Современная электронная библиотека ModernLib.Net

На короткой волне

ModernLib.Net / Военная проза / Анисимова Александра Ивановна / На короткой волне - Чтение (стр. 5)
Автор: Анисимова Александра Ивановна
Жанр: Военная проза

 

 


— Панна Ася, когда придут наши?

Я молчала.

— Когда придут наши? — повторил он.

— Кто «наши»?

— Красная Армия.

В это время в бункер спустился Юзеф. Юрек сразу лег на постель и замолчал. Я пошла умываться. Тихо было в лесу, и ничто не выдавало присутствия людей. Только предательски белели на еловых ветках коробочка зубной пасты и мыльница. Я заплетала косы, когда Юрек подошел ко мне. Разламывая в руках веточку, он спросил, глядя исподлобья:

— Это правда, что панна из Москвы?

— Да.

Он подошел ближе.

— Из само? Москвы?

— Из самой Москвы

Мне стало весело. Он стоял опустив голову, видно желая спросить о чем-то и не решаясь. Молчание становилось неловким. Юрек поднял голову, глядя куда-то поверх меня. Из-за леса послышалось характерное гудение немецких бомбардировщиков. Маленькими крестиками двигались они высоко в небе.

— «Фокке-вульф», — сказал Юрек и добавил: — На восток.

Мы следили за ними, пока крохотные крестики не скрылись за синеватыми верхушками дальних деревьев. И опять Юрек, быстро повернувшись ко мне, спросил:

— Ася, когда придут наши?

Было странно и радостно слышать от него это слово: «наши».

Меня пугала его порывистость, и в то же время как хотелось поверить ему!

— Скоро, Юрек, скоро…

Стояла хорошая погода. Я работала на рации, передавая командованию данные о дислокации воинских частей в ближайших городах и селах.

Юзеф познакомил майора с коммунистами из города Устронь. Руководителю группы Рудольфу Шуберту удалось связаться с начальником станции, и ко мне регулярно поступали сведения о движении немецких эшелонов по линиям Катовице — Краков, Катовице — Тешин.

Местные партизаны стали нашими ближайшими помощниками. Многие из них радовались этому. Но были среди партизан разные люди.

Больше всего меня интересовали три брата: Юзеф, Карел и Юрек. Юзеф относился к нам очень внимательно, как бы предупреждая любое наше желание. Но какое-то внутреннее чувство заставляло настораживаться при каждом его слове, каждом поступке.

Анализируя отношения между братьями, я сделала некоторые выводы. Юзеф и Карел — это что-то одно, хотя вели они себя по-разному. Юзефу тридцать четыре года. Карел — на два года моложе. Просыпаясь по утрам, он, лениво потягиваясь, рассказывает сны, балагурит за едой. Но, выслушивая распоряжения Юзефа, сразу становится серьезным, собранным, все, что бы тот ни приказал, выполняет немедленно. А Юрек?.. Он больше молчит. По вечерам, когда партизаны перед выходом на задание собираются в бункере в тесный кружок и запевают, как звучит его мягкий грудной голос!

Гуралю, чи ти не жаль?

Гуралю, врацай до галь!.

Когда Юрек поет эту протяжную, тоскливую песню, мне кажется, что он рассказывает о чем-то своем, наболевшем… О чем он тоскует?..

Юреку двадцать один год. Он молча слушает разговоры братьев, кивает головой и почти никогда не спорит с ними. Когда он уходит на задание, в его потемневших глазах мне чудится какая-то покорность. Нет, он не похож на братьев, совсем не похож.

На задания, или «выпады», как их называли здесь, партизаны ходили главным образом для того, чтобы обеспечить отряд продовольствием и одеждой. С вечера намечалось, куда идти, вернее, выбирался дом немца или фольксдойча, конечно такого, который известен особыми заслугами перед фашистами. А таких в округе было немало.

Предварительно обрезав телефонные провода и выставив охрану, партизаны заходили в дом, брали продукты и необходимую для партизан одежду. Муку оставляли в селе у знакомых женщин, которые пекли для них хлеб. Один раз в неделю партизаны приносили выстиранное, выглаженное белье. Я никогда не видела женщин, выполнявших эту работу, но понимала, что в деревне у нас много друзей.

