Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Наркосвященник

ModernLib.Net / Современная проза / Блинкоу Николас / Наркосвященник - Чтение (стр. 2)
Автор: Блинкоу Николас
Жанр: Современная проза

 

 


Он постукивал пальцами по краю рабочего стола Софии и радовался как ребенок, повторяя:

– Жаль, что меня там не было, Боже, как жаль!

– Не опоздать бы, – сказала София, взглянув на часы. Оставалось всего тридцать секунд до ее выхода в эфир. – Ладно, Шади, все. Время вышло.

Шади растерянно посмотрел вокруг, словно не понимая, что здесь происходит, и спросил:

– Что за суматоха?

Юсуф стоял в своей кабине, вещая в микрофон и в то же время подавая знаки Софии. Она сосредоточилась на его словах, звучавших в наушниках: "Это все новости к данному часу. Вы слушаете радио "Вифлеем AM". Оставайтесь на нашей волне, вас ждет передача Софии Хури "Музыка, которую вы хотите услышать". Одновременно Юсуф пытался отсчитывать для нее пальцами "десять секунд, девять, восемь", но пальцы отказывались ему повиноваться.

На полке над столом Софии лежали картриджи на восемь дорожек с рекламами и музыкальными заставками.

София быстро взяла картридж со звуковой заставкой своей передачи и вставила его в магнитофон. Она прибавила громкость и выдержала минуту, прежде чем приникла к микрофону.

– Доброе утро, Вифлеем. Я София Хури. Надеюсь, вы проведете следующие два часа со мной, наслаждаясь "Музыкой, которую вы хотите услышать".

Произнося эти слова, она одновременно протянула руку, чтобы нажать кнопку "play" на CD-проигрывателе. Какое-то мгновение София не могла ее нащупать, поскольку Шади бросил связку автомобильных ключей да еще и мобильный телефон ей на стол. Наконец она нажала локтем на клавишу звука и закончила приветствие прямо перед началом первой песни – "Диди" в исполнении Халида. София не была уверена, хотел ли кто услышать именно эту песню, так как еще не успела пробежаться по заявкам, но Халид вполне мог оказаться в списке.

Затем она стала просматривать заявки и была весьма удивлена тем, что процентов восемьдесят из них приходилось на медленные песни. Она подняла взгляд на Шади, отбросив со лба прядь черных волос, и спросила, что это сегодня случилось, с чего вдруг все стали такими пришибленными.

– Не знаю, может, из-за того, что сегодня целых трое похорон... – предположил Шади.

– Да ну? – Ей стало неловко: она была не в курсе. – Чьи? – спросила она.

– Один парень, которого "Хамас" вроде считает своим. Пытался сделать бомбу, но заснул и сам на ней подорвался.

София знала об этом и даже слышала взрыв.

– Вот не думала, что делать бомбы – такое скучное занятие, – сказала она. – А кто остальные?

– Доктор Айяш, аптекарь, у него случился инфаркт... и третий – адвокат.

– Ах да.

О них она тоже слышала. У доктора Айяша это был уже второй инфаркт – удар для его семьи, но этого можно было ожидать. Адвокат же умер не своей смертью, а в результате того, что продал дом израильтянину.

* * *

Юсуф Салман стоял по другую сторону стекла, отделявшего студию от коридора, и изучал свои тексты. Черный галстук, который всегда был на нем, когда он читал новости, петлей висел у него на шее. Как-то он объяснил, что надевает галстук на случай, если кто-нибудь из безутешных родственников вдруг нагрянет в студию, когда он читает некрологи. "Хорошая мысль", – сказала ему София, хотя сама она думала, что он надевает его по той же причине, по которой актер меняет прическу перед новым фильмом, чтобы войти в образ. В быту голос у Салмана был тонкий, если не сказать – жидкий, но когда он начинал читать сводки новостей, выходившие дважды в день, голос его становился гораздо ниже.

София переключила микрофон на динамики в коридоре.

