Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Укусы рассвета

ModernLib.Net / Контркультура / Бенаквиста Тонино / Укусы рассвета - Чтение (стр. 12)
Автор: Бенаквиста Тонино
Жанр: Контркультура

 

 


— Я знаю.

За один этот день я наверстал упущенные годы. Еще сегодня, в семь утра, я был молод.

* * *

Когда американцы давали мне инструкции, я был не в том состоянии, чтобы обсуждать их. Они выбрали для встречи уголок бульвара между площадями Бастилии и Республики, в десять вечера. Их машина уже на месте, наша подъезжает. Бомон нервничает, обливается потом; я предвидел это и потому сам сел за руль. По пути сюда я пытался отвлечь его, разговорить, успокоить, а заодно успокоиться сам и хотя бы приглушить мерзкое чувство отвращения, которое не отпускает меня с самого утра.

— Сегодня я видел, как умирал человек.

Он меня не слышит. Выкатив глаза, он ищет взглядом своих детей на заднем сиденье встречных машин. Сейчас он увидит их — в первый раз. Эта мысль сводит его с ума. Я пытаюсь представить себе слова, которые он скажет, всего несколько коротких фраз, не больше, — ведь те не дадут ему произносить речи. «Плоть от плоти моей, сын мой, дочь моя, я не тот, каким вы меня представляли, я гораздо хуже, но я люблю вас, люблю до безумия, хотя жизнь сделала из вас полумертвецов, а из меня последнюю сволочь».

— Эй, Бомон, очнитесь! Видите вон того парня с волнистой шевелюрой и физиономией грустного клоуна? А рядом девицу с распухшим от слез лицом — даже заподозрить трудно, какая она красивая. Вот они, ваши детишки.

Но он ничего не слышит, только бестолково машет руками; его лицо перекосил нервный тик, рот оскален в бессмысленной усмешке. Наверное, и я выглядел не лучше в то знаменательное утро, когда валялся в ногах у Бертрана, умоляя отпустить меня на волю.

Стюарт знаком велит мне парковаться на другой стороне улицы.

— Ну, теперь ваша очередь, Бомон. Они не выпустят ваших детей из машины, уговор такой: вы подсядете к ним, на заднее сиденье, и только тогда им разрешат выйти. И кончено дело. Сымпровизируйте что-нибудь, попробуйте обнять их, сказать пару слов — ведь это ваша первая и последняя встреча.

Он дрожит. Он не видит и не слышит меня, он словно во сне и рвется наружу; я удерживаю его за рукав. Он решил сдаться, сдаться безоговорочно, раз и навсегда. В надежде обнять тех, кого наконец встретил.

И лишь в тот миг, когда он вышел из машины, я вдруг вспомнил, что мы упустили одну мелочь, сущий пустяк.

— Бомон, вы забыли свое обещание! Вы не уйдете, пока не скажете мне, где Бертран. Точный адрес… Он смотрит на меня как безумный, как пьяный, он вырывает руку, но я не отпускаю его, он готов убить меня, ведь я задерживаю его встречу с прошлым, которое ждет его там, в машине, и с будущим, которое ему уготовили и которое продлится не более минуты. Или всего несколько секунд. А я для него уже нуль, ничто, надоедливый паразит.

Но я его так просто не отпущу, я вцепился ему в рукав, тоже вне себя от бешенства.

— Скажи мне, где ты его спрятал, дерьмо собачье! У нас же был уговор! Из-за этого погиб Этьен, сволочь ты последняя…

Он рванулся так, что я вскрикнул, выдернул руку и бросился через улицу, прямо между машинами, которые заглушили гудками мои крики. Господи боже!..

