Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Горячие гильзы

ModernLib.Net / Алексеев Олег Алексеевич / Горячие гильзы - Чтение (стр. 9)
Автор: Алексеев Олег Алексеевич
Жанр:

 

 


      Я взял одну из книг в руки. На обложке её были три буквы — Р. В. С. Я стал читать, и мне показалось, что в книжке всё написано про меня, хотя речь шла о гражданской войне. У меня тоже было заветное место, где я прятал военные вещи. И раненых видел не раз, и помогал им, как мог. Только дезертиров таких, как Головень, в нашей деревне не было…
      Через три дня начались занятия. В школу пришли, едва поднялось солнце. Мальчишки из Носовой Горы принесли немецкий пулемёт, без затвора, но самый настоящий. У многих карманы были набиты патронами, мы тут же начали показывать у кого какие, меняться. Почти все патроны оказались трофейными, лишь у кого-то была обойма к русскому карабину, и я отдал за неё четыре немецких — с зелёными каёмками на пистонах, с медными гильзами и острыми жёлтыми пулями. Наши патроны были всё же красивее! Саша Андреев показал мне самодельный пистолет — из медной трубки с бойком и пружиной.
      — Из мины разряженной вывинтил! — похвастался мой дружок.
      Кто-то притащил гранату, кто-то динамитный патрон.
      — Учителя идут! — крикнули встревоженно.
      Иван Матвеевич был в серой русской шинели, Нина (теперь её нужно было называть Нина Павловна) — в голубоватой трофейной. Лишь сапоги одинаковые — армейские, из кирзы и кожи.
      В классе было тепло и светло. Мы с Сашей Андреевым сели поближе к окну, а Саша Тимофеев занял место «на камчатке» — одному досталась целая парта. От радости мы только на головах не ходили…
      Нина раздала тетради: каждому по две, одна — в клеточку, другая — в косую линейку. Потом мы получили ручки, перья, ластики, карандаши. Это было неслыханное богатство. И чернила в «непроливайках» были настоящие — фиолетовые.
      В тишине что-то упало на пол и покатилось к учительскому столу. Нина нагнулась и подняла итальянскую гранату, какими были вооружены немцы, — серое тяжелое «яйцо», не больше гусиного.
      — Сдать оружие! — глухим ровным голосом приказала учительница.
      То же самое случилось и в старших классах. На перемене вместе с двумя Сашами я перебрался по кладине через закраек, заглянул в прорубь. Чего только не лежало на песчаном озёрном дне: пулемёт, две ракетницы, дюжина гранат разных систем, динамитный патрон, взрыватели от мин, целые россыпи патронов…
      И мне поскорее захотелось вернуться в класс — к нашим партам, к новой чёрной доске, к ярким плакатам и картам на стенах.
      У партизан карты были другие, на иных каждый дом обозначен. А на школьных картах мы видели всю страну, там можно было найти и Москву, и Псков, и нашу речку Лученку. Мир словно бы резко расширился. «Правда, — подумал я, — и партизанские карты было бы надо повесить на стену. Где сгорела деревня — нарисовать язык пламени, где был бой — красную звезду. Я сам мог бы нарисовать такую карту, если бы были цветные карандаши…»
      Прозвенел последний звонок, но никто не хотел уходить из школы. Дальние вообще решили не возвращаться домой, передали весть, что будут ночевать в школе, благо учителя разрешили… Не ушли и мы с Сашей Андреевым. Мало того, явился наш Серёга и сказал, что останется с нами. Саша Тимофеев ушёл, но в сумерках вернулся — с целым вещевым мешком плотвы.
      Уху приготовили в школьном котле. Лука и соли дал Иван Матвеевич. Всё его хозяйство было тут же — в тесной школьной кухне. Нашёлся и хлеб, хватило ложек и алюминиевых мисок. Уха была такой вкусной, что я попросил вторую порцию.
      В школе было всё: и топчаны, и подушки, и байковые одеяла. Постелили в кухне, на полу. Нам с Серёгой хватило одного топчана, одного одеяла и одной подушки.
      — А вдруг немцы вернутся? — шёпотом спросил Серёга.
      — Никогда не вернутся, — ответил я. — Такого быть не может.
      — Я тоже так думаю, — согласился братишка. — И в школу пойду.
      — Обязательно. Только подрасти надо.
      — Подрасту! — успокоил меня Серёга.
      Я подумал: «Серёге столько же лет, сколько было мне в начале войны. И то, что не досталось мне, достанется моему брату».