– Что там нового, Юсуф?

Он толчком открыл дверь и, входя в ее студию, спросил:

– Ты что, не слышала? – всем своим видом выказывая обиду.

– Да это все из-за Шади. Ты ж его знаешь – трепач.

Юсуф чувствовал себя неловко. Конечно, Шади был страшно болтлив, но Юсуфу не хотелось бы вмешивать его в свои отношения с Софией. В школе они дружили все вместе, но Юсуф уже давно перестал ощущать комфорт в компании с Шади, с тех самых пор, как тот увлекся политикой. А когда Шади стал работать в Министерстве по социальным вопросам, их отношения еще более осложнились. Дело в том, что отец Юсуфа был юристом, специализирующимся на земельных вопросах. Юсуф знал, что когда-нибудь кто-нибудь обязательно обвинит его в том, что он якшается с израильтянами. Юсуф просто не знал, что делать, подумывал даже о том, не использовать ли радиостанцию и не организовать ли настоящую пиаровскую кампанию по всем правилам под названием "Поддержка Абу Юсуфа". Это могло бы сработать.

– Одна проблемка. Пункт третий в твоем тексте надо переписать, – сказал Шади.

София была страшно удивлена.

– Ты что, слышал новости? Как это? Ты же все время говорил.

На что Шади ответил:

– Не веришь, что у меня большие уши? Я без проблем слушаю сразу со всех сторон.

Юсуф углубился в страницы с текстом новостей.

– Пункт третий?

– Это секретная информация.

– Что? Первый палестинский национальный музыкальный фестиваль – секретная информация?!

И Юсуф помахал в воздухе листами, покачивая головой.

– А ты что, не слышал? Суха Арафат не смогла организовать церемонию открытия.

Юсуф опять всмотрелся в текст.

– Я думал, она почетный гость. Так сообщалось в прессе.

– Произошла путаница. Она приняла приглашение, но ее служащие все напутали. – Шади пожал плечами. – У нее был запланирован в тот день международный визит.

– И что же это за визит? – засмеялась София. – Поход по магазинам в Париже?

Шади неплохо выдерживал серьезный тон.

– Я так и понял, что она в Париже, – сказал он, но все же не смог спрятать смеющихся морщинок вокруг глаз и сдался: – Это невероятно! Она не только забыла о самом фестивале, но даже Арафату ничего не сказала. Когда до него дошли сведения о том, что устраивается палестинский национальный музыкальный фестиваль и что его не пригласили, он призвал всех организаторов в Газу, чтобы они объяснились.

– О, боже!

– Только представь – из Рамаллы в Газу! Они были в пути всю ночь, так что сами пропустили церемонию открытия. А потом им еще пришлось молча сидеть рядком в приемной у Арафата, и когда он прибыл, то тоже долго не произносил ни слова, просто молча расхаживал по комнате, а они сидели перед ним на скамье. Затем он наклонился к ним и прошептал: "Стыда у вас нет". И тут с одним чуть инфаркт не случился.

– О, господи!

София закусила губу. Она не знала, смеяться ей или пока повременить. Вдруг все закончится плохо? Шади сказал:

– Не волнуйся, им удалось придумать объяснение. Хотя это оказалось не легко: они якобы пригласили Суху, а не Арафата, потому что не хотели утруждать его обычной трехчасовой речью. К тому же у них была жесткая программа, расписанная по минутам, и для него места уже не оставалось. Ну, конечно, не в прямом смысле.

– И что – им удалось на этом выехать?

– Ну, они заработали предупреждение.

Смеялись только София и Шади. Шади просто заходился от смеха, все неоднократно бывали свидетелями того, как он мог минут по десять хохотать без перерыва. Наконец Шади произнес:

– Нет, правда, он мне нравится! – имея в виду Ясира Арафата.

Юсуф же стоял и пытался изобразить подобие улыбки на своем лице, что ему ужасно не шло.

