Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Мальтийский крест

ModernLib.Net / Борушко Олег / Мальтийский крест - Чтение (стр. 7)
Автор: Борушко Олег
Жанр:

 

 


      "Оказия надежна, потому пишу собственноручно", – начиналось письмо. "Оказия была никуда, какой-то купчик из Малаги до Триеста, но уж больно худой, потому не рискую писать своей рукой", – разобрал между строк Шешковский.
      Волконский доносил о своих морских маневрах в Большой Гавани Мальты.
      Шешковский нахмурился, и на бугристое его лицо, казалось, набежало бугров вдвое против прежнего.
      "Однако смею надеяться, – иронически заканчивал Волконский, – что с завоеванием Большой Гавани симпатия первых лиц ордена ко вторым лицам России подвинулась на высшую ступень".
      "Мальчишка! – подумал Шешковский. – За такие дела я бы твоей мордой все ступени в один присест пересчитал! И кого это он, интересно, под "вторыми лицами" разумеет?…"
      Шешковский отодвинул бумагу. "М-да, – подумал он. – Впрочем, в России все лица – вторые. Первые давно или в гробу, или в крепости, или за границей".
      Прочитав копию с донесения Скавронского, присланную Куракиным, Шешковский снова поморщился.
      – "А слабостей партикулярных, быть в столь молодом человеке могущих, заметить стать не умели", – повторил он вслух. – Черт знает какая околесина! Надо бы, стать, уметь, туды твою в Алатырь! Ежели у рыцаря слабостей не имеется, то как же нам его "особенные полномочия" на чистую воду выгнать? Кретины, прости меня, Господи, окаянного!
      Он составил коротенькую записку Потемкину.
      Потемкин не терпел длинных депеш и их никогда не читал. Чем подвиг административный аппарат на подвиг лапидарности, близкий к самопожертвованию.
      Со смертью Потемкина, кстати, лаконическая эпоха в русских канцеляриях завершилась.
      Безбородько, прочитав в утреннем докладе о мальтийце, затребовал у Куракина острожское "дело". И в свою очередь написал Потемкину в Очаков, что об Мальте не мешает переговорить. "Щобы свести кур с яйцами", – выразился в записке Безбородько.
      Великие – косноязычны. Оттого легко проникают в мысли друг друга.
      Так закрутились колесики одной из самых загадочных интриг XVIII века.

28

      Куракин отыскал Литте помещение в Аптекарском переулке, во втором этаже Апраксина подворья, бывшего Лестока.
      По смерти фельдмаршала Апраксина дом был куплен казной, заселяем по прихоти царствующих особ и к 1789 году имел безвозвратно-казенный вид. Столовая, спальня и кабинет были обиты выбеленною холстиною. Выбеленною, однако, еще, вероятно, при Лестоке.
      Джулио опасливо отогнул у косяка в спальне завернувшуюся от старости холстинку – и вздрогнул от отвращения.
      Ненавистные останки залегали правильными прессованными ярусами рыжего окраса с ясно очерченными пылевыми прокладками. И отваливались слой за слоем, как давешние постные блины. "Раз, два, три… семь, – шепотом подсчитал в ужасе Джулио слои. – Петр I, Екатерина I, снова Петр, э-э-э… Анна Иоанновна".
      – Что, батюшка, клопики? – просвиристел смотритель, внеся портплед и повергнув его на кровать.
      Укутанный шарфом по самый нос и отрекомендовавшийся Жюльеном, смотритель сразу же забрался к Джулио в карету и, хищно осмотрев пожитки, цветисто проклял казенную царскую службу.
      – С какой радости он Жюльен? – сказал вечером Робертино. – При такой-то роже?
      Подойдя к косяку, смотритель поскреб пальцем по чешуйчатому кружеву.
      – Дохлые, – убежденно сказал он. И, мастеровито растерев между пальцев, добавил: – Повымерзли. Оно как дом пустой, так им жрать-то нечего, притом морозы. Ну ничего. Сейчас затопим, и – добро пожаловать!