Эти первые дни нашей жизни с партизанами были заполнены мелкими, но интересными событиями, всегда сопутствующими знакомству, сближению. Вырабатывался общий разговорный язык, в основном польский, но с примесью немецких, русских и чешских слов. Недалеко проходила граница с Чехословакией, и партизаны иногда заходили на ее территорию.

Я присматривалась к окружающим меня людям, разговаривала с ними и в каждом находила что-то хорошее. Только у некоторых оно на виду: бери, пожалуйста, а у других скрыто глубоко: попробуй подыщи ключ.

Часто по вечерам молодежь окружала майора, и все подолгу слушали его рассказы о наших советских партизанах, о боях с немцами, о первом боевом крещении дивизии имени Костюшко. Юзеф издали смотрел на нас. Глаза его темнели, брови сдвигались. О чем думал он в такие минуты?

Однажды вместе с партизанами с задания пришел Антон Шовкалюк. До войны он жил в Винницкой области, работал в колхозе бригадиром. На фронте попал в плен. Через двадцать дней бежал и некоторое время скрывался дома. При отступлении немцы забрали его на окопы и оттуда угнали в лагерь. Из лагеря его взял к себе в работники какой-то «бауэр». Антон был таким тихим, что я удивилась, как он осмелился сбежать от хозяина. Украинец, земляк Петруся и Василия, Антон любил рассказывать о доме, о работе в колхозе.

Партизаны вместе с нашими разведчиками уходили от Бренны в разные стороны, доставали необходимые нам сведения. Я передавала в центр: «22 августа 1944 года. В районе города Живец производятся оборонительные работы. Железобетонные доты и дзоты, окопы полного профиля. Мобилизовано местное население. В местечке Тржинец, западнее города Живец 40 километров , военный завод. Выпускает танки всех типов…»

Казалось, что теперь уже все встало на свои места, нужно только работать.

Как-то утром, проснувшись, я удивилась тишине. Посмотрела на нары и почувствовала, как похолодели руки и ноги, а сердце стало стучать гулко и редко.

В бункере никого из партизан не было. Только около печки, аккуратно сложенные, лежали хлеб, крупа, жиры, сахар — примерно четырех-пятидневный запас. Я разбудила товарищей.

— Да-а-а, — невесело усмехнувшись, протянул майор. — Дела…

Мы не понимали, что произошло.

Поправляя подушку, я нащупала под ней что-то твердое. Незаметно для остальных достала большое румяное яблоко. Это Юрек, вероятно, оставил мне свой прощальный привет. Стало почти до слез обидно.

— И он ушел… Зачем же нужно было притворяться?

Этот случай как бы встряхнул нас, заставил пристально взглянуть на создавшееся положение. Что за люди здешние партизаны? Они против фашистов — это, кажется, ясно. Но если они покинули нас, с кем же они?

9

День прошел в гнетущем молчании. Николай, покачав головой, принялся за приготовление пищи. Майор долго лежал в углу, дымя папиросой. Говорили мало и все о пустяках. Вечером майор надел куртку, затянул потуже ремень и, положив в кобуру заряженную обойму, подошел ко мне:

— Ну что, курносая?

Я поняла: ему страшно идти сейчас в лес, в горы, неизвестно куда. Но нужно. И никому другому он не разрешит сделать это.

— Ничего, — с вызовом ответила я.

— То-то же! — Майор засмеялся, резко повернулся и вылез из бункера.

Я настроила приемник рации на Москву. Антон лег спать. Николай и Василий о чем-то разговаривали.

Вернулся майор под утро. Я сделала вид, что сплю. Николай ждал его. Ничего не сказав, майор разделся, закрылся с головой одеялом и затих, — вероятно, уснул. Николай сидел, глядя в открытое окошко бункера на голубеющее в верхушках деревьев небо, и думал.

Разведчики и партизаны часто поверяли мне свои тайны, и я хорошо знала жизнь моих товарищей.

