Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Дамеон - Занавес молчания

ModernLib.Net / Фантастический боевик / Быстров Андрей / Занавес молчания - Чтение (стр. 20)
Автор: Быстров Андрей
Жанр: Фантастический боевик
Серия: Дамеон

 

 


– Разве? Может быть, неточность русского интонирования.

– Если вам угодно, перейдем на английский… Или немецкий?

Шерман махнул рукой, отчего звякнула цепь.

– Нет, зачем же… Русский язык мне вполне по душе.

– Как хотите. Очевидно, господа, вы ждете, что я начну вас допрашивать? Право, подробности ваших биографий мне неинтересны. Я сам расскажу вам, что произошло, а вы меня поправите, если я ошибусь, хорошо? Итак, Pay и Фолкмер узнали о моих работах. Это было бы невозможно без содействия предателя в УНР, до которого я еще не добрался, но доберусь. Откуда узнали вы – не важно, скорее всего, от людей из окружения Pay и Фолкмера. Вы решили воспользоваться информацией. Я не спрашиваю, кто стоит за вами, за Pay, за Фолкмером – повторяю, это мне совершенно неинтересно. Я мог бы узнать с помощью безошибочных методов, но зачем? Сейчас сила на стороне УНР. Мне некого бояться, мне нет дела ни до происков спецслужб любой страны, ни тем более до авантюр частных лиц. Диана была единственным уязвимым звеном. Ни вы, ни Pay с Фолкмером и представить не могли, как много на самом деле она значит для меня… Но, временно уступая, я рассчитывал так или иначе нанести контрудар. Ситуация изменилась без моего участия, но вы бы все равно не выиграли.

– Если вы ни о чем не хотите нас спросить, – сказал Шерман, – то к чему эта беседа?

– К тому, что я намерен использовать вас в качестве реципиентов. Тот психотип личности, к которому относитесь вы оба, подходит идеально.

– Реципиентов? – вопросительно повторила Ника.

– Мы пользуемся этим термином в его прямом, изначальном смысле – от латинского «принимающий».

– Что принимающий?

– Не забегайте вперед, – сказал Довгер. – Сначала я должен изложить вам некоторые основные факты и принципы. Почему? Потому что наши первые эксперименты закончились полным провалом как раз из-за того, что мы держали реципиентов в неведении. Человеческий мозг – удивительно тонкая структура. Вы должны настроиться на то, что вам предстоит, и это произойдет независимо от вашего желания, когда я сообщу факты. Что-то из того, о чем я буду говорить, известно вам, другое – нет. Я приведу ваши отрывочные знания в систему, и ваш мозг произведет настройку автоматически, как бы в фоновом режиме.

– Стоит ли слушать вас, – произнес Шерман, – чтобы настраиваться неизвестно на что…

– Но вам придется! Сейчас ли, добровольно, или потом, под наркогипнозом. Впрочем, все человеческие существа обладают изрядной долей любопытства, и вы – не исключение.

– Я подданный британской короны, – заявил Шерман, – и представляю одну из специальных служб моей страны. Все, что здесь происходит, противоречит не только российским законам, но и международному праву.

Довгер презрительно хмыкнул:

– Я полагаю, вы лжете, мистер Шерман. Но если это и правда, Англия из-за вас не объявит мне войну. Никто никогда не узнает о вашей судьбе.

– Ошибаетесь.

– Нет, но я не хочу тратить время на дискуссии, да еще о международном праве. Итак, проект «Мельница». Вам ведь, конечно, известно, как он возник?

– В общих чертах.

– Все началось с изучения образцов, вывезенных из Германии после войны. Тогда никому и в голову не могла прийти мысль об их внеземном происхождении. Я подключился позже, но именно я был тем человеком, который неопровержимо установил, что материал образцов не мог быть изготовлен с применением известных на Земле технологий. Что же касается эллонов, они…

– Каких эллонов? – перебила Ника.