      Пока Робертино при помощи кучера втаскивал сундуки, Джулио осмотрел оконные рамы – с разноцветным стеклом, заправленным в аккуратные свинцовые желобки. Примерился – где удобнее при случае ножом подрезать свинцовые колбаски переплета. Прошел на кухню.
      Стены в кухне и очаг были выложены синими глазурными изразцами, а окно выходило в переулок, упираясь непосредственно в массивную гранитную глыбу.
      На следующее утро Джулио спросонок был освежен дождем визитных карточек. Долгорукие, Игнатьевы, Нарышкины, Горяйновы, Воронцовы и даже один Бантыш-Каменский.
      – Быстро у них тут, – сказал Робертино. – Как узнали, что царица приголубила…
      Среди позолоченного великолепия гадким утенком притулилась скромная карта, где серебряным тиснением значилось по-французски: "Великий князь Павел".
      Джулио повертел карту в руках.
      – Одеваться! – бросил он.
      Литта надел фиолетовый фрак. Поверх пустил золотую цепь, отлитую, казалось, с целью испытать закон всемирного тяготения. Цепь усыпана была крупными бриллиантами.
      Государыня вчера ждала рыцаря в полной выправке, а он явился монахом. Великий князь Павел Петрович ждет монаха. "Контрасты – позывные победы, – говорил де Рохан. – Касается в равной степени женщин и кесарей".
      Павел Петрович, отменив по случаю хорошей погоды утренний плац-парад голштинского полка, сидел с начальником гатчинской артиллерии полковником Аракчеевым в кабинете Малого дворца. И внимательно слушал проект о передислокации дальнобойной батареи с ближнего пруда на пасеку.
      На пасеке с утра приказом Аракчеева рылись флеши по новому французскому образцу.
      – В чем же преимущество, Алексей Андреич? – добивался сорокалетний великий князь. – Преимуществ быть никаких не может! Нет!
      – Это почему? – грубовато спросил Аракчеев.
      – Француз не может быть умнее Фридриха Великого.
      – А это почему?
      Павел выпрямился, и глаза его недобро сверкнули. Аракчеев знал эти переходы.
      – Ну как же, ваше высочество! – сказал Аракчеев. – Ежели мы выводим редан в 60 градусов в сторону противника и ведем косо-прицельный огонь, то сектор обстрела в ближнем бою – глядите. – Аракчеев приподнялся и, склонившись, приложил на схему транспортир.
      "Чисто лиса и журавль", – подумал, входя в кабинет, Кутайсов словами входившего в моду Крылова.
      Веселый круглолицый турок Кутайсов терпеть не мог сухих построений ума. Он никак не верил, что из схоластики можно вывести хоть одну захудалую истину.
      – Ежели б он улыбнулся хоть раз – я б поверил, – говорил Кутайсов. – А то – трубка, капонир, лафет, а самому – хоть кол на голове чеши.
      – Теши, – поправлял Павел Петрович.
      – Ему хоть чеши, хоть теши. Нашего Мины не проймешь в три дубины.
      Как всякий инородец, Кутайсов прилежно относился к русскому фольклору.
      Кутайсов подошел и, вытянувшись, положил на сектор обстрела визитную карту Литты.
      – А-а-а! – Павел радостно подхватил четвертинку с мальтийским крестом и гербом герцогов миланских. – Где он?
      – В приемной, ваше высочество. – Кутайсов свысока посмотрел на Аракчеева.
      Тот поджал тонкие губы и повел острыми плечами в круглых погонах, что означало: "И ты щенок, да и тот, кто бы он там ни был. И по очень простой причине: что тебе – редан, что тому – флешь, что свинье – апельсины".
      – Ну, каков? – возбужденно спросил Павел, взяв Кутайсова под руку и направляясь к приемной.
      – Каратов на нем, я думаю, под сотню…
      – Смарагды! Нет?
      – Бриллианты, ваше высочество.
      Павел оглядел собственный камзол.
      – Ты вот что, – сказал он, – принеси-ка мне этот, ну… Ну, что Потемкин на именины… Впрочем, наплевать! – Павел махнул рукой, и Кутайсов распахнул двери приемной.
