Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Горячие гильзы

ModernLib.Net / Алексеев Олег Алексеевич / Горячие гильзы - Чтение (стр. 8)
Автор: Алексеев Олег Алексеевич
Жанр:

 

 


      В полях мины, да и сколько мальчишек погибло от того, что возились с гранатами и снарядами.
      Братишка хотел прошмыгнуть мимо меня, но я успел схватить его за рубашку. Под рубашкой было что-то спрятано.
      — А ну, покажи, — велел я Серёге.
      — Это не граната, а фляжка. Воду можно носить.
      — А что в карманах?
      — Вот, ничего, пустая лента от пулемёта, кольцо от «лимонки»…
      Я взял фляжку, повертел. Она была из алюминия, выкрашена зелёной краской. Завинчивающаяся крышка — на тонкой цепочке. На боку фляжки было выцарапано «О. Д. 1943 г.».
      К нам подошла наша мать, взяла фляжку в руки.
      — «О. Д.». Уж не Мити ли Огурцова эта штука? Кто её нашёл?
      — Я-а… — до корней волос покраснел Серёга.
      — Хорош гусь… Скоро без головы домой явишься! Где нашёл-то?
      — В лесу, около Лёхинского болота.
      — Надо Матрёне показать, побегу…
      Увидев флягу, Матрёна прижала её к груди, заплакала:
      — Сердце чует, что Митина. Сынки, ведите туда, где нашли… Скорее!
      Заслышав плач, подошла тётя Анна. Всё поняла, закрыла глаза ладонью. Пошли вшестером: Матрёна, тётя Анна, наша мать, Саша и мы с Серёгой. Вёл сначала Саша, но перепутал тропинку, и тогда вперёд вышел Серёга.
      Вышли к пожарищам. Цвели сады. Над обугленной землёй, казалось, стоит белое-белое облако. На чёрно-белой берёзе сидели чёрные, как угли, скворцы, словно и они обгорели на пожаре.
      Сразу же за деревней шумел лес. Земля в нём была изрыта окопами, распахана гусеницами танков. Один из окопов был возле болота, что начиналось сразу за лесной гривой.
      Серёга остановился возле окопа, показывая, что привёл нас туда, где нашёл фляжку. В пустоте желтели гильзы, возле бруствера гильз лежало столько, что не видно было земли. И ни одного целого патрона.
      — Ты и кольцо от гранаты здесь нашёл? — спросил я у Серёги.
      Братишка хмуро кивнул.
      Возле окопа стояла вековая сосна. Комель её был исколот пулями. Из пробоин сочилась розовая смола.
      — Там, дальше, ещё окопы, — заговорил, осмелев, Серёга. — И могила чья-то, и на лесине что-то написано…
      — Веди, — опустила руки Матрёна и чуть не выронила фляжку.
      — Веди, — вслед за Матрёной молвила тётя Анна — словно эхо отозвалось…
      Могила была небольшой, песчаной. На продолговатом холмике лежали цветы: белые и лиловые подснежники. Подул вдруг ветер, и по лесу прокатился глухой грозный гул. Над ёлками молча пролетел чёрный ворон…
      На старой лесине светлела свежая затесь, на ней чётко чернели выжженные раскалённым металлом буквы.
      Мы подошли поближе. Это был список погибших партизан.
      В самом его начале я прочёл:
      «Огурцов Дмитрий Анисимович. 1925–1943 гг.
      Павлов Андрей Андреевич. 1927–1943 гг.».
 
      Трое женщин встали на колени перед могилой, лица их были тёмными от боли и горя. Я взял Серёгу за руку, увёл за деревья…
      На миг оглянулся: тётя Анна обнимала корявый ствол лесины.