Высокий, коренастый, обладающий недюжинной силой в молодости, Николай был заводилой среди парней. И когда ему приглянулась красавица Ольга, ее бывшие поклонники без боя отступили. Вскоре он заявил отцу и матери, что женится на Ольге. Родители всячески пытались отговорить его от женитьбы на бесприданнице, но Николай, стукнув кулаком по столу, сказал:

— Женюсь на Ольге! И только на ней! Возражать будете — в примаки уйду…

А куда было идти в примаки, когда у Ольги в домишке хоть шаром покати…

Через год после свадьбы Ольга родила дочь, через два года — вторую.

— Понимаешь, одни девчонки! Ну что с ней сделаешь?! — говорил он, а в голосе чувствовалась горячая любовь и к девчонкам, и к Ольге…

Серые тяжелые тучи скрывали предрассветную синеву. Как из частого ситечка, начал сеять дождь. Николай прикрыл вход в бункер, постоял в нерешительности, повел плечами, как бы отгоняя воспоминания, снял с вешалки пальто и, забравшись в дальний угол, захрапел.

Дождь лил два дня не переставая. В бункере было непривычно пусто, тихо и сыро. Мы оказались, как сказал майор, при «пиковом интересе». Действительно, положение было до такой степени сложным, что даже видавший виды майор не знал, с чего начинать. Без местного населения, без тесной связи с ним мы не можем действовать. Значит, нужно снова здесь, в Бренне, искать людей, добывать сведения. А кому теперь из местных жителей можно поверить, на кого надеяться?

С чего начинать? Этот вопрос в равной степени обдумывал каждый из нас.

Майор, насвистывая, рассматривал карту Польши и Чехословакии, оставленную партизанами. Николай рассказывал смешные истории, чтобы хоть немного развеселить нас.

— В нашем селе у одной женщины было шестнадцать человек детей. Хатенка небольшая, тесно. Вот она вечером принесет две охапки сена, разбросает его по полу, и повалятся ребятишки спать. Мать говорит старшей дочери: «Ну-ка, посчитай, все ли дома». Дочь считает по парам ног: «Одна, вторая, третья…» Досчитает до пятнадцати, про себя забудет и кричит: «Мамка, у нас двух ног не хватает!..»

Мы смеялись.

— Тише, тише, — приглушенным голосом остановил нас майор.

Было слышно, как кто-то шел по земле, по потолку бункера. С хрустом ломались сухие веточки. Мы все встали, отошли в угол, приготовили оружие. Прошло несколько секунд томительного ожидания, и сверху спрыгнули Людвик и Зайонц. Они были членами другой партизанской группы и не однажды приходили к нам раньше.

— А мы узнали, что у вас тут немножко некрасиво получилось, — сказал Людвик, — и решили пригласить к себе. Пойдемте к нам, пан майор. У нас хорошие ребята.

Майор ответил за всех согласием. Но не было уже того оживления, той радости, которую мы испытали при первой встрече с партизанами. Появились настороженность, какое-то внутреннее напряжение.

В ту же ночь мы перебрались в другой бункер. Здесь нас встретили приветливо, но потребовалось еще много времени, прежде чем сдержанность сменилась расположением, а недоверие откровенностью.

В этой группе в основном были молодые партизаны. Из центральных областей Польши до них доходили слухи о героической борьбе партизан, о трагическом подавлении восстания в Варшавском гетто, о славном боевом пути Войска Польского. Им тоже хотелось действовать, со всей горячностью молодости хотелось бороться, бить проклятых швабов и гнать их со своей земли. Поэтому не удивительно, что партизаны попросили майора быть их командиром, чувствуя и уважая в нем боевой опыт, знания и авторитет офицера Красной Армии. Но действия майора были ограничены приказом командования, пославшего нас на выполнение боевого задания, и согласие майора на руководство группой, а в дальнейшем — отрядом, стоило ему больших, напряженных раздумий.