Я выскочил следом за ним: нет, так не пойдет, я слишком дорого заплатил, я выбью из него этот адрес, мерзавец, какой мерзавец!.. Автомобильный поток преграждает мне путь, да вы что, спятили все, дайте пройти, я ничего больше не боюсь, и уж тем более вас, я заплатил сполна, я постарел, а вы хотите раздавить меня как никчемного паразита, я больше не паразит!.. Гляжу поверх несущихся машин: Бомон о чем-то говорит с теми, внутри, но никто не выходит, тогда он наклоняется и протягивает в окошко свою рукопись, я различаю морду Стюарта, но мне плевать, меня тошнит от этого спектакля, кровь бросается в голову, в глазах красный туман, я выкрикиваю имя Бертрана, передо мной тормозит машина, шофер осыпает меня проклятиями. Я перебегаю улицу. Стюарт уже включил мотор, старик сидит сзади, я вцепляюсь в ручку запертой дверцы; сейчас вся эта подлая банда уйдет у меня из-под носа, а я останусь тут, ну нет, не выйдет, я преграждаю им путь и, истошно вопя, колочу по бамперу. Рикки высовывается из машины.

— Get out you fucker! I'm gonna kill younote 43!

— Адрес! Ради бога, адрес!

Я выкрикиваю эти слова, готовый вдребезги разнести их машину, на бульваре никого — один только я со своей яростью. Стюарт медленно трогается; еще миг, и я окажусь под колесами, раздается рев мотора, я бросаюсь на капот, приникнув лицом и руками к лобовому стеклу, и вижу то, что делается внутри; на меня обращены изумленные, вытаращенные глаза всех, кроме Бомона, который пожирает взглядом своих детей.

— Адрес, говори адрес, гад! Где он?

Я поперхнулся, увидев, что Рикки достает пистолет. Вьолен забилась в истерике, и Стюарт успокоил ее ударом кулака. Я застыл на миг, не в силах оторвать руки от капота.

Рикки помедлил, не решаясь стрелять сквозь лобовое стекло, опустил боковое стекло и прицелился в меня.

— As you like, Tonynote 44

Я собрался было скатиться вниз, но тут я увидел… Руку Джордана.

Рука схватила Рикки за волосы и резко рванула назад. Стюарт выхватил пистолет, но было поздно: в то же мгновение Джордан ощерился, как дикий зверь, и вонзил зубы в горло Рикки, тот выронил оружие на тротуар.

Я дико вскрикнул, упершись лбом в стекло и с ужасом глядя внутрь.

Вьолен, сидевшая позади Стюарта, не дала ему времени прицелиться в Джордана; она вцепилась ему ногтями в глаза, и Стюарт вслепую разрядил пистолет назад. Из горла Вьолен брызнул фонтан крови, Джордан поднял голову; в его окровавленных зубах торчали клочья мяса.

Бомон с воплем ужаса обхватил ладонями лицо дочери. Джордан не успел поймать угасший взгляд сестры: Стюарт начал колотить его по голове рукояткой пистолета, все сильнее и сильнее, пока не разбил череп. Волосы Джордана обагрились кровью, он рухнул лицом вниз между передними сиденьями.

Голова Рикки медленно упала на приборную доску.

Стюарт выскочил из машины и, обогнув ее, подобрал упавший пистолет Рикки. Бомон стонал, обнимая своих мертвых детей, и не слышал, как открылась дверца. Стюарт трижды выстрелил в упор; тело Бомона дернулось и застыло; он остался сидеть с широко открытыми глазами. Стюарт приставил оружие к виску старика и следующим выстрелом разнес ему голову. Потом еще раз спустил курок.

Наступила пауза.

Теперь в живых остался только я.

По-прежнему припавший к лобовому стеклу.

Соскальзывая на землю, я успел заметить направленное на меня дуло пистолета; пуля обожгла мне левое бедро. Стюарт выкрикнул мое имя. Пока я отползал от машины, он успел выстрелить в меня еще несколько раз, но вхолостую — видно, кончились патроны. Грязно ругаясь, он швырнул оружие в машину и завел мотор; я из последних сил скатился в водосток, а оттуда заполз под скамью, где и свернулся комочком. Стюарт выбросил наружу три бездыханных тела, хлопнул дверцей и направил машину в мою сторону.

Моя простреленная, недвижная нога была уже почти под колесом. Взвыв от боли, я схватил ее обеими руками и кое-как втащил под скамью, по которой в тот же миг проскрежетало крыло автомобиля.