ГРАНАТА

      По утрам мальчишки убегали за озеро. Каждый брал с собой короткую сапёрную лопатку. Разгребали в окопах песок, собирали патроны…
      В то утро Серёга нашёл гранату — зелёную, как трава, с короткой ручкой из жести. Не дыша, смотрел брат на свою находку. Мальчишки окружили Серёгу, наперебой давали советы. Осмелев, Серёга крутанул ручку. Коротко щёлкнуло…
      Я знал, как бросают гранаты этой системы. Серёга поставил гранату на боевой взвод. Бросишь, и она взорвётся от удара об землю. Стоит гранату уронить… Я рванулся к брату, приказал отдать её мне. В страхе все расступились. Осторожно держа гранату, я сделал шаг, второй — и оступился, упал… Ослепило, ударило в грудь, обожгло лицо. Когда я открыл глаза, всё вокруг было красным: ёлки, песок, трава, небо. Крича, мальчишки бежали к лесу. Рядом со мной присел Серёга, от испуга у него был открыт рот.
      Я с трудом встал. Правая нога была словно чужая. Руки горели огнём, текла кровь. Там, где я шёл, трава становилась красной…
      Смутно, словно сквозь слой воды, увидел мать, тётю Пашу. Она вела коня, запряжённого в двуколку. В повозке лежала солома — чуть ли не целая копна.
      В руках у матери запрыгала склянка с йодом. Я поднял руки. Жмурясь от боли, смотрел, как льётся йод. Сняв с головы платок, мать разорвала его на полосы, запеленала мне руки. Потом меня положили на солому…
      Стояла поздняя осень. Грязь на дорогах заледенела. Колёса повозки проваливались в рытвины. Каждый ухаб болью отдавался во мне.
      Подумал вдруг: что же будет с моими руками? Пальцы не слушались. Может, останутся такими навсегда? Я даже представить не мог, как это можно жить без рук. Вспомнил отцовские руки. Отец творил ими чудеса: не глядя, вязал сети, ловко подшивал дратвой валенки, в жгучее жало оттачивал косы…
      Попробовал пошевелить пальцами — от боли потемнело в глазах.
      — Потерпи, — шёпотом сказала мать. — Скоро будем на месте.
      Ехали долго. Мне становилось всё хуже, я тяжело дышал… Увидел вдруг, что меня несут на носилках. В длинном помещении с тесовыми стенами тесно стояли кровати. На них лежали раненые партизаны. Белели бинты и марлевые повязки. Резко пахло лекарствами.
      Мне вытерли марлей лицо, и мир снова стал многоцветным. На столе стояла белая алюминиевая кружка, в ней была голубая вода.
      — Пи-ить… — попросил я торопливо.
      Мать взяла кружку, и я напился из её рук.
      Вошла девушка в халате из парашютного шёлка, что-то сказала. Мать взяла меня на руки, понесла, словно маленького. В комнате с белой печкой и белыми стенами стоял длинный стол, покрытый чем-то белым. И люди, окружившие меня, были белые, как снеговики. На меня смотрели хмурые синие глаза:
      — Ну, парень, крепко тебе повезло… Кто-то снял с гранаты «рубашку».
      — Братишка… — сказал я слабым голосом.
      В руках у синеглазого сверкнуло что-то узкое, острое…
      — Петь умеешь? Тогда спой любимую песню…
      Отец и мать часто пели про погибающего кочегара, шумное море и военный корабль. Я запел — из последних сил. Мелькали какие-то инструменты, белые марлевые салфетки. Было нестерпимо больно, я пел и кричал…
      Очнулся на кровати. Рядом сидела мать. Руки все болели. Я лёг вниз лицом, положил руки на подушку. Вскоре подушка стала красной. Принесли ещё одну подушку. От слабости перед глазами поплыли тёмные пятна…
      Мать склонилась надо мной, горячо зашептала:
      — За синими лесами, за белыми полями лежит золотая поляна. На берёзе свила гнездо сизая горлинка. А на чёрной старой ели сидят чёрные вороны. Никого они не боятся, лишь ясна сокола да бела кречета. Летит белый кречет, перья роняет…
      Когда я вновь открыл глаза, матери рядом не было. Вошёл врач. Синие глаза смотрели уже не так сурово. Хирург был в суконной гимнастёрке, в ватных брюках и в валенках. На поясе — трофейный пистолет в чёрной кобуре.
      — Молодец, держись так и дальше.
      Принесли завтрак: полкотелка супа и немного тёмного хлеба. Руки у меня были в лубках, я зажал котелок между лубками, выпил суп, будто воду. Потом съел хлеб — не уронив ни крошки.
      Потом пришла медсестра с фляжкой рыбьего жира и ложкой. Прежде я не любил рыбий жир, но теперь проглотил порцию не моргнув. Подумал: рыбий жир привезли из тыла на самолёте, ему нет цены.
      Рядом со мной лежал раненый с забинтованной головой; он достал из-под подушки огромное яблоко, протянул мне.