– Простите, теперь я забегаю вперед. Эллоны – это сложные структурные микротрансформации – точнее, нанотрансформации мономолекулярных слоев в строго детерминированных координатах. Кто и почему предложил термин «эллоны», я уже не помню… Не то от английского «эллай», союзник, не то от «эллой», сплав… Но их изучение привело к поразительным результатам. Появилась новая физическая теория, которую можно охарактеризовать как общую теорию Времени. Суть ее вкратце в следующем. Подобно тому как миллиарды миллиардов нейтрино беспрестанно пронизывают все материальные тела, Время пронизано потоками частиц, несущихся из Прошлого в Будущее. Мы назвали их криптионами, от греческого «криптос», тайный. Правильнее было бы «криптоны», но уже есть такой газ…

– И эта теория, – спросил Шерман, – нашла экспериментальное подтверждение?

– Не сразу. Работы затруднялись тем, что в нашем распоряжении было ограниченное число эллонов, а они-то и служат уловителями криптионов. Вдобавок многие из них были сильно повреждены. И мы не могли создавать эллоны, потому что для этого необходимы технологии, ушедшие от наших на тысячи лет вперед! Но мы подтвердили теорию экспериментально, мистер Шерман, более того, мы перешли к ее практическому применению.

– К какому же?

– Криптионы несут информацию о прошлом. Это частицы информации, собственно, это и есть сама информация, которая является структурообразующим элементом Времени. Научившись расшифровывать послания криптионов, можно узнать обо всем, что происходило в прошлом, – где угодно, везде. А так как полсекунды назад – тоже прошлое, значит, и о том, что происходит фактически сейчас. Абсолютная информация…

– Означает абсолютную власть, не так ли?

– Конечно.

– Но вы пока еще не властелин мира. Вы даже планов Pay и Фолкмера не раскрыли.

– Вот тут мы подходим вплотную к нашим труд­ностям. Видите ли, мистер Шерман, нам неизвестно первоначальное назначение эллонов, неизвестно, каким целям они служили на космическом корабле, но едва ли тем же самым. Возможно, с их помощью энергия криптионов преобразовывалась в энергию движения корабля… Но это из области догадок. Нам приходилось идти непроторенными дорогами. Да, мы научились получать информацию из прошлого, но мы не знаем, как выделить нужное нам из ее необъятной массы. Это не Интернет, там нет поисковых систем. Мы тонем в море информации, натыкаясь на полезные крохи лишь изредка, совершенно случайно. Знать все – значит не знать ничего. Пока эта проблема не будет решена, мы никуда не продвинемся.

– Разве что напишете пару исторических романов, и критики съедят вас за погрешности, а то и за злостные искажения, – заметил Шерман с улыбкой. – Вы могли бы превратить историю в точную науку, однако этого вам не простят те, кому удобно писать ее по-своему… Но вы близки к разрешению проблемы?

– Я работаю над этим, – проговорил Довгер, устремив на Шермана сумрачный взгляд. – Иногда мне кажется, что да, а иногда – что проблема неразрешима в принципе. Вот почему так важен каждый новый реципиент, его индивидуальность…

– Ах да… Мы возвращаемся к реципиентам.

– Еще на ранней стадии экспериментов выяснилось, что посредником может быть только мозг человека. Мы стимулируем определенные участки мозга потоками криптионов, которые фокусируются эллонами, как линзой. Аналогия весьма отдаленная, но достаточная. С других участков мозга мы научились снимать информацию, расшифровывать ее в акустической и визуальной форме, сохранять, записывать. Мы получаем картины, часто не уступающие прямой видеосъемке событий! Увы, механизм явления неясен. Почему одни реципиенты отправляются в Древний Рим, другие в Чикаго двадцатых годов, третьи видят то, что вряд ли происходило на Земле, а четвертые вообще ничего не видят и не передают? Этого мы не знаем. Лишь эмпирически мы выделили наиболее подходящий психотип.

– О! – Шерман поднял палец. – Такие люди, как мы.