Днем партизаны отдыхали, а вечером уходили на выпады в село и на встречи со связными. Меня оставляли на всю ночь одну. Вход в бункер сверху закрывали крышкой, заваливали хворостом. В темные ночи в горах метался ветер, шумели наверху деревья, скрипели сухие стволы. Положив револьвер на постель, я готовила еду, подметала земляной пол. Потом забиралась в свой уголок, включала рацию и слушала Москву. Далеко-далеко, как в сказке, за дремучими лесами, за высокими горами лежала родная страна.

Вспоминалась Москва, тихая Селезневка, с душистыми липовыми аллеями, где прошли мое детство и очень короткая юность…

Неожиданный случай вновь взволновал нас.

Как-то рано утром, когда все еще спали, я поднялась наверх. Но только подошла к дереву, возле которого мы всегда умывались, как услышала рядом шорох. Я так и замерла на месте. Раздвигая кусты, ко мне подходил человек, удивленный не меньше меня. Он что-то спросил, но я не разобрала даже, на каком языке он говорит. Догадавшись, что я не понимаю его, он произнес, тыча себя в грудь:

— Итальяно… Итальяно…

А я, не слушая, смотрела не отрываясь на потрепанную, простреленную русскую шинель.

— Откуда? — спросила я, указывая на шинель.

— О-о-о! — Итальянец закивал головой. — Шпиталь… Рус камрад… Шпиталь… — Он опять закивал головой и, раздвигая кусты, побежал вверх.

Я спустилась в бункер, разбудила партизан. Пока я рассказывала о происшедшей встрече, они уже были одеты. Майор, Людвик, я и еще двое партизан побежали вслед за итальянцем. Мы пробирались меж кустов и деревьев, затаив дыхание, держа наготове автоматы и ружья.

Увидев нас, итальянец остановился. Партизаны окружили его. На путаном немецко-итальянском языке итальянец объяснил, что он военнопленный, работает на лесозаготовках. Хотел сократить путь из лагеря в лес и пошел напрямик. Но заблудился. Партизаны стояли в нерешительности. Ведь это единственный человек, видевший нас здесь. А вдруг он специально подослан? Итальянец убеждал нас, быстро жестикулируя:

— Я ничего не видел… Я ничего не видел… Отпустите меня… В Италии дома — мама, старая мама… Двое детей… Двое маленьких детей… Я ничего не видел… Отпустите… Я ничего не видел…

Он прикладывал руки к груди, так просяще смотрел на всех, что нам стало не по себе.

— Ну, ладно! Иди… только быстро! — сказал Людвик. — И смотри!

— Спа-си-ба! — зачем-то сказал итальянец по-русски, поклонился, подхватил полы шинели и побежал по тропинке. Бежал он тяжело. Партизаны стояли и молча смотрели ему вслед. У поворота итальянец обернулся, махнул рукой и скрылся из виду.

— Ну что ж, посмотрим, что будет… — вздохнув, сказал Людвик.

Конечно, никто не считал меня виновной в этой встрече, но все-таки мне было неспокойно. Когда мы спускались под гору, майор шепнул:

— Не вешай нос!

После его слов стало немного легче. Но долго еще партизаны опасались последствий этой встречи. И меня не покидала постоянная тревога.

— Больше двух недель они не стали бы ждать, — усмехнулся как-то Людвик, имея в виду полицию и немцев. — Видно, итальянец правду сказал.

Наши разведчики и партизаны регулярно добывали сведения, которые были так нужны командованию. Каждый день, едва я касалась пальцами черной маленькой головки ключа «клопика», все замирало в бункере. Вот когда пригодились долгие часы тренировок в школе. Быстрые, едва заметные движения руки — и за сотни километров от Бренны на короткой волне летят в эфир позывные, сердечный привет родной стране из глухого подземелья Бескид. Мигает желтым глазком индикаторная лампочка, подтверждая текст шифрованной радиограммы: «В город Бельско прибыли из города Бреславль три дивизии СС численностью 44 тысячи, сформированные из добровольцев. Национальный состав: немцы, украинцы, чехи. Направляются на русский фронт. В городе Тешине находится дивизия юнггитлеровцев № 262-Б.