      Джулио самоуверенно стоял посредине, облокотившись на шпагу. И даже не пошевелился при виде великого князя. Павел Петрович подумал секунду и сам пошел к Литте.
      "Все правильно", – подумал Джулио.
      – Ваше высочество… – Джулио поклонился и взмахнул шляпой. – Позвольте мне от лица блестящего суверенного военного Ордена Святого Иоанна…
      – Да-да, – выкатив и без того выпуклые глаза, перебил Павел.
      – …Госпитальеров и Родоса…
      – Родоса! – подхватил Павел Петрович, приближаясь и не сводя с Джулио блестящих глаз. – И Мальты! И даже Иерусалима! Хотя последнее и довольно странно…
      Джулио вдруг померещилось, что напустили чары.
      – Что, собственно, странно, ваше высочество? – спохватился Литта.
      – Шлезвиг-Гольштейн13, – продолжал Павел Петрович. – По сравнению с Великим герцогством Миланским.
      – Простите? – Джулио покосился на Кутайсова.
      – И он по рождению выше меня, – задумчиво продолжал Павел, все не сводя с Джулио глаз. – Нет?
      Джулио оглянулся по сторонам, снова смерил взглядом Кутайсова. "Откуда турки?" – подумал он.
      – И вот ведь – мальтийский рыцарь, – продолжал Павел. – А я кто? А вам не странно, граф?
      От самоуверенной позы Джулио не осталось и следа. Он переминался с ноги на ногу, ища, как бы ловчее приткнуться с длинной парадной шпагой, и напал на неожиданную мысль – треснуть ею турка по физиономии.
      – Да вы присаживайтесь, у нас здесь без церемоний. – Павел усмехнулся. – Познакомьтесь, кстати: Иван Павлович Кутайсов, обер-гардеробмейстер четвертого класса.
      Кутайсов поклонился.
      Джулио поднял уголки губ, отчего стал и впрямь похож на Пиноккио, от хорошего питания выросшего в Гулливера. "С камердинером впервые раскланиваюсь, – подумал он. – Скоро до кучеров доберемся". И сделал двусмысленное движение корпусом.
      Они расселись в креслах.
      – Ну и как вам Катерина Васильевна? – спросил Павел, посверкивая глазами.
      "Каждый раз считай до трех, прежде чем ответить, – учил великий магистр де Рохан. – На третьей секунде увидишь: то, что ты собирался ляпнуть, – ляпнет кто-нибудь другой". "А если нас только двое, ваше преосвященство?" – допытывался Джулио. "Ты, прежде чем задать вопрос, до трех досчитал?"
      Джулио молчал. Павел поднял брови. Джулио покосился на Кутайсова, тот вовсе не собирался раскрывать рта.
      – Как вам Скавронская, жена нашего министра в Неаполе? – повторил вопрос Павел Петрович.
      "Раз, два, три", – посчитал Джулио.
      – Понятно, – улыбнулся Павел Петрович. – Она мне родственница по батюшке. Покойнику. – он снова улыбнулся. – Но я с вами согласен.
      Улыбка возникала на губах наследника как непрошеный гарнир, отчего блюдо приобретало вкус, которого в нем отнюдь не содержалось.
      – А Кутайсов – он, между прочим, турок, – сказал наследник.
      Джулио, до глубины души уязвленный приемом, сделал несколько неслышных глубоких вдохов. "По исполнении девятнадцати лет Павел Петрович по закону должен был вступить на престол. Но не вступил".
      – Среди моих рабов на Мальте – две трети турок, – ответил Джулио.
      Он не мог сообразить, по какой причине оплошал. Где ошибка?
      Кутайсов вспыхнул.
      – А остальные? – насмешливо спросил Павел.
      – Есть два немца, ваше высочество. Кажется, из Шлезвиг-Гольштейна.
      Джулио несло.
      – Да что вы? Верно, самые лучшие? – Павла так просто было не пронять.
      – За усердную службу я иногда отпускаю их на волю, – добавил Джулио.
      – В России за усердную службу холопов, бывает, возводят в дворянское достоинство, – вставил Кутайсов.