– Да, такие, как вы. Обладающие высоким интеллектом и независимой инициативой, активные субъекты действия, коммуникабельные, склонные к восприятию и творческому освоению нового. Но такие люди, как правило, – лидеры по натуре, занимающие определенное положение в обществе и стремящиеся выше. С какой стати им становиться добровольцами для моих экспериментов? Да и никто не согласится на эксперимент, в финале которого – гарантированное безумие. Мы могли бы наловить бомжей на во­кзалах… Так мы раньше и поступали, пока не убедились в полной бессмысленности работы с подобным материалом.

– Следовательно, вы похищаете людей.

– Мы вынуждены.

– Но такие люди – не бомжи на вокзалах. Их исчезновение…

– Да, безусловно. Каждое похищение готовится со всей возможной тщательностью. Проводится подробнейшая разведка, оценка всех сопутствующих факто­ров. Этим занимается подразделение УНР «Стальной Крот». Чтобы иметь как можно больше сведений о вероятных кандидатурах, «Стальной Крот» внедряет агентов в интересующие нас социальные группы.

– Некоторые агенты, – сказал Шерман рассеянно, – имеют обыкновение болтать.

– У наших агентов есть основания для преданности… Мы делаем их из ничего и продвигаем наверх. Ну а если они становятся потенциально опасными…

– Понятно, – кивнул Шерман. – Но, наверное, разговор об агентах уже переходит границы нашей… подготовки?

– Это ее необходимая часть, – произнес Довгер так, что Ника сжалась от страха. «Если он нас хочет запугать, – подумала она, – он недалек от цели – по крайней мере, что касается меня…» Она взглянула на Шермана, он выглядел невозмутимым.

– Вербовка агентов, – продолжал Довгер, – это почти единственная область, где оперативно применяются результаты сканирования прошлого. Мы выбираем людей амбициозных, но неталантливых, с червоточиной. Мы подбрасываем им информацию, выловленную из наших океанов, – такую, которая помогла бы им приобрести статус. Рассчитывая на нашу помощь и в дальнейшем – а без нас они нули, – эти люди преданы нам душой и телом.

Ника неожиданно позабыла о своих страхах. Она начинала кое-что понимать и теперь слушала Довгера, боясь упустить хоть слово.

– Например, не так давно, – говорил Виктор Генрихович, – мы передали одному графоману в Санкт-Петербурге неизвестную рукопись рано умершего писателя. О том, где хранилась рукопись, мы узнали от реципиента – просто в потоке, но это мы отметили, послали туда людей и забрали книгу. Напечатав ее под своим именем, графоман получил доступ в издательские, литературные и светские круги, где мог собирать и передавать нам данные о своих новых знакомых.

– Ага! – вдруг выкрикнула Ника. Виктор Генрихович слегка вздрогнул:

– Что такое?

– Фамилия этого графомана – Радецкий? Максим Юрьевич Радецкий?

– Да, но…

– Одно из семи имен в списке!

Ника тут же пожалела, что не сдержала этого восклицания и что упомянула о Радецком… Хотя, с другой стороны, разве что-то, включая и это, может еще больше ухудшить ее положение? Нет, хуже некуда – и такой невеселый вывод раскрепостил Нику. Если хуже некуда, нет и запретных тем.

– Вы знаете о списке? – удивился Довгер. – В деятельность «Стального Крота» особо не вникал даже я. Это, гм… довольно обособленное подразделение.

– Список попал ко мне случайно…

– Да? Может быть… Но, пожалуй, позже нам придется поговорить об этом подробнее.

Вот теперь Ника радовалась своей неосторожности. «Поговорить позже» – это может означать отсрочку того, страшного… А любая отсрочка на руку Шерману. Он придумает, он сумеет…

– Там было еще шесть имен, – сказала она. – Нескольких из этих людей убили.

– Их ликвидировали, – строго поправил Довгер. – По разным причинам они стали или могли стать опасными. К примеру, Долинская, экстрасенс. В известном смысле с ней было проще всего – мы сообщали ей обо всех случаях, где она могла проявить свое ясновидение, а потом устраивали так, что к ней обращались нужные люди. Она была очень полезным агентом, проникла во многие сферы… Человеку трезвомыслящему трудно вообразить, как далеко и широко расползлось мракобесие… Но она изначально была обречена, мы не могли использовать ее долго. Экстрасенс, чей дар подтверждается, слишком привлекает внимание.