      — Бери, не бойся. Только помоги мне: как принесут рыбий жир — выпей и мою долю. Поможешь?
      — Помогу, — успокоил я нового знакомого.
      И вдруг мне снова стало нестерпимо больно. Снова меня понесли в белую комнату, и меня окружили люди в белом. Говорили про какой-то осколок. Я кричал, кусая губы. И вновь засверкали инструменты…
      Вечером стало легче, но силы совсем покинули меня. Долго лежал в забытьи, даже пить не хотелось…
      Рано утром пришла мать, принесла ягод, мёда.
      — Мёд Андреевы дали… Все про тебя спрашивают. Шла лесом, страшно. Волков много стало.
      Привезли раненых. У парня в ватнике и тёплых штанах были оторваны ноги. Обрубки кто-то закутал в серое одеяло. Другой партизан был ранен в лицо. Говорить он не мог, что-то объяснял медсестре жестами. Третий раненый не мог ни говорить, ни двигаться… Кроватей не хватило, легкораненым постелили на полу.
      Я уснул, но вскоре проснулся. Тупо ныли руки, горело облепленное полосами пластыря лицо. Пришла медсестра, повела на перевязку. Когда снимали бинты, застонал от боли. Чтобы не смотреть на искалеченные руки, закрыл глаза. Открыл, когда наложили новые бинты.
      Новые повязки оказались куда меньше прежних, и — чудо! — из-под бинтов торчали целые невредимые пальцы левой руки…
      Слева от меня лежал незнакомый раненый. Ростом он был не ниже Василия из Перетёса. Ноги в шерстяных носках торчали из-под одеяла.
      Партизан смотрел на меня и улыбался. Взглядом показал на свои руки. Я ничего не понимал. Но вдруг пальцы незнакомца превратились во что-то замысловатое, и по стене запрыгала тень зайчонка с длинными ушами. За зайцем промчалась собака, пробежал охотник с одностволкой…
      — Сказки любишь? — спросил партизан. — Так слушай… Жил-был косой. Жил богато: сколько холмов — столько домов.
      — Лучше про войну расскажите, — попросил я.
      — Про войну? Это, брат, невесёлый рассказ. Подбили меня из крупнокалиберного пулемёта. В грудь попали… Мы железную дорогу рвали, а тут — бронепоезд.
      Говорить раненому было трудно. Лицо его потемнело. А дышал он так, словно прошёл длинный прокос…
      Среди ночи я проснулся. Сел, огляделся. Раненые спали. Попробовал встать — получилось. Бинт на ноге был чистым, кровь перестала идти. Опираясь плечом о стену, добрался до самого порога. На столе дежурной сестры горела плошка. Из-под бинтов на моей правой руке выбивался клок ваты. Поднёс его к огню — пусть отгорит. Вата вспыхнула, словно это был порох. Я закричал, заметался среди кроватей. Повязка пылала, будто факел…
      Ничего не понимая, вскакивали в кроватях раненые. Я увидел соседа, что показывал мне фигуры. Закусив губы, он поднимался в постели. Схватил одеяло, накинул мне на горящую руку, крепко сжал…
      Хирург долго разрезал обгоревшие бинты, слоями снимал обугленную вату. Я снова закрыл глаза, чтобы не видеть искалеченные пальцы. Так, с закрытыми глазами, меня и отнесли обратно.
      Чуть свет пришла мать, долго говорила с хирургом. Присела около меня невесёлая.
      — Что же ты натворил? — Голос у матери был горьким. Она словно бы нехотя смотрела на меня.
      — Ничего… Я вату только хотел…
      — А человеку такие муки. Всю ночь с ним возились. Только что увезли. Будут самолёт вызывать. Здесь его не спасти…
      — Кого увезли? Зачем?
      И только теперь я заметил, что постель моего соседа слева пуста. Будто морозным ветром ударило мне в лицо…
      — Ты думал, руки-ноги не забинтованы, голова цела, так и рана лёгкая? У него же в груди пуля разорвалась!
      Мать вздохнула и положила на одеяло трофейную губную гармошку. Серебристую, в морозных узорах.
      — Это — тебе… От соседа… Понравился ты ему, дурак этакий. И когда взрослым станешь — не ведаю? Говорят, как я ушла — сразу скис. Нехорошо. Ты же у нас мужчина…
      Мать ушла. Я лежал притихший, потерянный. Хирург присел рядом, прищурился:
      — Вату новую привезли, зелёным огнём горит. Может, попробуешь?
      По разговору я понял, что самолёт прилетел, соседа увезли в тыл, в настоящий госпиталь. А значит, спасут от смерти.
      Через полтора месяца меня выписали. Мать пришла на тёмной заре.
      — Вот и всё… Почти зажило, на перевязки будем приходить.
      Мать одела меня, обула в валенки, закутала в тулуп. Возле входа в лазарет стояли сани, в санях сидел дед Иван Фигурёнок.
 