      "Ну нравы! – подумал за спиной хозяина Робертино. – Турки встревают в разговор! Удавил бы!"
      – Ну расскажите же мне, расскажите, – сказал наконец Павел. – Ведь вы не знаете, как я люблю ваш орден. Впрочем, нет, постойте. Я думаю, всем будет интересно. Вы ведь сегодня у меня обедаете?
      Когда Кутайсов провожал Джулио из кабинета, Павел, покусывая губы, пристально глядел рыцарю в спину.
      Холодный весенний Гатчинский парк влил в Джулио недостававшей прохлады.
      За купами хмурых акаций блеснула льдом в предзакатном солнце речушка. Джулио остановился, залюбовавшись янтарно-бирюзовой игрой лучей на сморщенном мартовском льду, на осевших, истончившихся сугробах по берегам. И его захлестнуло вдруг странное чувство: стало внезапно чего-то жаль.
      Так бывает. Не знаешь, чего именно до спазма жалко, но только стараешься продлить ощущение: оно по-своему сладко.
      Речка, выпроставшись из акаций, вилась дальше меж голыми дубами парка, рельефно жилистыми в эту безлиственную пору, и образовывала стеклянные пруды. На первом – Марининском – стояла яхта при полном боевом снаряжении, вмерзшая в лед.
      "Вот так, – подумал Джулио. – Галиот".
      Акватории пруда как раз хватало, чтобы галиот развернулся и немедленно уткнулся в противоположный берег, да и то при попутном ветре. Зато господство русского флота здесь не вызывало сомнений.
      "Великий князь, – думал Джулио. – От слова "величие"… Непонятно, чей сын: то ли польского короля Понятовского, то ли какого-то Салтыкова. Зато понятно, что не Петра III. А если в принце нет крови Романовых, – вспомнились Джулио слова Лораса, – какой сильный козырь в руках царицы! В крайнем случае можно козырь разыграть. А можно до последнего оставить в колоде. Посмертно, в завещании, выложить на стол как причину передачи власти внуку Александру. Так говорил Лорас. Хотя внук тогда, выходит, тоже не Романов? М-да. Ну, все равно. Даже в любовных делах царица оказалась дальновидной".
      Джулио вдруг пронзило сочувствие к одинокой невольной жертве. Давешняя беспричинная жалость нашла правильный адрес: болезненно самолюбивый принц крови, законный наследник престола, незаконно принадлежащего его собственной матери…
      Давешний разговор представился ему вдруг совсем в ином свете.
      Своей позой он сказал Павлу в начале аудиенции: кто ты и кто я! Он выполнял точные инструкции Лораса. Чтобы русской царице, не дай Бог, не доложили: католики с Мальты подбиваются к великому князю.
      "Когда не знаешь, как поступить, поступай по совести", – говорил де Рохан, пять лет бывший его духовником.
      "А ведь никогда не знаешь, как поступить", – вздохнул Джулио, ступая с аллеи в хрустящую траву на льдистом берегу пруда.
      Из- за поворота аллеи выплыли три грации. Джулио от неожиданности остановился.
      Грации были великая княгиня Мария Федоровна об руку с Екатериной Нелидовой и чуть позади – Александра Васильевна Энгельгардт, по покойному мужу Браницкая.
      Робертино, два месяца не видавший приличных дам, сделал плавный полукруг и замер под дубом с выражением кота, увидевшего три банки сметаны.
      Грации церемонно поклонились, при этом Александра, приметив на плече золотой мальтийский крест, вскинула глаза и замедлила шаг.
      "Русские женщины появляются неожиданно", – отметил рыцарь.
      Он готов был поклясться, что узнал Катину сестру, и у него екнуло сердце.
      Графиня Энгельгардт-Браницкая находилась в полном расцвете женских сил, питаемых оздоровительной диетой семейной независимости. И только в росчерке глаз, черных, как миланские оливы, сквозило родовое сходство сестер. А именно – обманчивая лень полуденной пумы.
      – Кто это? – первой спросила Нелидова, едва дамы отошли на приличное расстояние. – Нет, ну правда, кто это? А хорош же, ваше высочество, ну скажите, хорош?