Радиостанция занимала две комнаты над сувенирным магазинчиком прямо за площадью Яслей. У Софии из окна была видна только белая стена церкви Рождества. Но с крыши открывалась обширная панорама на юг: оттуда был виден лагерь беженцев в Дхайшеш и даже Хеврон, хотя он и находился почти в двадцати километрах от Вифлеема. Эта крыша идеально годилась для радиоантенны, но все-таки до Хеврона волны радиостанции не доходили: не тот диапазон. Юсуф Салман был единственным постоянным сотрудником радио "Вифлеем AM", а София входила в число трех диск-жокеев с неполным рабочим днем. Формат ее передачи был строго определен: каждый день она проигрывала дюжину песен и зачитывала относящиеся к ним письма-заявки. Это называлось: "Музыка, которую вы хотите услышать".

Усаживаясь рядом с Софией, Шади пообещал, что уйдет, как только начнется ее передача. Это лишний раз говорило о том, чего стоило его слово. Он уже надиктовал новую версию новостей для Юсуфа, но все не уходил, а крутился на вращающемся кресле для гостей, у которых берут интервью, и подначивал Софию рассказать в деталях историю со священником. Но самым досадным было то, что он не умолкал во время рекламы "Магазин Тони – дилер заводов "Форд" и "Рено". Может, он и обладал такой способностью – слушать сразу с двух сторон, но она-то нет.

– Шади, заткнись, – велела ему София. – Дай послушать новую рекламу моего дяди Тони.

Тони Хури всегда настаивал на том, чтобы самому делать свою рекламу и самому зачитывать свой собственный текст. На этот раз записью руководил Юсуф, и он сказал, что все это от начала и до конца никуда не годится.

– Я только хотел спросить, почему он называет свой магазин "дилером заводов"? – не унимался Шади. – Он что, считает, что это по-английски означает торговлю машинами?

– Я не знаю. Спроси у него.

– Он ведь не продает "форды" и вообще новые машины. Как же он может называться дилером?

София не знала. Она опять пропустила рекламу, хотя глупо было сердиться на это. Она ведь могла прослушать кассету в любое время.

Ей было известно, что станция пускает рекламу не ради дохода. Проблема заключалась в том, что все население Вифлеема, включая сам город, а также Бейт-Джалу, Бейт-Сахур и лагерь беженцев, составляло лишь сорок пять тысяч человек. Для большего охвата требовался и более мощный передатчик. А для этого понадобилось бы здание с более высокой крышей. Но суть была в другом. При расширении аудитории вполне могло случиться, что кто-нибудь, не такой душка, как Шади, занял бы его место и начал бы проводить в жизнь свои интересы. До тех пор, пока радиостанция оставалась локальной, у них была какая-то независимость. Если же радиослушателей станет больше, почти наверняка какой-нибудь влиятельный человек из Хеврона захочет использовать эфир в политических или коммерческих целях. Пока же станция была небольшой и едва сводила концы с концами.

Согласно сценарию Софии, далее следовала реклама "Эль Марьячи", мексиканского ресторана в "Гранд-отеле". София сама была автором этой рекламы. Сейчас она ожидала своей очереди для первого выхода в эфир. Она плавно убрала голос дяди Тони, в то же время увеличивая громкость испанской гитары.

– Священник... – снова начал Шади.

– Ладно, Шади, забудь. Я не собираюсь пересказывать тебе свою исповедь.

Она хотела, чтобы он послушал ее рекламу, но Шади не собирался уступать.

– Скажи мне хоть, что тебе за это было.

– Ничего. Вообще ничего.

– Вообще ничего? Он тебя никак не наказал?

– Никак. Просто удивительно. Только спросил: "Ты чего? " – София попыталась передать интонацию священника. – А потом велел мне проваливать и не занимать его время.

– Наверное, грехи твои были невелики.

– Наверное, но тогда я думала иначе.

Гитары "Эль Марьячи" неистовствовали все сильнее, переходя на крещендо, которое очень стильно завершало рекламу.