Отдельные дивизионы ПВО Елесня, юго-восточнее 10 километров Живец один дивизион 126, северо-западнее Бельска 20 километров дивизион 121 РАД, 4 километра севернее Освенцим тяжелая артиллерия 1 дивизион 123 РАД. Прибыли из города Ганновер…»

Чтобы немцы не могли запеленговать радиостанцию, я передавала сведения в разное время. Всегда наготове, упакованная в сумку, лежала рация. Теперь уже немыслимой казалась нам жизнь без разговора с Москвой, без сводок Совинформбюро.

— Ты не бойся, Ася, — говорили мне партизаны, — если что случится, мы тебя защитим. Надейся на нас.

— Надеюсь, — отвечала я. А про себя уже давно решила в плен живой не сдаваться. Если придет такая минута, — последний выстрел в висок.

Поздним октябрьским вечером пришли к нам в бункер Юзеф, Карел и Юрек. Вероятно, они еще раньше договорились об этом, потому что ни майор, ни Людвик не удивились их приходу. Спустя несколько дней я спросила майора, почему же они оставили нас тогда одних? Майор махнул рукой:

— Да ну их! Помнишь, «кукурузник» летал над нами?

И я вспомнила, что однажды над лесом кружил учебный немецкий самолет, а Юзеф и Карел все поглядывали на него и тихо о чем-то перешептывались.

— Ну и что?

— Они решили, что тебя запеленговали, испугались облавы.

— И решили бросить нас?

— Так говорят. А я лично этому не верю. По-моему, что-то другое у них на уме.

— Зачем же они опять пришли?

— Кто их знает! Это все Юзеф крутит… Ничего, Ася. Может быть, фронт скоро двинется.

А фронт не двигался вот уже третий месяц. Так и не удалось нам нигде в округе отыскать следы разведчиков, прыгавших вместе с нами. Где они сейчас?

Иногда к нам в бункер приходит жена Юзефа — женщина лет тридцати, худощавая, симпатичная, черноволосая. Она рассказывает партизанам деревенские новости и как-то очень хорошо, ласково смеется. Юзеф ухаживает за ней и напоминает в это время провинившегося школьника. Карел молча посматривает на них. Шестеро детей — самому старшему двенадцать лет — вот что ждет его дома. А жену замучили немцы, недавно, полгода тому назад. Иногда ему кажется, что прошла уже целая вечность темных, бессонных ночей. Он нес на плечах раненого Юрека, когда услыхал ее крик. Остановившись на опушке леса, Карел видел издали, как немцы волокли ее от дома на веревке, слышал плач детей, а Юрек в беспамятстве стонал у него на руках.

Желтые листья буков покрыли склоны гор, лес оголился, стал чужим, неприглядным. Тише, приглушеннее звучали голоса партизан в бункере. Я заболела и пролежала целый день. Вечером, собираясь с партизанами на выпад, майор сказал:

— Нужно кому-нибудь остаться с Асей.

— Может быть, ты, Людвик, не пойдешь сегодня? — спросил Юзеф.

— Я останусь, — не дав ответить Людвику, сказал Юрек.

Партизаны ушли. Юрек приготовил ужин, заправил постели, подмел пол. Прикрыв глаза, я наблюдала за ним. Удивительно черны были его глаза, брови, волосы, а лицо — белое. Особенно интересно выражение лица: делает все, словно не думая. Вернее, думает, только о чем-то своем, далеком, будто видит его сквозь черную толщу земли за стеной бункера. Справившись с делами, Юрек подошел ко мне.

— Ася, как ты себя чувствуешь?

— Хорошо.

— Ася…

— Что, Юрек, говори!

— Ася, расскажи… какая она — Москва?

— Москва?

Я хотела рассказать ему о театре Красной Армии, о Красной площади… О том, как накануне 22 июня 1941 года мы с сестрой катались на катере по Москве-реке и город — шумный, нарядный, самый любимый на земле — смотрел на нас ярко освещенными окнами домов.