      Некрасивая Нелидова пользовалась репутацией капризного ребенка. И она знала, что каприз был ей к лицу.
      – Верно, это мальтийский посол. Павлуша вчера велел послать ему карточку, – сказала Мария Федоровна.
      Великая княгиня в силу губительного сочетания немецкой сентиментальности и немецкой же скупости вынуждена была заискивать перед всеми подряд. Перед Екатериной Великой – из-за денег, перед другом мужа Екатериной маленькой – Нелидовой – из желания иметь образцовую семью.
      – В самом деле! – сказала Александра, догоняя подруг. – В самом деле, какая странная встреча!
      Едва расселись за кувертами, Павел Петрович поднялся с бокалом мозельвейна.
      – Друзья! – торжественно начал он. – Позвольте представить почетного гостя, кавалера Мальтийского ордена графа Литту. Граф проделал долгое путешествие, откликнувшись на просьбу императрицы (тут все склонили головы, а Джулио поднялся) послужить в русском флоте на благо нашего отечества. Прошу любить и жаловать. За вашу успешную службу, граф!
      – Браво! – не удержалась Нелидова и сияющими глазами посмотрела снизу вверх на Джулио. – Можно, я буду называть вас Жюль?
      – Это лишнее, – сказал Павел.
      Самым выразительным персонажем за столом оказался Зигфрид Фроберг, дальний родственник великой княгини Марии Федоровны, бывшей Софии-Вильгельмины, бывшей принцессы Гессен-Дармштадтской.
      Желтые глаза Фроберга мрачно сияли из глубоко посаженных глазниц по обе стороны хищного носа, вызвав в памяти Джулио зловещий облик авестийской птицы Симург с обложки "Шахнаме" – любимой книги герцога Луиджи.
      Джулио в детстве восхищался парадоксальным набором способностей птицы: Симург могла убивать, могла исцелять, а могла и просто подарить перо.
      Фроберг во весь обед не произнес ни слова, но Джулио чувствовал, что этому человеку есть что сказать. От него веяло силой, помноженной на презрение к установлениям человеческой морали.
      Ростопчин сразу же взял быка за рога:
      – Граф, императрица расположена к Ордену госпитальеров, – бросил он и замолчал.
      Будущий герой и генерал-губернатор Москвы 1812 года, предшественник Маяковского в части наглядной агитации посредством стихотворных афиш – в 1789-м еще только набирался опыта в декламации.
      Джулио мучительно пытался определить, какого рода суп находится у него в тарелке. Ростопчина, похоже, специально натаскивали…
      Гости переглянулись.
      – А скажите, граф, – не смутившись, снова приступил Ростопчин, – Ордену госпитальеров теперь не нужно бороться с Блистательной Портой, потому что Россия сломала Порте хребет, верно?
      Казалось, Ростопчину трудно дается преобразовывать приготовленный конспект в вопросительные предложения. И точно, внешность его была до такой степени повествовательной, что на огромной ранней лысине в полголовы хотелось сразу же поставить жирную точку.
      Джулио выловил наконец из супа нечто, напоминающее одновременно индюшачье крыло и баранью шею.
      – Тогда зачем Европе теперь нужен Орден госпитальеров? – торжествующе закончил Ростопчин.
      – Не спешите отвечать, синьор Литта, – вставила вдруг Александра, сочувственно посмотрев на рыцаря. – В России чем тише едешь…
      – …тем позже сядешь, – закончил Кутайсов. – Как вы, кстати, добрались, граф?
      – Мне понравилась ваша гауптвахта, – медленно сказал Джулио, вытирая салфеткой губы. – Скажите, ваше высочество, – Джулио перевел глаза на Павла, – по русскому армейскому уставу сажают ли на гауптвахту за развязность?
      Павел внимательно поглядел на Литту, потом перевел взгляд на Кутайсова.
      – Еще бы! – сказал он и весело хмыкнул. – Нет?
      Краем глаза Джулио заметил, что Александре Васильевне понравилось. И она сама начинала положительно нравиться рыцарю. Так бессознательно нравится предполагаемый союзник.