– Ну вот, – разочарованно заметила София, – все закончилось. Я-то думала, ты послушаешь и выскажешь свое мнение.

– Мне понравилось.

Она даже не знала, врал он или нет и слышал ли вообще хоть что-нибудь.

Когда София вернулась домой, радио в гостиной было включено. Юсуф Салман читал дневной выпуск новостей с внесенными добавлениями и исправлениями. Его глубокий дикторский голос глухо доносился сквозь кухонную стену. После каждого сообщения можно было услышать еще два мужских голоса, звучавших яснее, чем голос Юсуфа, – один принадлежал ее отцу, а второй она не узнавала.

Мать поставила на поднос два стакана и сообщила, что в гостях у них Абу Юсуф, отец Юсуфа.

– Того, что на радио?

– Да.

– А в чем дело? У Салманов есть радио, неужели надо приходить слушать к нам?

Мать неодобрительно щелкнула языком в ответ на такую шуточку, но ничего не сказала. София и сама осеклась, ведь они с Юсуфом были близкими друзьями. Но Эдварда Салмана и она, и ее мать считали довольно скучным. Это было, пожалуй, единственное, в чем они сходились. София заметила, что с карниза за окном были убраны горшки с цветами, а открыв буфет, чтобы взять стакан, она обнаружила там спрятанную герань. Мать ее всегда прятала цветы от гостей, если боялась, что те их сглазят.

София опять прислушалась к голосам и спросила: "Их только двое?"

– Они ждут твоего дядю Тони.

Мать поставила на поднос кувшин с лимонадом. София взяла его и понесла в гостиную. Там отец и Эдвард Салман сидели перед радиоприемником и угощались жареными арбузными семечками из голубой с белым вазочки. Салман был полный и тучный и формой тела напоминал грушу, Элиас Хури, напротив, отличался худобой и болезненно-серым цветом лица, но его большие женственные глаза горели живым интересом. Оба они машинально щелкали семечки и так напряженно слушали передачу, будто голос Юсуфа их околдовал. Отец-то понятно, он был глух на одно ухо, и ему всегда приходилось напрягаться, чтобы разобрать, что говорят. А вот Эдвард Салман, слыша голос своего Юсуфа, действительно был охвачен вполне искренним волнением. Он отирал пальцами выступающий под подбородком пот и кивал головой так, будто ему вещалась вся мудрость этого мира.

Юсуф перешел к сообщению про умершего адвоката, и Эдвард наконец заговорил, слегка перекрывая звук радио:

– Да что это со мной такое, заставляю тебя слушать болтовню Юсуфа, когда мне еще нужно о стольком с тобой поговорить! – И потом: – Спасибо, дорогая София.

София поставила поднос:

– Как ты? – спросила она у отца.

Отец сегодня с самого утра, еще когда она уходила на работу, был особенно плох. Но теперь он сказал:

– Прекрасно. Ты же меня знаешь – я такой же медлительный, как осел, но в два раза сильнее. Как на работе?

– Хорошо. – София повернулась к Эдварду Салману налить лимонад.

– А как мой сын? – обратился он к ней.

– Нормально. Помните Шади? Он заставил Юсуфа переделать историю про Суху Арафат.

Эдвард Салман так и обомлел.

– Шади, да? Я слышал, он неплохо преуспевает в своем деле. Но я... Нет, я не уверен насчет этого парня.

