должен был бояться ее, как черт ладана. Ведь работа в лаборатории сразу выявила бы, что он творчески бесплоден. И, может, еще потому он выскочил предлагать меня, что боялся, как бы его самого кто-нибудь не предложил.
      Со всех сторон ему было выгодно назвать мое имя. Абсолютно со всех! Лишь такой тугодум в подобных делах, как я, лишь такая бесхитростная душа, как Тушин, могли не понять сразу же истинных причин и целей Женькиного хода.
      Так и не стал я вчера спорить с Тушиным. Если Женьки не будет в лаборатории - можно работать. А куратор он там или не куратор - какое мне дело! Спрашиваться-то я к нему не пойду.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20