      После десерта, состоявшего из подмороженных яблок и пережаренного печенья, гости покинули гауптвахту в направлении дворца.
      Джулио глубоко вдохнул вечерний мартовский воздух с привкусом неясных надежд. Робертино догнал патрона.
      – Кажется, большой двор не шибко отпускает средств малому, – сказал Робертино тихо.
      Джулио кивнул и сочувственно поглядел на Павла. Павел перехватил взгляд. Подошел, взял рыцаря под руку.
      – Вы позволите? – сказал он. – У вас редкий взгляд.
      На Мальте высоко ценилась способность читать в сердце другого. Но на Мальте не было этой русской манеры сразу и выкладывать начистоту. Прочитал – и молчи.
      – Вы где остановились? – спросил Павел.
      – Возле аптеки, ваше высочество, – пожал плечами Джулио. – Там еще такая огромная глыба…
      – Хотите – переезжайте ко мне. Сюда, в Гатчину. – Павел испытующе смотрел на Литту.
      – Хочу, – не задумываясь, отозвался Джулио.
      Павел остановился. И вся оживленная группа позади остановилась. Павел едва заметно двинул рукой, и малый двор двумя ручейками стал обтекать остановившихся посреди аллеи мужчин.
      Переехать в Гатчину означало прямо плюнуть в лицо императрице. Поставить крест на успехе польских дел в канцелярии Безбородько. Дать новую пищу разговорам об интригах наследника с целью создать себе католическую партию. То есть – прямо вколотить гвоздь в крышку гроба с надеждами ордена. И сверх всего – политическое самоубийство.
      Джулио и сам не мог объяснить, кто дернул его за язык. Бес? Интуиция? Провидение?
      "Какой- то вы тут прямо шальной сделались", -скоро поставит диагноз Робертино.
      Павел пристально глядел влажными глазами на спутника.
      Джулио непроизвольно сжимал и отпускал эфес с вензелем прадеда – прославленного Антонио Литты, владетельного герцога Миланского.
      А прямо над шпагой в миланской столовой висела прапрабабушка с младенцем. Екатерина Мария Литта. Евреи-антиквары в Милане картину так и называют: "Мадонна Литта". Прадед заказал, молодой Леонардо исполнил. Говорят, денег не взял, потому что влюбился. Потому что влюбился – не взял денег. Странные понятия у художников.
      – Все можешь продать, если придется, – напутствовал отец. – Бабку не продавай. Дом Литты будет стоять, пока бабка висит. Впрочем, глупости. Дом Литты будет стоять, пока мужчины храбры и помнят о чести.
      Герцог Луиджи снял со стены эту самую шпагу и вручил младшему сыну.
      – Впрочем, вам это будет, пожалуй, неудобно, – сказал Павел, трогаясь с места и снова беря Джулио под руку.
      "Этого не может быть, – думал Павел. – В противном случае все, что я слышал о мальтийских рыцарях, – правда".
      – Гатчина далеко, а у вас в Петербурге дела, – продолжал Павел. – Да и связи вам нужны. А у нас – какие тут связи?
      – Я еду в Балтийский флот, – ответил Джулио. – Для войны связей не требуется.
      – Но раз уж вам так у меня понравилось… – словно не слышал Павел. – мы на днях едем в Павловск. Это другое мое имение. Хотите посмотреть?
      – Я не знаю еще предписаний… – начал Джулио, невольно ища впереди глазами Александру.
      – Вот и Фроберга возьмем с собой. – Павел обернулся на желтоглазого, неотступно следовавшего поодаль за великим князем. – Фроберг обожает три вещи: крепкие вина, крепкие выражения и просто крепости. А я вас о Павловске извещу. И… я был рад с вами познакомиться. – он крепко пожал рыцарю руку выше локтя.

29

      Слух о приезде в Санкт-Петербург мальтийского рыцаря облетел гостиные со скоростью пушечного ядра. И даже эффект произвелся близкий – как по внезапности, так и по сокрушительности воздействия. Дамы как-то холоднее вдруг стали разговаривать с кавалерами, как-то стали устанавливаться поближе к окну, а то вдруг среди разговора оборачивались вопросительно к двери в будуар.