      …Сани вылетели на просеку. Конь шёл рысью, под полозьями шипел снег. Мелькали деревья, валежины, пни. Вдали ярко синели наши холмы — такие знакомые и родные!
      Золотая поляна, про которую рассказывала мне мать, была рядом…

САМОЛЁТ ПРИЛЕТЕЛ

      Третью военную зиму мы встретили в лесу. Замёрзло озеро, потом выпал снег. Утром, выбежав за дверь, я увидел лишь деревья и сугробы, под которыми скрылись землянки…
      Мы думали, что зима остановит карателей, но бои шли по-прежнему. И по-прежнему проносились над лесом немецкие самолёты.
      В сумерках из чащи выкатился санный обоз. Это были партизаны. Подводчики вели коней под уздцы: в санях под овчинами лежали раненые. Впереди обоза ехала конная разведка, позади шло пешее боевое охранение.
      Раненых стали размещать в становище. В нашей землянке положили самых тяжёлых. Пол завалили соломой, поверх соломы расстелили парашютный шёлк. Раненые тонули в соломе, будто в мягком снегу. Пахло лекарствами. Кто-то бредил, кто-то глухо стонал. На бинтах багрянели кровавые пятна.
      — Пи-ить, — просил раненый с забинтованным горлом.
      Я его узнал: это был пулемётчик, похожий на нашего Митю. Мне хотелось сказать, что я тот самый мальчик, что принёс на позицию патроны. Но партизан ни говорить, ни слушать не мог…
      Мать взяла чайник, встала на колени над раненым. Партизан пил и не мог напиться…
      Другой раненый просил поправить повязку. Мать ловко раскрутила бинт, перевязала. У третьего были забинтованы руки. Попросил мать достать из-за пазухи коробку с нюхательным табаком. Мама достала, ногтем подцепила берестяную крышку. Раненый понюхал табак, чихнул от удовольствия.
      За столом сидел нераненый партизан в чёрной папахе, в чёрной шубе со «сборами», с маузером на поясе и трофейным фонариком на груди. По виду — командир или политрук…
      — Нам бы такую медсестру… — сказал партизанский начальник.
      — Не справлюсь, — покачала головой мать. — Неучёная.
      — А наука тут невелика. Как мы говорим? Сестра милосердия. Значит, надо, чтобы было милосердие. Обязательно. Остальное придёт само. Так договорились?
      — А что, и пойду. Только куда денешь этих ухарей? — Мать показала на меня и перепуганного брата.
      — Отправим в тыл. Мы уже много детей отправили. Живут теперь в детских домах, учатся… Вернутся скоро. Армия уже рядом… Ждём самолёта. И раненым места хватит, и вашим мальцам.
      — Что ж, согласна. Собирайтесь, парни!
      Я снял с гвоздя свою сумку. Серёга достал из-за печурки картонную коробку с гильзами, спрятал за пазуху.
      Принесли рацию — тяжёлый зелёный ящик, поставили на стол. Радист надел чёрные наушники, принялся вертеть какие-то рукоятки. Командир сидел рядом, видно было, что он волнуется…
      — Просить большой? — Радист коротко глянул на командира.
      — Большой. «Этажерка» и половину раненых не возьмёт. Транспортный надо.
      — А лететь далеко? — подошёл к командиру братишка.
      — Далеко. Но самолёт летит быстро.
      Послышался глухой ровный гул.
      — Уже прилетел? — спросил у командира Серёга.
      — Нет, это немецкие машины… Где-то за озером.
      Мне стало страшно, прижался к матери. Вновь утвердилась тишина. Не заметил, как заснул. Разбудил треск дров в печурке. Было уже утро. Раненые ворочались, стонали… Я понял: самолёт не прилетел.
      Зимние дни коротки, но этому, казалось, не будет конца. За озером по-прежнему гудели машины. Пролетел самолёт, немецкий. Даже наш Серёга различал немецкие и советские самолёты по звуку.
      Приехало много партизан. В землянке стало совсем тесно. Один из автоматчиков устроился на гармони.
      — Ты бы нам поиграл, — попросил раненый с забинтованными руками.
      Автоматчик сел на порог, заиграл «псковскую». На круг вылетел подросток-партизан. За спиной у него был чёрный карабин неизвестной мне системы. Мальчишка плясал и пел:
 