София уже выходила из гостиной, когда приехал ее дядя Тони. Она услышала скрип открываемой двери, а потом радостные приветствия. По тому, как Самира Хури относилась к Тони, можно было подумать, что он просто кинозвезда, никак не меньше. Тони обрушил на нее кучу комплиментов, а она даже не знала, что и ответить, лишь тихонько посмеивалась. Затем София услышала звук его шагов – словно мешки с мокрым песком прошлепали по каменному полу. Тони был ужасно толстым. По такой жаре он выделял столько пара, что трудно было сфокусироваться на нем самом – мерцающем будто мираж. Может, Самира так трепетно относилась к Тони Хури именно из-за того туманного романтического облика, который так часто встречается в египетских мыльных операх и в котором он пред ней неизменно представал. Хотя София при желании могла вызвать в памяти и те времена, когда дядюшка искрил большим блеском, чем сейчас. Труднее было вспомнить, чем он тогда занимался. Таинственная дымка окутывала славу тех дней, и только экстрасенс смог бы по кусочкам докопаться до правды. Ясновидящий или историк.

Лишь со второй попытки Тони удалось достаточно высоко задрать ногу, чтобы перешагнуть шнур от приемника и присоединиться к брату и Эдварду Салману.

– Какие новости? – спросил он.

– В Бейт-Джале за универмагом Зузу найдено тело юриста, – сказала София.

– О боже, боже, боже! Что-нибудь еще?

– Нет. – Это был уже Эдвард Салман. – Все то же самое. То же, что и вчера.

– А я думал...

– Юрист закрыл тему.

Элиас оперся на свои шишковатые артритные руки и поднялся из кресла навстречу брату. Они трижды поцеловались, потом Тони повернулся к Эдварду Салману, и церемония повторилась. Они приветствовали друг друга именами старших детей: сначала шел Абу Юсуф, затем Абу Чарли в честь сына Тони, который учился в Штатах, и в самом конце Абу София – единственный ребенок Элиаса.

София подождала, когда сможет поцеловать дядю Тони, и пообещала принести ему побольше лимонаду. А он сказал, похлопывая себя по животу, что да, ему требуется новый долив воды в оазис.

Все трое собрались, чтобы обсудить одну проблему Элиаса. Стоя у раковины, София прекрасно видела всю эту проблему из кухонного окна. Это был небольшой клочок земли, который окружал их двор и отделял от новых соседей – семьи аль-Банна. Земля эта представляла собой полузаброшенный склон холма, покрытый небольшими желтыми камнями, образовавшимися при разрушении старых террас. Когда-то там сажали виноград, но сейчас осталось лишь несколько оливковых деревьев. Элиас Хури обычно говорил всем, что купил эту землю, чтобы построить дом для своего сына, но так как сыном он до сих пор не обзавелся, то самое время ее продать. Кто-то спросил его, почему он не построит там дом для своей дочери, и София хорошо запомнила его ответ: неужели они в самом деле думают, – сказал тогда отец, что он вправе указывать своей дочери, где ей жить, при этом он всем видом показывал, как его тут не понимают. Элиас Хури не был слабым человеком, нет, просто он очень отличался от типичных жителей Вифлеема. София знала, что ему не по силам тягаться с ними, даже если бы он и не был таким больным.

Однако отец не сказал всей правды насчет этой земли. И продавал он ее как раз потому, что пытался указывать Софии, где жить. А хотел он, чтобы она вернулась во Францию или куда-нибудь еще за границу. На учебу в университете можно было бы получить стипендию, хотя оставались еще расходы на жизнь. Элиас уже потратил на нее немало денег и, продав землю, смог бы тратить и дальше.

Именно об этом он и говорил, когда дочь вернулась с чистым стаканом и холодным лимонадом. И дядя Тони, и Эдвард Салман дружно согласились с тем, что ей надо ехать за границу.

– Слышишь, София? – сказал Тони. – Мы хотим лицезреть тебя на мировой арене.

– В качестве кого?

– Не важно.

На этот счет у него не было никаких соображений, и он прокричал ей вслед:

– Тебе здесь нечего делать, если, конечно, тебя не прельщает хевронское говно. Прав я?

Тони снова повернулся к столу. Элиас и Эдвард Салман одобрительно кивали головами: конечно, он был прав.

Юрист хотел точно знать, что именно случилось, когда потенциальные покупатели пришли осматривать участок Элиаса.