      Молодой – раз. Знатный – два. Рыцарь – три. Монах – четыре. Красавец – пять. Женское сердце еще может выдержать комбинацию из любых двух на выбор. Но и у женского сердца есть предел, положенный природой.
      Мужчины быстрее обычного стали покручивать брелками на цепочках, то есть задеты были серьезней дам.
      Каждый в глубине души находил себя рыцарем. Одно только: жизнь заела. Но если бы пришлось встать лицом к лицу с врагами… А так только и слышишь: "вы, милостивый государь, поступили не по-рыцарски". Помилуйте, но как же именно будет по-рыцарски? Или, на худой конец, как оно точно не по-рыцарски? Неизвестно.
      И вдруг приехал рыцарь! Этого у нас не любят.
      "Идеалу совершенно не к лицу быть налицо", – откровенно сказал в посмертных записках поэт Анджей Добрынин, сосед-однодворец Браницких по Белой Церкви.
      Действительно, воплотившись, идеал из цели стремительно превращается в мишень.
      К возвращению рыцаря из Гатчины любопытство публики достигло такого градуса, что кое-где имели место приступы покупательской горячки у дам и, как следствие, черной меланхолии у мужчин.
      Об отсутствии интереса рыцаря к женщинам говорили уже с таким глубинным подтекстом, словно не ведали: единственной знакомой Джулио в Петербурге была сама Екатерина Великая.
      Джулио ни сном ни духом не ведал о разразившейся вокруг его персоны кутерьме.
      Вечером рыцарь решился совершить прогулку по русской столице и хорошенько обдумать события последних дней. Он хорошо понимал, что поторопился с поездкой в Гатчину и что императрице это не понравится. Но чутье вопреки логике подсказывало: все правильно.
      Жюльен сообщил, что гуляют в Летнем саду. И сердито добавил, что прогулки по вечерам – чистая блажь и деревенщина. И кстати – небезопасно. По вечерам принято делать визиты или расписывать пульку. А если кому не сидится, так это его не касается. И потом, где они, интересно, собираются ужинать?
      Робертино, услыхав про опасность, громко сказал:
      – Когда трогаемся, милорд?
      Получив гривенник, Жюльен пробурчал, что идти лучше вдоль Лиговского канала. А когда Джулио добавил, что ужин Жюльен может употребить по своему усмотрению, – Жюльен вынес зонт и теплую шинель.
      Вечер был по-мартовски бодрым и по-сельски промозглым. Желтый жир петербургских фонарей едва пробивался сквозь волглый воздух над каналом. В такой вечер москвич подобьется ближе к самовару, петербуржец подоткнется к чугунке, а нижегородец угреется на лавке возле жены и, с тоскою глядя за окно, благословит минуту, когда подошла мысль жениться. И только житель Мальты, изнуренный сухой, как рассыпной цемент, жарой, сумеет выжать из питерской прогулки чужеродное упоение.
      Джулио жадно подставил лицо бисерной мороси и вошел в чужую ночь как застоявшийся на суше фрегат. Позади преданным яликом выписывал галсы Робертино и сам с собою переругивался на ломбардийском диалекте.
      Едва миновали угол дома, от стены отделился человек и пошел поодаль вслед за мальтийской парочкой. И, как по команде, из противоположной подворотни выдвинулся другой персонаж и направился следом за всей компанией.
      Впрочем, усатый Робертино в солдатской шинели и с английским зонтом через плечо заставил бы отделиться от стены самого безразличного питерского зеваку.
      – Как тебе, брат, Россия? – сказал Джулио, оборачиваясь.
      – Ужасно, эчеленца, ужасно. Силы мои кончаются. – Робертино вертел зонтиком, отрабатывая штыковой удар.
      – В чем же ты видишь ужас?
      – А во всем, эчеленца! Помещение дрянь. – Робертино загнул указательный палец, повесив зонтик на запястье. – продукты тьфу. – он загнул и средний. – Людишки злобные, на улицах грязь, дров не достать, бабы…
      Но тут у Робертино закончились пальцы.