Туман застил мне глаза, но я смутно различил за стеклом поднятую, прощально махнувшую мне руку.

И воцарилась тишина. Я до хруста сжал зубы, стараясь не потерять сознание. И пополз.

Вокруг меня маячили какие-то фигуры.

А я все полз в ту сторону, где лежали три трупа, полз, забыв о боли, забыв обо всем на свете, кроме Бомона, там, в нескольких метрах от меня.

Полз, цепляясь за булыжники мостовой, одержимый все той же навязчивой мыслью, все тем же вопросом.

Вокруг тормозили машины, люди стояли, не осмеливаясь дотронуться до меня, я едва видел их сквозь туман. Но мне на все было плевать. Я засмеялся сумасшедшим смехом, когда очутился нос к носу с Бомоном и мои пальцы скользнули по его сплошь залитому кровью телу. Но это меня не обескуражило, в тот миг я истово верил, что человек, получивший пять пуль, способен выжить.

Я с трудом сел и, схватив его за отвороты пиджака, начал трясти.

7

— Эй, Бомон…

Его рука мягко свалилась вниз, и мне почудилось, что он еще дышит. Это при том, что его лицо превратилось в кровавую кашу. А череп был разнесен вдребезги.

— Эй, Бомон… Ты дашь мне этот адрес, псих ненормальный? Ты расколешься или нет? Говори, куда ты девал моего дружка?

Я даже повысил голос, убежденный, что это приведет его в чувство.

— Ну скажи хоть слово, мерзавец! Хоть одно… Я поднял глаза на окружавших меня людей.

Вдали завыла полицейская сирена.

— Ты дашь мне адрес, твою мать?!

По эту сторону прохода не хватает двух кресел. Девушка в сари поднесла нам леденцы; я счел это знаком гостеприимства, но оказалось, что они просто помогают от воздушной болезни. В иллюминаторе видно море. А может, океан, кто его знает.

Самолет набит до отказа. Слева мне достался сосед, который ворчит по любому поводу и без повода; он регулярно летает этим рейсом и теперь с удовольствием обрушивает свой опыт на такого неофита, как я: часовые пояса, метеосводки, географические пункты, над которыми мы пролетаем, воспоминания о промежуточных посадках, все это сыплется на меня градом; в довершение он любезно сообщает — видимо, желая нагнать на меня страху, — что мы пошли на серьезный риск, сев в эту развалюху «Bengladesh Airline».

Должен признать, я немало удивился, когда служащая турагентства назвала мне данную компанию. Я, честно говоря, думал, что такой страны уже не существует. Нельзя сказать, чтобы мне очень уж хотелось приключений. Будь я хоть малость богаче, выбрал бы что-нибудь поприличнее.

Но, увы, я вновь обеднел с того самого вечера, когда погиб старик Бомон. За пять ночей, что предшествовали этому событию, я не успел свыкнуться со своим финансовым благополучием и быстро вернулся к привычкам голодранца, выбору в духе Корнеляnote 45 и рассуждениям типа «мескаль-или-сэндвич». А потом, когда мне отказали в пособии по безработице, прости-прощай, корнелиевский выбор, прощай, мескаль, и здравствуйте, сэндвичи! И так вот уже почти год. Эта беда свалилась на меня как снег на голову. Мне даже пришлось поработать. Целых два месяца. Аниматором в телефонной службе «Минитель роз». Чтобы оплатить этот билет в оба конца.

Похоже, я угодил в самый сезон муссонов. Париж сегодня утром был серым и пасмурным — вы представляете, это двенадцатого-то июля!

— Что случилось?

— Прибываем в Афины.

— Это надолго?

— На какие-нибудь полчаса, все зависит от наличия свободных посадочных полос. Одну мы уже упустили.

На мне джинсы и кроссовки Этьена. Самый подходящий костюм для путешествий, так я подумал. Турист среднего класса, среднего достатка, готовый открыть для себя новый континент, пройти его от края до края. Как будто мне хотелось снашивать подметки где-нибудь, кроме правого берега Сены! Мне уже сейчас не хватало Парижа. При взлете я попытался определить, где мы находимся, и ни черта не понял. Я даже не был уверен, Париж ли это.