– Что случилось? – переспросил Элиас. – Семейка аль-Банна случилась. Они принялись кричать, размахивать палками, потрясать лопатами, старыми покрышками – всем, что под руку попадалось.

– Так они сами претендуют на эту землю?

– Им хотелось бы. Но они даже не интересуются ценой. Она им не нравится, соседи не нравятся.

– Но они ведь даже в другой зоне, – емко обозначил этим единственным английским словом накал страстей Тони.

– Они предпочитают бить фактами прямо на месте.

– Размахивая дубинками, – заметил юрист.

– Именно, – ответил Элиас. – Но также, скажем, устраивая там пикничок или подвешивая детские качели на наш кедр. Хотя, конечно, только против этого я бы не стал возражать.

– На основании своего профессионального опыта могу сказать, что все жители Хеврона – ужасные задиры, да к тому же бесстыжие. Просто кровь в жилах стынет.

Сам старик аль-Банна и его семья были в числе первых, кого переселяли из Хеврона в Вифлеем после того, как в конце 1995 года город перешел под протекторат палестинцев. Как и следовало ожидать, они стали плацдармом для всего своего клана, который был велик и могуч даже по хевронским меркам.

– Что же нам делать? – спросил Тони. – Мы все палестинцы, так почему они считают, что имеют больше прав?

– Если они не хотят платить объявленную цену, – сказал Эдвард Салман, – пусть лучше Вифлеем остается христианским городом.

Юрист в основном обращался к Тони, хотя у того не было прямой заинтересованности в продаже земли, принадлежащей брату. Но он не возражал, поскольку и сам имел сходные проблемы. Все они были доверены Салману, однако ни одна так и не приблизилась к решению.

Салман стукнул по столу. Все было ясно.

– Вот что я думаю. Тут либо одно, либо другое. Можно обратиться в суд Рамаллы, но тогда, наверное, с год придется ждать решения. Или мы сами обращаемся к совету клана и своими силами убеждаем его взять более строгую линию против хевронцев.

– Так что же, мы совсем ничего не можем сделать?

– Ну, не стоит настраивать себя так негативно. – Салман пожал плечами. – Настраивайся позитивно и думай о том, чтобы сесть в самолет и улететь отсюда навсегда.

Элиас вскинул руки:

– Боже, о боже! Вот это мечта.

– У меня тоже сильное искушение. Если я продам свою собственность, я, наверное, к вам присоединюсь, – сказал Тони.

– Ты хочешь все продать? – Голос Элиаса вдруг стал серьезным и тихим.

Тони кивнул еще до того, как заметил растущий в глазах своего брата страх.

– Кроме квартиры в Иерусалиме, конечно.

– Да, такую цену никто не даст, – согласился Эдвард Салман.

Следующие десять минут они сидели молча. Элиас знал, что за квартиру в Иерусалиме израильтяне были бы счастливы заплатить в шесть или семь раз больше, чем любой палестинец. Но потом полиция попросила бы жену Тони опознать его тело где-нибудь на заднем дворе супермаркета Зузу.

Самира Хури закрыла саммит, войдя в гостиную с тремя чашками кофе на жестяном подносе: универсальный сигнал сворачивать визит.

Самира всегда беспокоилась, что долгие разговоры истощают ее мужа, и действительно, лицо Элиаса было серым, несмотря на яркий полуденный солнечный свет. Эдвард Салман сделал глоток кофе. Когда он встал. Тони тоже поднялся.

– Пойдем вместе.

И они вразвалку направились к двери, ведущей в сад. Их "мерседесы" были припаркованы напротив дома, возле стены Баптистской воскресной школы. Когда они прошли через калитку, Тони раскрыл ладонь и сказал: "Попробуй".

На ладони у него лежал миндаль, только что сорванный с ветки. Хоть садик и был мал, Элиас все-таки нашел место для нескольких фруктовых деревьев – здесь имелись фиги, апельсин, оливки и парочка гранатовых кустов. Однако только миндаль приносил достаточно плодов. Остальные деревья росли просто для красоты – проще было покупать хорошие фрукты в магазине.