Скоро Гитлеру кончина,
Скоро Гитлеру капут!
Скоро русские машины
По Берлину побегут!
 
      Я позавидовал юному партизану: карабин был моей главной мечтой. Придвинулся к командиру, попросил шёпотом:
      — Возьмите и меня… Я отчаянный!
      — Нет, братец. Тебе в тыл надо, в школу!.. Вот, поиграй пока…
      Командир достал из колодки маузер, выщелкнул магазин, отдал пистолет мне. Маузер был тяжёлый, резко пахнул ружейным маслом. Запах этот был мне знаком: таким же маслом отец смазывал одностволку.
      …Наконец стемнело. Снова пришла ночь, и снова нужно было ждать. Вбежал партизан, что-то сказал командиру, и всё пришло в движение.
      — Кузьмин, — обратился командир к пулемётчику, — посадишь детей. Понял?
      — Есть посадить детей! — чётко ответил партизан.
      Нас с Серёгой посадили в сани рядом с ранеными. Сани нырнули в темноту леса. О том, что следом движется ещё несколько саней, можно было догадаться лишь по храпу коней и скрипу полозьев… Серёга обнял меня, прижался… Стало светлее, и мы увидели озеро. Горели костры, и в ярком их сиянии озеро алело, как поле смолёвки.
      — Звёздочка! Звёздочка! — оживился Серёга.
      Над лесом плыла зелёная звезда — яркая-яркая. Загрохотало, ударило ветром, и над озером навис самолёт, огромный, как мне показалось. На крыльях его горели сигнальные огни.
      Костры вспыхнули ещё жарче. Самолёт ещё раз пронёсся над озером и, сделав круг, будто сани с крутой горы, скатился на лёд, поднял облако снежной пыли. Партизаны закричали «ура».
      Когда мы с Серёгой оказались возле самолёта, из него уже выгружали какие-то ящики и мешки. Лётчик торопил партизан, волновался. Вскоре началась погрузка — при свете карманных фонариков. Раненых несли на руках и на полотнищах брезента. Подали овчины, несколько тулупов. Вблизи самолёт оказался не таким уж большим.
      — Осталось одно место! — крикнул откуда-то сверху лётчик.
      — Детей… Так приказано! — метнулся к люку пулемётчик.
      Мысли смешались… Мать остаётся одна… Из-за нас останется кто-то из тяжело раненных… Меня могут взять в отряд, дать оружие…
      Люк был освещён фонариком. На мгновение свет погас. Я рванул за руку брата, нырнул под днище самолёта. Послышались крики, но мы тут же легли на снег, забились под сани…
      Взревели моторы, и самолёт улетел. Мы выбрались из укрытия, подошли к партизанам.
      — Моего ремня мало, надо у командира просить! — в сердцах сказал пулемётчик.
      — Молодцы! — похвалил другой партизан. — Троих раненых ещё устроили…
      Вскоре мы были дома. В землянке горел огонь, за столом сидели партизаны, пили чай.
      Командир хмуро глянул на пулемётчика:
      — Проворонил, а? Понесёшь наказание.
      У многих партизан были новенькие автоматы. Возле порога штабелем лежали оцинкованные патронные коробки. На столе лежали газеты и журналы. В глаза бросилось название «Правда».
      Один из партизан протянул мне и Серёге по апельсину.
      — Берите, ребята! С Большой земли прилетели!
      И матери дали апельсин, и каждому из партизан. По землянке разлился запах осеннего сада. Мы съели апельсины — с корками.
      Ночью мне приснился апельсиновый сон: оранжевые шары висели на ёлках и берёзах; плыло солнце — тоже оранжевый шар.