ВОЗВРАЩЕНИЕ

      Матери дали готовый сруб от бункера, телегу тёса. Надо было начинать строить дом. Но как найдёшь плотников, если почти нет мужчин: кто всё ещё воюет, а кто погиб.
      В нашей деревне потери были тяжёлыми: на фронте снарядом убило дядю Павла Андреева, погибли Степан и Иван Тимофеевы, Иван и Андрей Павловы — отец в пехоте, сын в партизанском отряде. Был убит и Митя Огурцов, но от его отца пришло письмо — Анисим воевал в инженерных войсках. На наших глазах погибла Тоня Тимофеева, Саша остался со стариками — дедом Василием и бабой Ольгой.
      Судьба нашего отца была неизвестна. Мать послала запрос, и ей сообщили, что отец пропал без вести в конце 1943 года.
      Мать решила строить дом сама, решительно взялась за работу. Я, как мог, помогал ей. Серёга куда-то ушёл, но вскоре вернулся — с зелёным ящиком из-под гаубичного снаряда. Потом он нашёл обгорелый ствол от карабина, развёл костёр из щепок, раскалил ствол на углях, прожёг им в ящике леток. С ящиком братишка вскарабкался на берёзу, привязал его телефонным проводом к корявому стволу.
 
      Не успел Серёга спуститься наземь, как в леток нырнул чёрный, как головешка, скворец. Скворчиха тут же опустилась на крышку ящика, звонко запела прилётную.
      — Вырос наш Сергей, — сказала мать раздумчиво.
      Праздник мирной жизни продолжался. Освобождение было зелёного цвета. По полям шла пехота в гимнастёрках с зелёными погонами, в лугах стояли зелёные самолёты, бушевал зелёный пожар травы, зелёным дымом клубились леса.
      Но в природе и в людях рядом с радостью жила грусть, печаль по погибшим и погибшему. Поля пугали: в траве прятались мины, жила ещё война. Партизаны стали пехотой, ушли на запад, довоёвывали в чужой стороне.
      Ранним утром по деревне шли маршем бойцы. Я стоял у обочины, цепко всматривался в лица пехотинцев. Кто-то протянул мне сухарь, кто-то дал красивую открытку, но меня ничего не радовало. Хотел увидеть отца.
      — Надо ждать весточку… — сказала мать, отводя меня в сторону.
      Почта не работала три года. Синий почтовый ящик, что висел на елине, был изрешечен пулями: в него от избытка сил стрелял Антип Бородатый, а потом палили каратели. Иногда люди и получали письма, но их просто передавали из рук в руки, из деревни в деревню.
      И вдруг — почтальон. Берегом озера шла девушка в военном ватнике. На боку — настоящая почтовая сумка, тёмная, кожаная, с широким ремнём. На поясе — наган в брезентовой кобуре. До войны наган был лишь у начальника почты.
      Со всех сторон к девушке бросились люди. Мать опередила всех. Но письма нам не было. На почтальона смотрели как на живое чудо. И она, улыбаясь, словно награды, раздавала письма — серые и голубые треугольники.
      — Может, нам завтра принесут, — молвила мать, беря меня за руку. — В войну письма медленно ходят.
      Я стал ожидать почтальона каждый вечер. Девушка приходила в один и тот же час. Но письма от отца всё не было…
      — Может, в плену… — размышляла мать. — А может, в госпитале лежит… Всё мне широкая река снится, а он — на песке возле воды. Бывает, письма и не доходят. Разбомбят почтовый вагон, подожгут снарядом машину.
      Когда в землянке никого не было, я доставал из жестяной коробки фотографии. На них отец был совсем молодым, с белыми, как сахар, зубами, со смуглым, загорелым лицом.