Слева находился тот самый клочок земли, который Элиас хотел продать. Он был небольшим, но выглядел вполне прилично, найти покупателя на него не составило бы труда.

Тони сказал:

– Видел?

– Тех двух парней возле дома?

– Это сыновья аль-Банны. Их у него пятеро и все такие головорезы.

Эдвард Салман опять взглянул.

– А что у них в этом строении?

– Птицеферма. Если подойдешь метров на двадцать к ней, сразу почуешь запах куриного дерьма.

– Птицеферма? Вроде как эта зона не предназначена для промышленности.

Тони фыркнул:

– А им-то что? Попробуй скажи им об этом. Нелегальный куриный бизнес, слыхал о таком?

Адвокат потер запястье.

– Вообще-то нет. Не сталкивался с этим в своей практике.

– Я иногда думаю – зачем в этой стране адвокаты, если все равно никто не соблюдает никакие законы?

Может, Салман слегка призадумается на эту тему по дороге домой. Но не слишком сильно – ехать-то ему всего минут пять. Тони не хотел напрягать его прекрасно настроенный адвокатский мозг.

Последнее время Тони старался относиться к адвокатам терпимее. У него уже не было энергии, как раньше, в возрасте двадцати или чуть больше тридцати, все время находиться вне закона. Его дом был тоже минутах в пяти езды. Можно дойти пешком, но по такой жаре не хотелось даже думать об этом. Ему всего сорок пять – еще не старость. Но он тучен, утомлен жизнью, и кровяное давление у него до смешного высокое, и стресс, в котором он постоянно находится, – до смешного хронический. Ему приходилось оплачивать колледж за двоих сыновей, что уже стоило сорок тысяч долларов в год, не говоря о расходах на их квартиры и карточки "Виза". Он торговал подержанными машинами, но никто теперь не хотел их покупать – все предпочитали тащиться по этой земле на своих ржавых двоих. Доходов не было никаких, он не мог свести концы с концами, и единственной его надеждой был этот несчастный клочок земли, который даже не имел названия. Но и продав его, он все равно не получил бы достаточно денег, чтобы справиться с проблемами.

А вот за квартиру в Иерусалиме он с легкостью мог хоть завтра получить три миллиона долларов. Предложения лежали на столе. Эдвард Салман говорил, что даже четыре миллиона были вполне реальной суммой. Все, что требовалось, – это только начать переговоры с заинтересованными людьми.

Тони и адвокат стояли возле садовой калитки. Тони шепнул прямо в ухо адвокату:

– Ну, что ты посоветуешь?

Салман огляделся по сторонам и прошептал в ответ:

– Бери деньги и немедленно сматывайся в Америку.

– И никогда не возвращаться?

– А ты и не сможешь.

Нельзя сказать, что Тони вообще не думал об этом. Иногда он так и представлял себе свое будущее – вырвать все корни, сжечь мосты и отправиться в добровольное изгнание. Но сделать это в реальности он не мог. Хури входили в десятку самых старинных семей Вифлеема. Немногие из людей могли бы похвастаться, что их семья живет на этой земле сотни лет, может, даже жила всегда. Он не считал себя самым лучшим, великим патриотом или представителем знати. Тем не менее он жил в Палестине, хотя и имел возможность уехать. В те времена, когда у него были деньги, он построил себе огромный дом, завел дело и предоставлял работу мусульманам из лагерей беженцев. Только благодаря таким людям, как он, в Палестине еще существовала хоть какая-то экономика.

Как там сказал Сильвестр Сталлоне в "Рэмбо"? "Я просто хочу, чтобы моя страна любила меня так же, как я ее люблю".