— Москва… — повторила я, и вспомнились зарева пожаров на предрассветном небе, пустынные дворы, фанера в окнах, иней на стенах нетопленых комнат, мешки с песком, уложенные в баррикады, и оставленный посреди улицы узкий проход для трамвая.

Может быть, он понял, что мне трудно ответить на его вопрос, и сказал:

— Ну ладно, Ася. Я сам все узнаю… Когда придет Красная Армия, я поеду с вами в Москву. Пойду по Красной площади, схожу в Мавзолей, увижу Ленина. Я мечтаю об этом с тех пор, как вы здесь появились… Скажи, Ася, это может быть?..

Шел четвертый месяц нашей жизни в Бескидах. Вернулся с задания Зайонц и сообщил о линии обороны вокруг города, о подземном ходе от этой линии в город. А я целый час промучилась с передатчиком. В который раз проверяла пробником всю цепь, но никак не могла обнаружить неисправность. Партизаны сочувственно посматривали в мою сторону.

— Ну как, панна Ася? — подошел Юзеф. — Может, знакомого техника пригласить, чтобы он посмотрел?

«Ишь какой хитрый! Аппаратура-то секретная», — мгновенно мелькнуло подозрение.

— Никого приглашать не надо, — грубо ответила я и изо всей силы кинула сумку с рацией в угол.

Забралась в свой уголок, закрыла глаза и начала по памяти восстанавливать схему передатчика. Сомнения вызвали конденсатор и сопротивление. Я решила еще раз проверить их. Майор принес мне рацию. Раскрыв сумку, я подключила антенну и заземление. Включив приемник, сразу услышала в наушниках многоголосую музыку эфира. Переключилась на передачу — загорелась индикаторная лампочка! Я засмеялась и начала выстукивать позывные. Засмеялись и все вокруг.

— Ну вот…— полушутя-полусердито сказал майор. — Разве это порядок?

Через несколько дней из центра нам сообщили, что наши бомбардировщики совершили налет на линию обороны у города Б. Операция прошла успешно.

— Что скажешь? — спросил майор, перечитывая радиограмму. — Не зря сидим мы здесь, товарищ радист!

Очень тяжелыми становились длинные осенние ночи. Я уже несколько раз просила майора взять меня с собой на задание, но он только отмахивался.

— Сиди, отвечай за свое дело и не лезь куда не следует.

Партизаны принесли мне письмо. Оно было написано на украинском языке. «Дорогая товаришка Ася! — писала неизвестная Катерина. — Я такая же советская девушка, как и ты! Только тебе посчастливилось попасть к партизанам, а я работаю у бауэра. Мне очень тяжело. Он бьет меня, а кормит плохо. Я чуть хожу. Мне хочется повидаться с тобой, но в лес идти я боюсь. Теперь буду знать, что я не одна здесь советская девушка. Я буду ждать от тебя письма. А в другой раз напишу побольше. Твоя товаришка Катерина».

Может быть, у меня черствое сердце, но это письмо не тронуло меня. И когда на другой день партизаны, собираясь в деревню, спросили, буду ли я писать ответ, я сказала:

— Если она такая же советская девушка, пусть идет к нам, в лес, а не работает на немца.

— Ты неправа, Ася, — возразил майор. — Напиши ей что-нибудь. Жалко девчонку.

А я не понимала, как это можно работать на бауэра, когда знаешь, что в лесу действует партизанский отряд.

Случайно, убирая постели, я нашла под подушкой майора выпавший из блокнота листок. Это было письмо домой. «Здравствуйте, дорогие мама и папа! Привет Верочке, Николаю и Андрею…» Я чуть не заплакала. Оказывается, и ему невмоготу! Писать домой, в далекое Щучье Озеро!.. Как будто можно положить письмо в конверт, наклеить марку и опустить в почтовый ящик!.. Смешно… Я и то не пишу таких писем…