– А другие?

– С другими было сложнее. Ведь имеющиеся у нас результаты сканирования должны были совпадать с интересами взятых на заметку людей. Такие совпадения нечасты… Но вот искусствовед Растригин с нашей помощью обнаружил рукописи Мусоргского, астрофизик Губарев сделал открытие, Щербаков захватил телекомпанию, Незванов – кресло в думе… И так далее.

– За что их приговорили?

– Как грубо, – поморщился Довгер. – Ваша лексика… Ну, пусть будет так. Одних за пьяную болтливость, других за склонность к хвастовству, третьих за любопытство. Мы стремимся устранять не столько реальные, сколько потенциальные угрозы на основе психологического и ситуационного анализа. Не забывайте, это люди с червоточиной! Знали они очень мало, но могли натолкнуть других на нежелательные размышления.

– Несмотря на их собачью преданность?

– А каких качеств она добавляет, кроме самой себя? Мы надували эти мыльные пузыри, и они закономерно лопались в свое время.

– Ни один из них не стал реципиентом?

– Нет. Как они могли стать? Для этого подходят лишь…

– Настоящие люди?

– Да, настоящие люди, – согласился Довгер.

Перед глазами Ники закачались какие-то отвратительные, тошнотворные зеленые тени. Комок подступил к горлу. Она готова была не то расплакаться, не то свалиться в обморок. Взгляд ее остановился на хрустальной пепельнице. Тяжелая… Попасть точно в висок – «и дух вон из жабы», как написано где-то у Алексея Толстого.

Нет, всерьез Ника об этом не думала. Убийство Довгера, будь оно даже ей по силам, стало бы лишь еще одним убийством в этой ужасной очереди в ад. Она искала выход переполнявшей ее ненависти и не находила. Машинально она накручивала на палец провисшую цепь, приковывавшую ее руку к механизму за стеной – сильно, до боли в побелевших суставах. Шерман смотрел на нее, он видел, что с ней проис­ходит.

– Ваш проект «Мельница», – сказал он с подчеркнутым спокойствием, – это чистейшее безумие. Я не говорю о ликвидированных агентах, о похищениях людей и многом, о чем вы умолчали. Это все очевидно, лежит на поверхности и нимало вас не беспокоит. Я говорю о судьбе человечества…

– Мистер Шерман! – воскликнул Довгер, всплеснув руками. – Если вы надумали читать мне проповеди о счастье человечества…

– Не о счастье, – резко оборвал его Шерман. – Речь идет о самом существовании человечества. Проект «Мельница» способен уничтожить ваш мир.

– ВАШ мир? А вы, стало быть, не принадлежите к нашему миру?

– Тот мир, который вы построите, – уточнил Шер­ман. – И вас вместе с ним.

– Почему же? Вас смущают пресловутые искушения абсолютной власти? Или то, что рухнет цивилизация, основанная на секретах, а фактически на лжи – от семейного до государственного уровня?

– И это тоже… Но это второстепенно. Неужели вы, ученый, не отдаете себе отчета в том, с чем играете? Вы похожи на подростка, дорвавшегося до штурвала сверхсовременного атомного бомбардировщика. Ему кажется, что он может так красиво полетать, а если нажать вот на эти кнопочки, будет еще красивее… Неужели вы ни разу не задумывались о том, на какие силы во Вселенной можете выйти, к каким источникам подключиться, какие шлюзы открыть? И вы не закроете их вновь. Троньте камешек, и вас снесет лавина. Неужели вы ни разу не задумывались об этом?

Забыв о своем намерении держаться подальше, Довгер подошел вплотную к столу, грузно оперся на него и посмотрел прямо в глаза Шерману.