Против всяких ожиданий, Этьен сдержал свое обещание: он ответил postmortem на все мои вопросы. Целых два года, в течение наших с ним ночных похождений, я мучился, перебирая мотивы, которые могли заставить пятидесятилетнего мужика впасть в отрочество. Но, порывшись в его чемодане с памятными вещами, спрятанном в убогой квартирке, я понял причину: Этьен никогда не был респектабельным господином, каким я его воображал. Чемодан вмещал всю его жизнь, воплощенную в разрозненных документах, беспорядочно сваленных в кучу с полным пренебрежением к хронологии.

Фотография, сделанная в «Гольф-Друо»: взбитый, напомаженный кок — первая «взрослая» прическа, сделанная в шестнадцать лет. Другой снимок — в нелепом облегающем костюмчике, на мотоцикле, с кудлатой девицей за спиной. Старая папка с уголовным делом, по которому ему впаяли два года условно. В платяном шкафу — полная коллекция «клевых» молодежных тряпок, все, на что западали модники былых времен, — косуха «Perfecto», бутсы на платформе, брюки-клеш, даже майки с молнией, какие носили панки. Письмо старшего брата, с упреками в том, что после одного сорвавшегося «дельца» его слишком часто видят в компании легавых. На следующей фотографии у него длинные волосы, борода и индийский шарф на шее. Толстая конторская книга, где в безупречном порядке записаны все денежные расчеты за последние двадцать лет. Каждый месяц — страница, на которой значатся имена всех полицейских инспекторов, с которыми он контактировал, места и часы встреч с ними, полученные от них суммы. Последнее письмо старшего брата, от 1977 года: он больше не желает общаться с Этьеном, раз тот «ссучился». Снимок, на котором мы фигурируем втроем — он, я и Бертран — на ужине во время какого-то празднества в Булонском лесу.

Этьен навсегда застрял в шестнадцатилетнем возрасте. Он никогда не был ни рантье, ни путешественником, ни авантюристом, ни сыщиком, ни убийцей, ни гангстером. Простой осведомитель. Осведомитель-профессионал. Единственной его работой было сидение в барах и клубах, с тем чтобы информировать легавых обо всем там происходящем, в частности о наркотиках. Он осваивал это ремесло долгие годы, вероятно, поневоле. Для этого достаточно было нескольких срывов в молодости, неистового желания принять участие в празднике жизни, смеси гордыни и редкостной лени. С тех пор он существовал на скромные полицейские подачки благодаря своему знанию ночи и психов-полуночников всех видов.

Этьен подхватил болезнь гораздо раньше всех нас.

— А эта курица с шафраном вполне ничего.

— Никакая это не курица. И никакой не шафран.

Я отдаю соседу свой фруктовый салат и закуриваю «Lucky Strike», купленные в duty-free. Убогий вид салона развлекает меня. Я подумал, что странная оранжево-розовая обивка вокруг иллюминаторов похожа на бумажные обои, и машинально ковырнул ее ногтем. Это и оказались бумажные обои.

Теперь я понимал, откуда у Этьена блокнот с сотнями адресов, талант давать взятки и лихорадочный интерес к поискам вампира в Париже. Это напомнило мне отрывок из мемуаров Бомона, где он описывает свое желание вновь окунуться в бизнес спустя долгие годы, несмотря на гору трупов, оставшихся на этом пути, несмотря на тот факт, что все давно изменилось. И я подумал: интересно, как я поведу себя, если через двадцать лет случайно окажусь у дверей, за которыми проходит какая-нибудь презентация или прием? Удастся ли мне подавить в себе застарелый рефлекс халявщика или я не смогу ему противиться?


Я, всегда так нетерпеливо ожидавший прихода ночи, впервые не угадал ее наступления. Наш дряхлый самолет вдруг врезался в темноту, и мне даже понравилось это странное ощущение физического проникновения в ночь, между двумя снами, подкрепленное уверенностью, что через минуту снова выглянет солнце.