Трудно девушке одной жить среди мужчин. Вместе с ними спать на земле, не раздеваясь, а в холод — даже не снимая пальто и платка. Вместе с ними напряженно пережидать дни в бункере, а в редкие вечера, завесив одеялом угол землянки, помыться чудесной горячей водой, принесенной и согретой их заботливыми руками. Нужно быть со всеми ровной, ласковой. А если среди них появится один, к которому потянет со всей силой большого чувства, надо заставить свое сердце замолчать. Сделать это трудно, но нужно. Пусть ты быстрее мужчин устаешь, мерзнешь, падаешь на крутых спусках и подъемах — они простят тебе физическую слабость. Но сердце твое должно быть твердым, ты дороже им вот такой, «ничьей». В тебе так много бесценных мелочей, оставленных дома каждым из них и кажущихся просто невероятными здесь, в лесной глуши: ленточки в косичках, пестрое платье, туфельки. И песенки твои немудреные, которые ты поешь здесь, в этом опостылевшем бункере, им дороже столичных ансамблей…

Но как хотелось иногда выбраться из бункера, из лесной темноты, и хоть раз, единственный раз среди белого дня пройти по селу не оглядываясь, лечь спать, не думая о револьвере!

10

День за днем размеренно катилась жизнь. Короче становились дни, холоднее вечера. Пришлось отказаться от свежей родниковой воды — ходить за ней было все опаснее. В углу бункера выкопали глубокую яму, нечто вроде колодца. Там всегда стояла вода. Партизаны заготовили продукты на зиму и теперь реже ходили на выпады в село. Рудеку Шуберту удалось связаться с военнопленными из лагеря. Вместе с майором и группой партизан он подготовил план побега. Но…

«…29 октября Рудольф Шуберт и Ян Тихий, направляясь с новыми данными в указанное нами место в городе Устронь, попали на засаду и были убиты. Семьи их расстреляны…» — передала я в центр.

Партизаны решили отомстить за смерть товарищей. Особенно после того, как стало известно, что Ян Тихий, замученный, умер в гестапо. Он был ранен в живот, и немцы поливали его рану раствором соли в уксусе. Крики его слышали жители села около суток.

Через несколько дней после гибели коммунистов партизаны убили коменданта города Устронь.

Начались массовые аресты, ежедневные облавы. За партизан, скрывающихся в лесах, расстреливали местное население. А однажды утром гитлеровцы согнали в сарай девять семейств с окраины Бренны и сожгли…

В эти дни многие поляки из Устрони, Бренны и окрестных сел ушли в партизанские отряды.

В нашем бункере создалась напряженная обстановка. Молодые партизаны настаивали на активных действиях против немцев. Юзеф урезонивал их:

— Мы ведь не просто так сидим, у нас тоже командование есть. Самовольничать не имеем права. Когда прикажут, тогда и будем действовать. А сейчас мы не имеем права против немца выступать.

Василий тоже приставал к майору:

— Давайте что-нибудь организуем, товарищ майор, что-нибудь такое!.. Нас ведь вон сколько человек!

— Не забывай, Василий, — отвечал майор, — не забывай, зачем ты здесь. Разведчик обязан вести себя в тылу как можно незаметнее, как можно тише. Узнать. Запомнить. Вовремя сообщить. Работа, как видишь, совсем не героическая, ну, а насколько важная — объяснять незачем. Нас всего четыре человека — Ася в счет нейдет, ее бы сберечь только, она для нас важнее всех, — дорог каждый разведчик.

Василий ответил майору, что «понял», а сам потихоньку упрекнул партизан:

— Ну и командование у вас! Немцы под носом, а вы приказа ждете!..

Чувствовалось, что между партизанами возникли разногласия. Юзеф косился на наших разведчиков. Он уже не пытался командовать и распоряжаться, как делал это несколько месяцев назад.

Чем-то обеспокоенные, немцы усилили патрулирование дорог. Партизанам пришлось затаиться.

Дождливыми смутными вечерами мы лежали или сидели в бункере. В нашей жизни, где на нескольких метрах землянки все было переговорено, пересказано, где с нетерпением ждали наступления темноты и плохой погоды, большую радость приносила песня. Чаще и громче обычного пели «Гураля». В этой песне бедного, придавленного нуждой крестьянина-горца жила извечная народная тоска о родной земле, о лучшей доле. Долгим-долгим тревожным криком звучал призыв: «Гуралю, врацай до галь!..»