– Я сейчас задумался о другом. – Он выговорил эти слова негромко, но очень внятно. – Кто ВЫ, мистер Шерман? Долгие годы я изучал образцы с инопланетного космического корабля. Чужая цивилизация для меня не гипотеза, а доказанный факт. Но именно сейчас, слушая вашу речь, я задумался о том, что в наш мир может проникнуть извне не только мертвая материя…

На испытующий взгляд профессора Шерман ответил таким же долгим взглядом:

– Разве так важно, кто я и откуда? Разве это больше взволновало вас, чем сказанное мной?

– Нет, нет. – Довгер отошел от стола и говорил теперь уже как будто сам с собой. – Будь вы не с Земли, выводы из общей теории Времени были бы вам известны. И вы знали бы все и сразу, а не играли в шпионов… Но… Кто доказал, что вне Земли есть только одна цивилизация, а не множество? И что мы знаем об их взаимоотношениях, этике, социальной психологии, представлениях о допустимом и недопустимом? Они могут быть очень, очень разными, а их пути развития, их интересы – несовместимыми.

Он расхаживал по комнате, размахивая руками, бормоча под нос еще что-то, потом остановился и повернулся к Шерману.

– Нет, невозможно. Это не может случиться вот так… Это… паранойя. Я слишком долго был рядом с чуждым…

– Почему бы вам не допросить меня под вашим наркогипнозом? – предложил Шерман. – Вы сняли бы многие вопросы.

Довгер улыбнулся как-то почти беспомощно, его самоуверенности заметно поубавилось:

– Если идея исходит от пришельца, она не что иное, как ловушка. Признания же земного человека меня не интересуют.

– Но вас должны интересовать мотивы. В целом вы правильно описали, как я попал сюда, но вы ошиблись в мотивировке. Не присвоить достижения проекта «Мельница», а разрушить его – вот чего я добивался, и только что я объяснил вам почему. А вы ломаете голову, на какой планете я родился. Да не все ли равно? Задумайтесь о последствиях!

– Вот тут вы правы, мистер Шерман. – Довгер вновь обрел точку опоры. – Не все ли равно, с какой вы планеты… Что вы хотите остановить? Прогресс науки, колесо познания? С таким же успехом можно отменить закон всемирного тяготения или обратить вспять бег Земли вокруг Солнца. Вы – обскурант. Что вы говорили там о последствиях? Когда-то боялись атомной бомбы, а она вот уже столько лет хранит мир…

– Я хочу остановить не колесо познания, – возразил Шерман, – а один конкретный проект, преждевременный и опасный для этой планеты, возникший в результате цепи случайностей. Посмотрите непредвзято на ваши методы! Вы вслепую ковыряетесь в недрах той же атомной бомбы.

Казалось, Довгер не слышал последних слов. Он стоял у стены и смотрел сквозь нее… Словно там было окно, за которым он мог увидеть ответы – те, которые надеялся увидеть.

11

Стальные стены бокса сомкнулись вокруг профессора Илларионова. Равномерное подмигивание индикаторов, жужжание магнитных и лазерных накопителей, линии на экранах осциллографов – все теперь приобрело для него смысл и значение. Он больше не был Алисой в стране ночных кошмаров, он вернулся как один из создателей этой страны.

Прежде чем занять место в пустующем боксе, предназначенном для реципиента (пустых боксов было всего шесть), он отключил внешний контроль и мониторинг, потом отрегулировал наклон кресла. Сегодня он станет реципиентом – он, Андрей Владимирович Илларионов, но реципиентом особым. Ему не понадобится вживлять в мозг все электроды по им же самим разработанной процедуре. Он пойдет напрямую, другим, более грубым методом. Искупление… Профессор Илларионов одинок среди врагов. Он не может добраться до жизненных центров комплекса, не может добраться до эллонов – его остановят еще до первого шага в святую святых. Но сюда, в Темную Зону, у него есть доступ, и отсюда он нанесет свой удар.