— Это промежуточная посадка в Дубае, но посмотреть вы ничего не успеете.

— Мы выйдем?

— Ненадолго. Оставьте здесь вашу куртку, хватит и майки.

Не успел я спуститься по трапу, как на меня навалилась адская, совершенно неописуемая жара; сперва я решил, что ее гонит в нашу сторону работающий двигатель. Следом за другими пассажирами я кинулся к автобусу с кондиционером, по стеклам которого стекали капли конденсата. Пекло и холод, каких я больше никогда не встречу. В транзитном зале температура была более сносной; я уселся рядом с витриной местных промыслов, пытаясь представить себе несчастных туземцев, обреченных всю жизнь переносить такой климат. Мне пришли на память совсем еще недавние образы: поздние прохладные вечера, когда мы укрывались в клубе и инстинктивно тянули руки к танцполу, чтобы согреть их, а миг спустя рюмка ледяной водки, которой освежают взмокший лоб, пальто — вечно подмышкой, чтобы не платить в гардеробе, потом закрытие, улица, дождь, метро, битком набитое с самого утра, и последняя сигарета перед сауной на площади Италии или же три подушки с диван-кровати, на которые укладывает нас гостеприимный приятель, прося только не злоупотреблять радиатором. До чего же странно вспоминать все это, когда задыхаешься от жары посреди пустыни.


Через два часа я возвращаюсь на свое место и пристегиваю ремень.

— Где будет следующая посадка?

— В Дакке. Там уже рассветет.

— Ну, значит, хоть полюбуемся пейзажем.

— И не надейтесь! Я много раз пытался, но так его и не нашел.


Расследования не было. По крайней мере официального. Не было ни убитых, ни дела, ни процесса, никаких отголосков. Абсолютно ничего. Всего лишь несколько тысяч вопросов, на которые я охотно отвечал. Сперва их задавали легавые, они назавтра же явились ко мне в больницу. По-моему, они так ничего и не уразумели в моих показаниях. Когда через пару недель я вышел на волю, меня взяли в оборот другие люди, куда более серьезные, совсем иной закваски, чем скромные участковые инспектора. Эти были из Интерпола и устроили мне что-то вроде допроса нон-стоп, который длился многие дни. Я уж было испугался, что меня снова ждет ужас заключения и все такое. Они проверяли меня на детекторе лжи, требовали говорить начистоту, а мне и не хотелось ничего скрывать — ну, почти ничего, — и я подробнейшим образом разыграл перед ними эти пять дней, временами впадая в пафос, как скверные актеры; я не забыл ни одной, даже самой незначительной детали, описав им и бордовые кроссовки, и дольку чеснока от Диора, и именинный торт Фреда, так что под конец они вежливо попросили меня избавить их от рассказов о качестве птифуров и точном количестве осушенных мною рюмок мескаля. Затем они сравнили мои показания с тем, что сказал Жан-Марк, в ожидании того, что скажет Джордан.

Ибо живой мертвец выжил. Понадобилось много дней, чтобы вывести его из комы, и еще больше месяцев, чтобы он соблаговолил раскрыть рот и заговорить. Мне не разрешили навестить его. Да у меня и самого не хватило бы на это храбрости. Может быть, через много лет, если наши пути вновь сойдутся, я перескажу ему, как смогу, мемуары его отца.

Но гвоздем программы на всех этих допросах был мой рассказ о самом себе, когда я излагал, кто я, чем и как существую. Мне пришлось объяснять свой паразитический образ жизни, свои средства к существованию. Они тщетно старались определить мой статус, приписать меня к какой-либо известной им категории, и я охрип, доказывая им, что я не бандит, не сутенер, не дилер, не бродяга, а просто жалкий халявщик, живущий одним днем, да и то ночью. Слушая меня, эти парни только недоуменно переглядывались.