Хотя, может, это и перебор. Если слезы и наворачивались ему на глаза, то это скорее просто от жалости к себе. Себя-то он не обманет. Он оглянулся на дом Элиаса. София сидела на балконе и грызла семечки. Он помахал ей, и она махнула ему в ответ. У молодежи нет проблем по поводу отъезда – у Софии или у его собственных сыновей. Но Тони не мог уехать. Не важно, что в этой воде полно дерьма, но все-таки это его небольшой пруд, и он в нем большая рыба.

– Придержи их пока, – сказал он. – Я в конце концов встретился с человеком, о котором тебе говорил. Может быть, есть один вариант продать квартиру в Иерусалиме и остаться в стране.

3

Дэвид почувствовал запах паров авиационного горючего, поднимающихся над раскаленным бетоном, когда входил в здание аэропорта. После пятнадцати лет в бегах он едва ли опять должен думать о том, как вести себя на паспортном контроле. У него была своя выработанная стратегия. Например, он никогда не говорил, что приехал по делам бизнеса.

Раньше, бывало, он так отвечал, но только наживал себе проблемы, поскольку ему никогда не удавалось выглядеть как бизнесмен, даже как те из них, что именуют себя креативными. Его имидж не тянул и на чиновника, просиживающего штаны в офисе. Так что с тех пор, когда ему приходилось отвечать на этот вопрос, он говорил: «Я? – Я провожу отпуск».

Израильтянка, сидевшая на паспортном контроле, кивнула и продолжила изучать страницы его паспорта. Когда она опять подняла глаза на Дэвида, он расценил это как вопрос и сказал: "Ирландец". Просто лаконично уточнил. Другим его правилом было – никогда не пытаться казаться остроумным. И ни в коем случае не изображать ирландский акцент.

Он перевел взгляд с женщины на стекло, которое их разделяло. Это был еще один элемент его техники, – взгляд, чистый от всяких мыслей, превращающий лицо в подобие листа белой бумаги, на котором ничего нельзя прочесть, выражение, вызывающее ассоциации с лицом тюремного надзирателя или одной из тех женщин, что расставляют таблички с именами в конференц-залах. Дэвид плохо владел искусством взгляда и вынужден был разработать систему трюков, которая помогала ему справляться с этой проблемой. Теперь он смотрел уже не просто на стекло, а на то, что в нем отражалось, пока не разглядел отдельные лица людей, стоявших позади в ожидании своей очереди на паспортный контроль. Затем, немного сосредоточившись, он принялся изучать свое собственное отражение. Он увидел человека чуть-чуть за сорок. Вполне приличный, типа "средний класс". Лицо загорелое, как у домохозяйки из Далласа, греческого моряка, стареющей рок-звезды или современного Хамфри Богарта[7]. Ваш ход. Из всех вариантов Дэвида больше всего устраивало сравнение с Хамфри Богартом, хотя его прическа скорее подходила стареющей рок-звезде. Сегодня она была более аккуратной, чем обычно, и с тех пор, как он сбрил усы, его больше никто не путает с Гизером Батлером, который играл на бас-гитаре в группе «Блэк Саббат», что случалось с ним по три раза за неделю, когда он жил в Торонто.

– Отдайте этот талон на выходе, мистер Престон.

Когда женщина протянула Дэвиду его паспорт, к нему был прикреплен белый талон.

Талон, призванный что-то означать для охранников на выходе из зоны контроля, очевидно, побывал уже во многих руках – таким он был измятым и потрепанным. Дэвид заметил, что у других пассажиров голубые талоны. По внешнему виду этих пассажиров сразу было видно, что в Тель-Авиве они дома.

Дэвид сказал "спасибо" и проскользнул дальше.

В Израиле он оказался впервые. Также впервые он был пассажиром трансатлантического ковчега для двуногих, где в обоих отделениях строго запрещалось курить. А если учесть еще двадцать минут в очереди на таможне и этот паспортный контроль, то чего удивляться, что он чувствовал себя весьма дискомфортно. Последнюю сигарету он выкурил шесть часов назад, на пересадке в Амстердаме. А последний косяк... наверное, двадцать четыре часа назад.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16