Профессор Илларионов не мог бы объяснить и самому себе, откуда пришла уверенность. Да и была ли это уверенность или только надежда? Если человек твердо знает, что он должен сделать, это еще не значит, что он непременно достигнет цели. У профессора Илларионова не было расчетов, не было научных выкладок и обоснований. Было интуитивное озарение (но разве не так совершаются великие открытия?) и мучительное сознание вины. Но гениальные озарения всегда подготовлены неустанными тяжкими трудами. А у Андрея Владимировича было чувство, что он НЕ ЗАСЛУЖИЛ озарения, что оно пришло ИЗВНЕ. Как тот опустошающий, всепроникающий взгляд, неопределимый и абсолютно реальный… Приказ извне. Был ли он или профессор просто таким образом защищался, подсознательно ища опору в угаданном пути? Этот вопрос не имел права на существование, теперь уже нет.

Движением пальца профессор включил настроенную машину. Сверкающая дуга низринулась к его голове, присоски багровых щупалец впились в виски. От нестерпимой боли Илларионов закричал. Словно миллионы микроскопических осколочных бомб взорвались в центре его мозга, и каждый осколок ранил нервные окончания. Скальпель механического хирурга рассек его лоб, кость была мгновенно просверлена пустотелым буром, сквозь который в мозг проник единственный электрод. С гудением приблизились жерла криптионных пушек. Обезумевшие осциллограммы плясали тарантеллу. Таких нагрузок аппаратуре не давал еще никто и никогда. В теории считалось, что дольше нескольких минут она не выдержит, разрушится сама и разрушит мозг реципиента.

Илларионов стремительно погружался куда-то очень глубоко. Боль не ослабевала, но уже не она была главным содержанием происходящего. Он мчался по туннелю между жизнью и смертью, между временем и пространством; он сам был временем и пространством в непостижимом единстве. Золотое и черное смешивались в нем, золотые врата раскрывались, черные воронки кружащейся тьмы поглощали их. Над всем царствовал протяжный звук, настолько низкий, что человеческое ухо не могло бы слышать его – но он был, черно-золотой звук.

А потом прояснилось, и профессор увидел себя летящим над утренней долиной. Римские войска двигались по ней, сверкали на солнце шлемы, желтые четырехугольные щиты, оконечности длинных копий легионариев, грозно над их строем высился значок когорты. Но вот воинственные крики пронзили воздух, зазвенели мечи. Римляне бросились на преграждавшую им путь варварскую орду. Людские массы столкнулись, смешалась. Кровь и вопли, вопли и кровь; профессор ощутил себя в самом сердце войны, одновременно продолжая парить в небе. Каждый удар меча рассекал его плоть, и каждая смерть была его смертью.

В яростный лязг металла врезался треск автоматных очередей. Немецкие «шмайссеры» били с близкого холма, оттуда наступали боевые порядки в полевой форме вермахта. Какой из сражавшихся сторон они спешат на помощь, сказать было невозможно, пули равно поражали тех и других. «Мессершмиты» и «хейнкели» проносились над полем битвы, гремели разрывы бомб, хлестали наотмашь пулеметные очереди. Завязался воздушный бой – самолеты со свастиками были атакованы американскими «стелсами» и «аврорами». Внизу появились солдаты-киборги, их манипуляторы сверкали при ярком солнце, под их тяжелой поступью содрогалась земля. Молниями вспыхивали испепеляющие лазерные лучи. И зловещим апофеозом этой странной МЕТАВОЙНЫ всех против всех материализовалась в долине чудовищная машина. Она скрежетала гигантскими гусеницами, она разворачивалась, давя людей. Это был Джаггернаут, совершенный механизм уничтожения, вооруженный всеми мыслимыми орудиями смерти, и он сжигал все вокруг в пылающем атомном огне.