Тогда я сказал им, что в провинции не продержался бы таким образом и двух суток; это был единственный раз, когда мне удалось вызвать у них ухмылку. Дальше они спросили, читал ли я мемуары старика, и вот тут-то я им соврал первый и единственный раз. Я боялся не зря, я был уверен, что, скажи я правду, они меня живым не выпустят. Я так и не узнал, арестовали ли они Стюарта и как договорились с американскими властями. Но, наблюдая за их вялыми розысками, я убедился, что никто из них не хочет копаться в этой куче дерьма двадцатилетней давности. Скоро я почувствовал, что они сами не знают, как со мной обойтись. И когда мне посоветовали «скрыться с глаз долой», я не стал спорить. Печальный конец Бомона, как следствие его разоблачений, убеждал куда красноречивее, нежели их туманные намеки на пользу молчания. Намек понят. Дело закрыто.


Передо мной ставят зеленоватую формочку с шариками липкого риса, издающими вполне приятный аромат.

— Опять еда, в такое время суток?!

— Здесь кормят каждые четыре часа; это единственное, что они придумали, лишь бы мы не расхаживали по салону.


Жара усыпила меня. Я открывал глаза только в те минуты, когда мой попутчик выбирался в туалет, что он, к сожалению, проделывал регулярно.

Сестра приютила меня на несколько недель, пока не зажила нога и я не начал нормально ходить. Я сидел с ее малышами и устраивал пикники в лесу. О сигаретах я забыл напрочь и не выпил за это время ни капли спиртного. Подлечившись, я занялся тем, что и планировал на остаток лета: мне выдали ключи от семи квартир, которые я, как обычно, охранял до самого сентября. Два месяца спокойного домашнего житья, в обществе ленивых кошек, перед телевизором. Я прочел кучу книг, и мне ни разу не захотелось высунуть нос на улицу после восьми вечера. Я счел, что болеть отступила и что теперь самое время поразмыслить о будущем, пока не наступил учебный год.

Но сперва мне предстояло уладить одно дельце.

* * *

Аэропорт Дакки напомнил мне старый сквот за Монпарнасским вокзалом. Перед зданием торчат два-три ветхих самолетика, куда грузчики в шортах запихивают какие-то грузы, а дальше, до самого горизонта, сухая, выжженная земля, поросшая кустарником. И солнце, которое явно не намерено вас щадить. Совсем наоборот. Я провел восемь часов под вентилятором, сидя на деревянной скамье среди дремлющих пассажиров. Вернувшись в самолет, я увидел, как одна из стюардесс упала в обморок как раз перед взлетом. Поскольку она не спешила прийти в чувство, нам принесла еду ее коллега.

Жан-Марк сейчас в Нью-Йорке, и ему хватит там башлей по крайней мере на полгода: он получил сказочный гонорар за рекламный ролик, где сыграл японского туриста. Сообщил, что на обратном пути заедет во Вьетнам, дабы познакомиться с отцовской ветвью семьи. И он никогда больше не вспоминал о том, как Стюарт и Рикки приставили ему пистолет к виску, вынудив к признаниям. Единственное, что я смог выжать из моего друга-сумиста, была лаконичная фраза, успокоившая меня насчет его репутации: «А все-таки я ни разу не дал им в морду».


Несколько часов дремы и миниатюрных пейзажей внизу, вот и Рангун. С высоты трапа Бирма выглядела вполне живописно: цветастые джунгли, гигантские деревья, пышная влажная растительность.

— Вы не сможете покинуть самолет.

— Жаль!

— Я-то сам мог бы выйти в город, у меня семидневная виза, но сейчас просто времени нет. Если хотите, могу вам порассказать, что и как

— Нет, спасибо.


Во время допросов я непрерывно говорил им о своем друге, неком Бертране Лорансе. Который исчез — исчез буквально, физически. Никто, кроме Бомона, не знал, где он. Или же никто не пожелал мне сообщить о его местонахождении; мне казалось, что всем на это плевать.

А ведь у этого поганца были родные. Время от времени он намекал на свои вандейские корни. Мне не очень-то улыбалось снова играть в сыщика и листать толстые телефонные справочники, обнаруживая там кучи всяческих Лорансов. Тем не менее я занялся розысками, с риском все-таки наткнуться на нужных мне Лорансов и, может быть, услышать в ответ, что его тело нашли в какой-то мрачной дыре. И что он умер от голода. И что это моя вина. Я поискал-поискал и бросил это дело.