РЯДОМ — НАШИ

      Я нёс дрова, когда над ёлками раздался рёв самолётного мотора. Бросил дрова и прижался к стволу ёлки. Самолёт шёл так низко, что чуть не задевал макушки деревьев. И я увидел, что на его крыльях не чёрные кресты, а красные звёзды.
      — Наши! — закричал я, выбежав из укрытия. — Наши пришли!
      Вечером стало слышно, как бьют тяжёлые орудия. Сомнений не оставалось: возвращается Красная Армия.
      В нашу землянку пришла встревоженная тётя Паша:
      — Партизаны гибнут… Немецкие части вокруг. Около Жерныльского целый обоз разбили, раненых прямо в санях расстреливали…
      Наутро загрохотало где-то совсем рядом. Я выбежал на улицу и увидел немецких солдат — в белых штанах и куртках, в белых шлемах и сапогах из кожи и войлока. В руках у солдат были автоматы новой системы: с жестяными прикладами, длинными стволами и плоскими магазинами для патронов.
      В руках у офицера была винтовка с оптическим прицелом. Двое немцев волокли фанерные сани, похожие на лёгкую лодку. В них стоял станковый пулемёт, хорошо знакомый мне МГ-42.
      Солдаты принялись выгонять людей из жилья. Когда мать и Серёга вышли из землянки, один из солдат, открыв двери, швырнул в землянку гранату. На сборы давали две-три минуты. Мать успела уложить в узел хлеб и какие-то вещи, те, что попались под руку. Из общего хлева выгнали скот.
      — И куда это нас погонят? — обратилась к матери одна из женщин.
      — Видно, прямо в Германию.
      — Ждали своих, а пришли чужие…
      — И до Германии наши дойдут, — негромко отозвалась мать.
      — Ждали-то сколько, значит, снова ждать.
      — Нет разговаривайт! — завопил солдат с забинтованной головой.
      Козёл Яков хотел показать характер: бросился к забинтованному, но тот изо всех сил ударил козла сапогом, чуть не сбил с ног.
      Никто из жителей лесного лагеря не успел убежать, все оказались в плену. Нас вывели на опушку, повели по полевым дорогам. На обочине валялись клочки сена, их жадно хватала скотина.
      За озером каратели свернули к лесу, оставив с нами пятерых конвоиров.
      Однажды рядом со мной рухнуло старое дерево — от страха перестали слушаться ноги, долго не мог прийти в себя. Теперь, казалось, обрушился целый лес. Наши рядом, вот-вот придут, до родных мест подать рукой, а нас ведут в дальнюю даль, в страшную чужую сторону.
      — Бистрей, шиво! — торопили колонну конвоиры.
      Один из фашистов несколько раз пересчитывал людей и скотину.
      Неожиданно над колонной прошли самолёты с красными звёздами на крыльях. Конвоиры в ужасе бросились под ёлки, затаились в их зелени. Одна из женщин — с ребёнком на руках — метнулась в чащу, пропала за деревьями. Конвоиры даже стрелять не стали… Несколько раз конвой сгонял нас с дороги. Мимо проносились мотоциклы, шли машины и танки, выкрашенные в белую краску. Валом валила зелёная пехота. Стало ясно, что фашисты отступают — наши теснят чужих…
      Лица бегущих были испуганными, глаза горели злобой. Немцы не кричали, не пели, крепко сжимали оружие.
      От пяти конвоиров вскоре осталось лишь двое. Я так и не понял, куда делись остальные. Где-то совсем рядом начали бить орудия — наши или немецкие, было непонятно. Догадались лишь наши конвойные. Старший что-то прокричал младшему, и оба немца нырнули в лесную чащу. Колонна остановилась, люди бросились врассыпную…
      Мать хотела укрыться в лесу, но её остановила тётя Паша:
      — Будь что будет, пошли назад. От судьбы не спрячешься.
      И мы двинулись: впереди — тётя Паша с козлом и козой, чуть сзади — мать с коровами, следом — мы с Серёгой и Саша с Машей. Женщины спешили, и мы, дети, едва поспевали за ними…
      Вошли в знакомую боровину. Снег был распахан гусеницами танков, на снегу лежали пустые зелёные ящики. Немцев в боровине не было видно.
      Неожиданно из-за поворота вылетели белые фургоны, запряжённые парами буланых коней. В фургонах были солдаты в тёмной одежде.
      Нужно было бежать, прятаться, но мы так устали от войны, что страх смерти пропал…