Профессор стал не только многократной смертью, он стал войной, он преобразился в ее существо, но лишь на краткий миг, чтобы, взмывая все выше и выше, оказаться в холодной Вселенной. Он летел к черной дыре, к горизонту событий, но не для того, чтобы бесследно исчезнуть за гранью материи. Теперь он знал, ЧТО смотрело на него, когда он был еще другим, потому что ОНО было здесь. Оно дышало, хотя в космической пустоте нечем дышать; оно видело, хотя у него не было глаз. Оно могло отправиться куда угодно, но в том не было необходимости, оно присутствовало везде. Воля, чистая Интенция, сотворение и крушение мира – вот чем было то, в чьи пределы вторгалось сознание профессора Илларионова, разъятое и соединенное. И, как смертью, как войной, он стал этой Интенцией, на одно восхитительное и страшное мгновение он мог управлять ею, он мог направлять ее. И он собрал ее энергию воедино, в могучий пронизывающий луч, проваливаясь вдоль него вновь в Темную Зону, в бокс, к своей боли, к своим дымящим, искрящим аппаратам.

Он знал, куда направить луч, и у него было время для этого. Чистейшая энергия вселенской Интенции хлынула вверх, навстречу потокам криптионов. Она нашла другого человека, она ворвалась в его мир и заполнила его собой.

Этим другим человеком был Виктор Генрихович Довгер. Он отдыхал в своих апартаментах на уровне М, но что такое отдых ученого? Его мысль трудится всегда. Поэтому Довгер поначалу не придал значения безотчетной тревоге, жжению в сердце, усиливающейся ломоте в висках. Это просто симптомы переутомления…

Но ему становилось все хуже. Сознание раскололось пополам, а затем раскололся надвое и он сам. Сидя в кресле, он с ужасом видел себя, корчащегося в предсмертной агонии посреди комнаты. Да, эта извивающаяся в судорогах призрачная фигура – не отдельная от него копия. Теперь он был и собой, и этой фигурой, он видел себя и с той и с другой стороны, теми и этими глазами. И два Довгера испытывали взаимную ненависть, в каждой части раздвоенного единства жило то, что отчуждалось другой частью. Но испытывали они и потребность в слиянии. Отталкиваясь, как одноименные полюса магнита, они притягивались, как разноименные.

Тот Довгер, что сидел в кресле, встал и шагнул… Не к своему двойнику – к СЕБЕ. И его второе «я» потянулось к нему, но сила отталкивания разбросала их. Призрачный Довгер рухнул на диван. Черты его лица исказились, стерлись, проступило иное лицо – воплощение всего, что именуется Злом. Как таинственный портрет Дориана Грея, как зеркало, умеющее отражать темные стороны вещей, это лицо было одной из его сущностей. Губы шептали, умоляя о помощи, о слиянии, о спасении… Поздно.

Схватившись за сердце, Довгер упал на ковер. Лицо существа, лежащего на диване, перестало быть кошмарной маской… Оно ПЕРЕСТАЛО БЫТЬ. Призрак отправился туда, куда рано или поздно попадают все призраки, – в страну Небытия. Он растворился в нескончаемой тьме.

Энергия, вызвавшаяся это мощнейшее возмущение стабилизирующих полей реальности, распространялась теперь по радиусам. Ей предстояло рассеяться во Вселенной, ибо то, что произошло, было флуктуацией, а любая флуктуация недолговечна. Но прежде чем навсегда покинуть Землю, ее расширяющаяся и слабеющая волна коснулась еще двух людей.

Шермана и Нику держали в камере на одном из самых нижних уровней – может быть, Y или X. Почему-то их не разлучили, возможно, чтобы прослушивать их разговоры, хотя это и противоречило тому, что говорил Довгер. Цепи были и здесь; Шерман пытался открыть замки, но безрезультатно.

Первой беспричинное как будто беспокойство (впрочем, какое уж там беспричинное при всех ее бедах! Скорее, неожиданное) почувствовала Ника. Раньше она читала о том, как люди иногда ощущают чью-то далекую смерть, но по опыту такое было незнакомо ей. И все-таки…

Встревожился и Шерман. Ника видела, что он как будто прислушивается к чему-то, а ведь было абсолютно тихо.

– Что-то случилось? – спросила она, надеясь, что он поймет.

– Думаю, да, – сказал он. – Равновесие нарушено.