Люди в салоне вдруг зашевелились.

— Что случилось?

— Подлетаем.

— Ну вот, видите, а вы волновались.

— Погодите, мы еще не сели.

Пять часов дня. Похоже, скоро начнет темнеть. В зале аэропорта я вижу множество лиц, прилипших к окнам в ожидании выхода пассажиров. Вереница такси. После обычных таможенных процедур мне шлепнули в паспорт месячную визу. Целый месяц…

Снаружи уже почти темно. Мне жарко. Я сажусь в такси и велю доставить себя в столицу, невзирая на совет Блеза: «Лучше поезжайте автобусом, эти парни могут завезти вас бог знает куда».

Странный тип этот Блез. Халявщик, как и я, но жадный до невозможности, ни разу не поделился адресочком. У него были свои каналы, у нас свои, и мы всегда действовали врозь. Помню, однажды вечером, на каком-то коктейле, мы стали расспрашивать друг друга, нет ли чего подходящего на ближайшие часы. Я ответил «нет», и это было вранье. Он тоже ответил «нет», и я знал, что он тоже врет. Через десять минут мы встретились в толпе желающих пройти на праздник рекламистов около Лувра. Я всегда считал, что он меня терпеть не может.

Однако где-то в феврале он начал усиленно разыскивать меня. Говорил, что я ему очень нужен. Мне это показалось странным. Он обзвонил всех и вся и спустя два часа нашел меня. Я сидел в «Тысяче и одной ночи».

— Я вам кое-что скажу, но вы мне наверняка не поверите.

— А вы попробуйте.

— Я только что провел неделю в Бангкоке. В последний вечер я получил приглашение на прием в «Альянс Франсэз». Когда я входил туда, то увидел вашего дружка, он выезжал за ворота в служебной машине.

— Что?!

— Это был он, я же помню его самодовольную физиономию — породистый нос, томный вид.

— Да, это похоже на него, но… Нет, невозможно!

— Не думаю, что я ошибся. Разве что у него есть идеальный двойник в Таиланде. Вот и все, что я хотел вам сказать.


— Ploenjit jitlom?

Шофер явно ни черта не понял. А ведь я затвердил эту фразу еще в самолете. Пытаюсь повторять ее с разными интонациями. Тщетно. Наконец, потеряв терпение, делаю то, что следовало сделать с самого начала, — сую ему под нос адрес гостиницы, написанный по-таиландски изящным почерком Блеза. У него свои привычки: он проводит зиму в Бангкоке, едва разживется «капустой». Или для того, чтобы разжиться ею там, на месте. Он у нас перелетный халявщик.

До центра города двадцать километров. Я спокоен, я даже любуюсь видами предместья, которые еще можно разглядеть в этой темноте. Группы беседующих мужчин в летних рубашках, освещенные фонарями пустые площадки, трехэтажные дома, уличные торговцы супом, гигантская киноафиша, узкие, заросшие густой травой арыки, отведенные от каналов. Я ожидал чего-то другого. Но делать нечего, вот она — местная экзотика.

Даю шоферу богатые чаевые. В двойном размере. Как-то нет ощущения, что это настоящие деньги. Машины идут сплошным потоком, непрерывно обгоняя и подрезая друг дружку; здешнее движение похуже парижского. Едва я выхожу из такси, как меня душит бензиновая вонь. И обволакивает влажная жара. Миную ресторанчик с выставленным меню на английском; внутри видны одни только европейцы. А вот и гостиница. У входа пара крепких охранников в зеленых мундирах, с мачете у пояса. Мне встречались в жизни более любезные ночные стражи, даже когда их будишь. Они немного говорят по-английски, пропускают меня, их сменяет девушка-портье, она предлагает мне номер, и я иду за ней. На третьем этаже слышатся звуки включенных телевизоров, все двери распахнуты, в коридоре стоит пивной автомат. Девушка показывает мне мою комнату, я лучше понимаю ее жесты, чем слова. Она перечисляет услуги для постояльцев: смена белья через день, парикмахер на пятом этаже, портной на втором и так далее. Каждый номер имеет две двери. Она советует оставлять на ночь открытой деревянную, но запирать железную решетчатую. Похоже, именно так все здесь и поступают. Девушка называет стоимость номера, я плачу.