      Вот уже повозки рядом. На бортах — какие-то цифры, фигуры медведей. Да, фургоны были немецкие. Но в них сидели русские солдаты — в серых шинелях с зелёными погонами и в ушанках с алыми звёздочками.
      Бросив скотину, мать и тётя Паша побежали навстречу повозкам. Обе плакали и протягивали к бойцам руки. Что-то случилось и со мной — силы покинули вдруг, сел на снег, зарыдал… Пришли наши, а значит, и прежняя жизнь придёт, и отец вернётся, если его не убили.
      Каким-то чудом у фургонов первым оказался Серёга. Его подхватили сильные руки, и братишка устроился рядом с возницей. Мать и тётя Паша обнимали бойцов, плакали. Автоматы у наших солдат были такие же, как у партизан, только не такие новые…
      С головной повозки спрыгнул наземь офицер с двумя звёздочками на погонах, расстегнул планшет, посмотрел на карту.
      — Из какой деревни? — спросил командир у матери.
      — Мы не из деревни, из лесного лагеря.
      — Черненко, повезёшь женщин и детей, куда покажут. Бойцам пересесть в другие повозки. Быстро!
      — А как же скотина? — заволновалась тётя Паша. — Может, я погоню?
      — Не надо, — сказала мать. — Вон у меня какой парень вырос! Поручим ему.
      Бойцы весело заулыбались, и я почувствовал себя героем.
      Узлы и люди мигом оказались в глубоком фургоне, повозка рванулась, укатила в сторону наших холмов. Остальные повозки умчались туда, где били орудия, — конечно же, наши.
      Я остался один, в боровине было тихо и студёно. Взял хворостину, погнал животин. Коровы пошли послушно, Яков хотел свернуть в лес, но побоялся, что огрею хворостиной, поплёлся рядом с козой.
      Снег вокруг был изрыт воронками. Рядом с зимником чернел телефонный резиновый кабель, желтели стреляные гильзы от крупнокалиберного пулемёта. Около дороги стоял ящик с патронами к новому немецкому автомату. Патроны были чуть покороче винтовочных, зелёные, с белыми пулями. Чего только не бросила у дороги война: противогазы в жестяных коробках, пустые пулемётные ленты, мины всевозможных систем, шашки тола, мотки бикфордова шнура…
      Я на ходу набил карманы патронами, сунул за пазуху моток бикфордова шнура.
      Моё стадо увидело ворох сена, брошенный у дороги. Все четыре животины бросились к сену, не обращая внимания на мои крики. Сена было много, и я понял, что, если стадо меня не послушается, нам придётся ночевать под чистым небом. К счастью, у меня был коробок спичек. Я отрезал перочинным ножом полуметровый кусок бикфордова шнура, достал спички, поджёг… Шнур зашипел, будто испуганная змея-медянка.
      С горящим шнуром я подбежал к скотине. Свирепый Яков первым бросился наутёк, за ним едва поспевали коза и коровы.
      Вот и наше озеро. Пожарища лежали под снегом, казалось, никогда не было нашей деревни, никто не жил на тихом месте рядом с водой и лесом…
      В нашей землянке были выбиты стёкла, но мать хитро соединила осколки, заткнула просветы мхом-белоусом, и ветер перестал гулять по жилью. Потом мать затопила печку, сделанную из бочки из-под горючего, и я наконец смог отогреться.
      Прибежал Серёга, позвал меня смотреть наших лыжников. Бойцы мчались так быстро, что я не успевал рассмотреть их лица. И лыжи, и одежда были белыми, автоматы обмотаны бинтами.
      Из леса приехала агитмашина, а следом за ней — грузовик с кухней на автомобильных колёсах. Повар дал мне ломоть хлеба и полкотелка супа. Еду предлагали каждому, кто просил. Серёга не знал, как просить, испугался, что останется голодным и заплакал. Тогда повара дали ему целую буханку хлеба и полведра супа.
      — Мне этого и не съесть… — растерялся братишка.
      — А ты на завтра оставь! — посоветовал повар без улыбки.
      Я стоял под елью и думал об отце. Пробовал представить его убитым — и не мог представить. Вспомнил, как ставили сети… Отец щурится, на лбу — дрожащая капелька воды. Попалась большая щука — папа ликует: «Ага, утиный нос, больше не будешь гонять плотву!»
      А как наш отец работал!.. Я часами мог любоваться тем, как он ладит комягу или скворечник, отбивает косу, рубит дрова.
      Вдруг я подумал: «Вернулись наши — и отец вернётся!»