      Мать работала как заведённая. Всей деревней перебрали сруб, проконопатили. Когда ставили стропила, я почувствовал, что на меня кто-то смотрит. Я выронил молоток, оглянулся вниз. Около копны мха стоял солдат в короткой шинели. Это был отец — я сразу узнал его.
      Узнал по глазам и по улыбке. Лицо неожиданного гостя было белым, на виске темнел шрам, зубы металлические, похожие на пули. Я спрыгнул наземь, прижался к серой шинели. Она была старой, неколкой, с запахом табачных листьев. Отец положил мне на плечо левую руку, правой не было — висел пустой рукав. На брезентовом ремне — фляжка в чехле, за спиной тощий вещевой мешок, какие я сто раз видывал у партизан. Сапоги старые, стоптанные.
      Из-за дома выскочил Серёга, замер на месте. Улыбаясь, отец подхватил его уцелевшей рукой, высоко поднял. Под шинелью зазвенели медали…
      Мать беззвучно плакала, силы покинули её, поскользнулась на лестнице, чуть не упала. Отец выпустил братишку, бросился к матери.
      — Где же ты пропадал, почему не писал? — Мать обняла отца, опустила ему на плечо голову. — В плену был, в госпитале?
      — Везде был, расскажу потом… Кто сруб ставил?
      — Это из немецкого бункера… А стропила — сами…
      — Комяга и сети целы?
      — Целы, целы, только еле живы. Новые надо.
      — Погодите, я сейчас…
      Отец снял с пояса флягу, прошёл к роднику-кипуну за нашим садом, зачерпнул воды, пил долго, короткими глотками, будто парное молоко.
      Потом взял топор, поднялся на сруб. И одной рукой работал он так же ловко, как двумя.
      — Управимся быстро, дело привычное…
      Мать пыталась рассказать о том, как мы жили, но отец отмахнулся:
      — Потом, потом… Дай успокоиться.
      Весть о том, что вернулся наш отец, за час облетела всю округу. Один за другим подходили взрослые, в стороне табунились мальчишки.
      — Отец много чего привёз? — спросил у Серёги какой-то малыш.
      — У-у, много. Два миномёта, ящик консервов и хлеба — целую буханку!
      Словно по заказу, над полями стояли горы света. Давно не было такой тёплой погоды. Лучи солнца были как ладонь отца — ласковые, горячие.
      Возле озера шла за плугом Матрёна Огурцова. Буланый трофейный мерин медленно плыл по пашне. Плуг был старый, обгоревший на пожаре. Рукоятки — держаки из гильз от противотанкового ружья. Мерин не хотел слушаться Матрёну, шёл тяжело и тупо.
      — Дай-ка, попробую… — подошёл к Матрёне отец.
      Усталая женщина охотно отдала вожжи. На лице её каплями росы горел пот…
 
      Отец накинул вожжи на шею, крепко уцепился за левый держак. Почуяв мужчину, конь пошёл ровно, споро, и плуг глубоко вошёл в лёгкую тёмную землю. Когда стало жарко, отец сбросил шинель. Фляга покачивалась на поясе, и отец отпивал из неё глоток за глотком… А пашня растекалась что разлившаяся река.
      Спать легли в новом доме, хотя в нём не было ни потолка, ни крыши.
      Наутро меня разбудил треск мотора. Машина, мотоцикл, танки?.. Вскочил, бросился к выходу. По дороге, пыхая дымком, катился колёсный трактор. Острые его шпоры сверкали на солнце. За рулём его сидел молодой тракторист. Рядом с ним бился на ветру красный флажок.
      Я вспомнил, что партизаны рассказывали про спрятанные в лесу тракторы. Значит, один уже откопали. У дороги с шагомером в руке стоял мой отец, его накануне выбрали бригадиром…
      Впереди трактора бежали мальчишки. Всё было как в давний довоенный год. Вместе с трактором в деревню возвращалось что-то такое, что я не мог выразить словами.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9