– Равновесие? У меня странное чувство, что где-то… умер человек.

Шерман еще некоторое время сидел в напряженной сосредоточенности, потом покачал головой и произнес:

– Нет, Ника… Нет. Никто не умер, и тем не менее это смерть. Умер не человек. Умерло зло в одном человеке.

– Умерло… Зло? Я не понимаю, Джон.

– Я не могу тебе объяснить.

– Почему?

– Ника, тебе только кажется, что я все могу и все знаю. На самом деле это далеко не так.

– Не так?

– Нет, – сказал Шерман.

12

Дверь камеры отворилась, и вошел старик. При взгляде на него Ника подумала, что ему, должно быть, лет сто… И лишь постепенно, приглядевшись, она с изумлением узнала профессора Довгера. Да, это был он, и он даже не слишком изменился, если не считать глубже залегших морщин на лбу и в уголках глаз. Почему же в первый момент Ника увидела человека незнакомого и очень, очень старого? Она не могла ответить себе.

Профессор закрыл дверь, молча прошел к столу и сел на табурет. Он сидел без движения с полминуты, потом произнес хрипловатым голосом, так не похожим на его прежний уверенный голос:

– Прослушивание отключено. Мы можем поговорить. Я хочу сказать вам…

– Я знаю, – тихо промолвил Шерман.

Без удивления, устало Довгер посмотрел на него.

– О, вот как… Но… Все равно. Я намерен покончить с проектом «Мельница». Вы, разумеется, свободны.

Ника потеряла дар речи, но быстро опомнилась и протянула к Довгеру скованную браслетом с цепью руку.

– Тогда для начала, профессор, освободите нас от этого!

Да, конечно… Сейчас.

Вытащив из кармана маленький ключ, Довгер отомкнул замок на браслете Ники и проделал то же самое с браслетом Шермана.

– Я начинаю вам верить, – сказала Ника, потирая запястье. – Но знаете, я хотела бы и что-нибудь понять, для разнообразия.

– Я видел собственную смерть, – сказал профес­сор. – И я нашел человека в Темной Зоне… Андрея Владимировича Илларионова. Он не реципиент, он один из моих сотрудников.

– Что с ним? – спросил Шерман.

– Пока плохо, но он выберется. Мы успели обменяться несколькими фразами… Это ему мы все обязаны. Все люди.

Для Ники эти слова мало что осветили, но она помнила и свои странные ощущения, и краткий разговор с Шерманом. Не то чтобы ей этого хватало, однако она чувствовала, что вряд ли добьется большего.

– Задача будет нелегкой, – продолжал Довгер. – Я не смогу действовать в открытую, и мне придется…

– Вам придется, – перебил его Шерман, – под каким-либо предлогом временно прекратить эксперименты и постараться спасти, восстановить реципи­ентов. Тех, кого еще возможно спасти… А предлог… Ну, например, новая методика…

– Подождите. – Довгер недоумевающе нахмурился. – Временно?

– Примерно на месяц.

– А что случится через месяц?

– Эллолы на уровне Z разрушатся. Необратимо, полностью, и так, что это будет выглядеть самопроизвольным распадом, обусловленным какими-то их неизученными свойствами.

– Почему они должны разрушиться?

– Я установил дезинтеграторы на уровне Y. Ради этого я и прорывался к одиннадцатому вентилятору, самому близкому.

– Мои люди все обыскали там и ничего не обнаружили.

– Дезинтеграторы трудно найти из-за их малых размеров. Они устанавливаются из небольшого контейнера, который затем сам распадается вследствие простой химической реакции. И они требуют настройки на эллоны, а дело это сложное и не такое скорое, заранее их нельзя подготовить. Вот меня чуть и не пристрелили ваши парни! Если бы не Ника…

– Дезинтеграторы, – повторил Довгер почти ше­потом. – Какие дезинтеграторы, мистер Шерман? Никто не знает в точности, что такое эллоны. Тем более никто не может знать, как разрушить их дистанционно при помощи… Таких технологий не существует… На Земле.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21