      – Ну? – сказал Джулио.
      – Нет, бабы хорошие, – покачал головой Робертино и спрятал руку за спину. – Вы, кстати, кухарочку-то располагаетесь взять?
      – На что мне тогда ты?
      Робертино обиженно поджал губы и отругал себя, что попался на дружелюбный тон. Взял бы себе тихо кухарочку, а эчеленцу – задним числом в известность. Опять же и прачка нужна. Да, кстати, горничную тоже не мешает. Робертино выпростал руку из-за спины.
      – Эчеленца, а как на вас эта-то смотрела!
      – Что-о? – снова обернулся Джулио.
      – Говорю же – глаз не сводила, – Робертино подмигнул.
      Джулио стиснул кулаки, Робертино отскочил назад.
      – Я сколько раз приказывал… – начал Джулио. – Постой, которая?
      – Ну, которая… как ее…
      – Худая?
      – Нет, худая – на меня. Другая такая…
      – Александра? – удивился Джулио. – Что ты болтаешь? Робертино! – с угрозою сказал рыцарь.
      – Так сами же спросили – мол, Александра или худая? – Робертино предусмотрительно отошел на расстояние кабельтова. – А хороша-а! – сказал он.
      Джулио вздохнул и опустил голову. Лицо Кати, возникшее вдруг посреди мутной петербургской ночи, смутило его. Он плотнее запахнулся в плащ. Чтобы отвлечься, представил нынешний март в Неаполе. Наверное, первый весенний зной, первая, еще бледно-голубая, истома моря в заливе в предвкушении грядущего сладострастия лета.
      Холодное в глубине, море затихло, созревая принять обжигающую лаву апрельских лучей. И лоснящаяся гладь его над холодной бездной в этот случайный знойный день словно говорит: не сегодня, но скоро. Сегодня просто посмотри – как может быть и как будет.
      Джулио кожей ощутил негу весеннего неаполитанского полдня. Представил раскрасневшиеся лица прохожих, послеобеденную сиесту и… Катерину Васильевну на виа Маринелла, разметавшуюся в полусне…
      – Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя! Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя! – спохватившись, зашептал Джулио Христову молитву…
      Робертино знал, что хозяин терпеть не может сальных разговорчиков. Но Робертино лет с четырнадцати всем существом уверовал: единственной причиной целомудрия является лицемерие. И если б умел излагать последовательно, расписал бы конюху Саиду следующее. Что лицемерие, подобно женщине, украшается в стеснительность, охорашивается разборчивостью и драпируется тонким флером безразличия. Для чего? Чтобы отдаться грядущей страсти с пылом взвода янычар.
      Смирение плоти ради духа – это была для Робертино не просто китайская грамота, а совсем наоборот: прозрачная уловка неврастеников, импотентов и содомистов.
      – Знаем мы ихнюю стеснительность, – делился Робертино с щербатым Саидом. – что там смирять? Какая у них там плоть? Смех один, только что постом и расшевелишь!
      Саид по- итальянски понимал плохо, однако с общим пафосом был согласен. Что проявлялось в немедленном по уходе собеседника совершении намаза.
      Здесь необходимо отступление о целомудрии.
      После того как орден из Биргу переехал в Валетту14, рыцарям разрешили строить в городе особняки. Отныне лишь три ночи в неделю кавалеры обязаны были ночевать в кельях конвентов.
      – Великий магистр дель Монте в XVI веке совершил две грубейшие ошибки, – говорил адмирал Лорас. – Разрешил братии жить в городе, а мальтийским корсарам бить турок под флагом ордена.
      – Позвольте, ваше сиятельство, – возражал великий инквизитор Мальты фра Сальваторе, – какое отношение…
      – Корсары погибали, а вдовы оставались. Вы чувствуете? Сочетание вдов и особняков оказалось роковым для обета воздержания. Вот так-то, ваше преосвященство. А теперь что ж, приходится или глядеть сквозь пальцы, или закрывать лавочку. Сексуальная свобода – единственная привилегия, в борьбе с которой успех есть окончательный провал.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18