В такие минуты я особенно сильно чувствовала, как беспредельно, со всем пылом души люблю свою землю. Да, да, землю — метровый слой черной, жирной рязанской земли на краю оврага. Я так ясно представляла себе эту землю, что даже шевелила пальцами, как бы разминая ее…

Собирается на задание группа — Людвик, Зайонц и другие. Разбирают железнодорожный путь и пускают под откос состав. Железная дорога на участке Краков — Тешин не работала десять часов. А через день нам пришлось срочно переходить в другой бункер, заготовленный заранее на всякий случай: немцы вновь устроили облаву. Но нас успели вовремя предупредить — полиция вернулась в село ни с чем.

В эти же дни заболел Василий. Он метался на постели, бредил, смотрел на меня мутными глазами и тихо шептал:

— Асенька, пить…

У нас не было лекарств и не было возможности сходить за ними в село. Мне не хотелось, чтобы партизаны видели Василия таким больным и слабым. Я помогла ему перебраться в мой уголок, через каждые двадцать — тридцать минут меняла холодный компресс на голове, старалась загородить от света, от людей. Иногда он засыпал, но ненадолго. Вероятно, и во сне его преследовали кошмары, потому что он, тяжело дыша, просыпался, пытался встать, падал на подушку и опять просил:

— Асенька, пить…

Так продолжалось более суток. На вторую ночь я не выдержала и задремала. Какой-то внутренний толчок заставил меня открыть глаза. Василий лежал, глядя в потолок. Неярким, голубоватым пламенем горела карбидка. Лицо Василия, казалось, тоже было синеватого цвета. Я наклонилась над ним… дыхание ровное.

— Василь… Ну как, Василь?

И он вдруг начал говорить. Я слушала его, не прерывая, а сердце сжималось, хотелось кричать… Он рассказывал медленно, отчетливо выговаривая каждое слово:

— Асенька… этого я никому еще не говорил… Я тогда только закончил учебу в немецкой школе, мы дежурили на шоссе, недалеко от станции. Часа в два ночи слышим: самолет над нами кружит. Потом полетел куда-то в сторону. В это время, как нарочно, луна выглянула из-за облака, и мы увидели спускающийся почти прямо на нас парашют и человека под ним. Солдат схватился за автомат и дал очередь… Я вырвал у него из рук автомат, крикнул, что мы должны поймать живых парашютистов… А он громко хохотал и орал: «Попал! Попал!»

Я успел заметить еще трех парашютистов, спускающихся немного в стороне. «Беги в часть за подмогой, — сказал я солдату. — Может быть, парашютист не один… А я пока здесь постерегу».

Солдат убежал. Я подождал немного и пошел в ту сторону, куда опустились парашюты… Нет… Я не могу… Я не знаю, как мне рассказать тебе об этом…

Их было четверо. Девчонки. Совсем молодые… А она… Как она просила!.. Подруги стояли около нее на коленях и плакали, а она… просила: «Девочки, милые, убейте меня, не задерживайтесь, идите… Отомстите им, проклятым!.. Тонечка! Ты моя самая любимая подруга, самая близкая… Убей меня, Тонечка, прошу тебя, не оставляй им меня живой… прошу тебя… Бегите, девочки, бегите скорей!.. Кто-то идет!..» Я осветил ее фонарем. Она лежала на земле с простреленными руками и ногами. Трава вокруг была черной от крови…

«Бегите, девушки, — сказал я, обращаясь к Тоне, — бегите скорей, сейчас придут солдаты…» И я показал им, в какую сторону бежать… А она… опять начала просить:

«Тонечка, ты должна это сделать! Другого выхода нет!..» Я отвернулся и пошел от них. Но почти тут же услышал выстрел.

Василь замолчал и закрыл глаза. Я сменила компресс у него на голове. Василий не шевельнулся.

— Что было дальше? Василь!

— Дальше?.. Ничего не было дальше… Склад с боеприпасами подорвали на другой день… Они… Я так думаю… А ее труп я потом ветками прикрыл…


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9