Включаю потолочный вентилятор; уф, наконец-то можно отдышаться под струей прохладного воздуха! В путеводителе я прочел, что оставлять его на ночь включенным не рекомендуется: можно заполучить жестокую простуду, которую лечат только в больнице. Еще я прочел, что нельзя давить местных тараканов, даже если любишь спорт. В ванной на полу я увидел одного — громадного. И пожалел, что не обут в котурны.

Мое окно выходит на один из тех узеньких каналов, что заросли густыми зелеными травами. На улице люди молча едят суп. Вероятно, где-то здесь, вокруг отеля, простирается город, но сейчас он невидим. Завтра я на него взгляну.

Мне удалось чуточку освежиться под скупыми струйками душа, большего и не требовалось. Я подумал, не хлебнуть ли воды оттуда же, но решил, что не стоит. Затем я принарядился. Мой черный костюм. Мой красный вышитый галстук.

Девушка-портье любезно проводила меня до тротуара, кликнула моторикшу, который заменяет здесь такси, и дала ему указанный мной адрес. Еще она сообщила мне расценки и велела не давать вознице ни одного бата сверх положенного.

И только когда он высадил меня перед нужным зданием, мое сердце забилось как сумасшедшее. Посольство Франции. Весь фасад увешан флагами. Вспыхивают огни фейерверка.

План Блеза в принципе выглядел безупречным — 14 июля. Он советовал мне идти в посольство именно в этот вечер и ни в какой другой. На всякий случай я спросил, чем могу отблагодарить его. На всякий случай он тут же дал мне адрес, где можно купить фальшивый «Ролекс»: по его словам, он знал, кому перепродать эти часики в Париже. В этом я и не сомневался.

Меня не спрашивают, откуда я взялся, это и без того видно; парень на входе явно не физиономист, он всего лишь «выкликала» в шикарном фраке, с маленьким незаметным аппаратиком в руке, которым он щелкает, фиксируя количество гостей. Я не называю ему своего имени и прохожу по мостику, ведущему в средоточие празднества. Именно в этот момент, против всякого ожидания, я и почувствовал себя в Азии.

Ничего похожего на тусовки, к которым я привык, особенно на 14 июля, как его празднуют у нас, на площади Бастилии.

Такое впечатление, будто я заблудился во времени. Не вижу на лицах ни тени беспокойства, никакого жадного ожидания и лихорадочного стремления к веселью. Вместо этого учтивые, слегка утомленные улыбки, мягкие жесты, врожденная элегантность, словом, воплощение ностальгического свода правил для тех, кто ощущает себя в своем кругу, среди себе подобных, затерянных на этом заморском островке цивилизации, в тысяче миль от всяких национальных праздников. В толпе гостей неслышно скользят бои. Я стою поодаль, прислонившись к плетеному барьерчику у дорожки, идущей вдоль склона, чуть выше бассейна, вокруг которого столпилось большинство приглашенных. Отсюда я не виден, зато мне хорошо видно все, что творится внизу. Люди танцуют под музыку, подобранную как нельзя лучше; никогда еще я не слышал мелодий и ритмов, так идеально объединяющих поколения и континенты. Ничего общего с безумными ритмами парижских танцполов. А вот шампанское как раз имеет вполне французский вкус. Я пытаюсь расслышать, о чем болтает группа весьма хорошеньких женщин. Чувствуется, что это главный, а может, и единственный в году раут для всех работающих здесь французов. За моей спиной хлопают на ветру великолепные желтые расписные портьеры, я осторожно заглядываю в комнату: шикарно одетая парочка, возбужденная до крайности, ведет бой на компьютере, который завывает и щелкает, как автоматы в кафе. Официант протягивает мне поднос с какими-то сине-бело-красными шариками. Я пробую. Сладковатые, с легким привкусом тмина.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13