НОВАЯ ШКОЛА

      Вместе с освобождением пришла весна. Утром под окном нашей землянки токовали тетерева. Над мшарами шли косяки диких гусей. Таял снег, между ёлок цвели подснежники.
      Всем поскорее хотелось вернуться туда, где так хорошо жилось до войны. Один из холмов был изрыт окопами, а в венце его теснились бункера. Когда партизаны разгромили все комендатуры в округе, фашисты укрепились на холме. Подножие его было заминировано.
      Бойцы-сапёры убрали мины, раскатали накаты на бункерах, откопали срубы, сняли тесовую обшивку. То, что должно было служить войне, пригодилось для мирной жизни. На старых фундаментах один за другим поднимались дома. Строили, как в древние времена, с одним топором и долотом, без железа. Форточки в рамах не открывались, а сдвигались.
      Ни свет ни заря прибежал запыхавшийся Саша Андреев:
      — Школу строить начали. Сапёры. Своими глазами видел!
      — А где? — спросил я. — На каком месте?
      — Около озера. Помнишь, там фундамент был. Говорили, от барского дома. Где мы с тобой землянику собирали.
      — А кто учить будет?
      — Иван Матвеевич — в старших классах. А в младших — наша Нина. У неё пистолет есть, неисправный. Называется парабеллум. И медаль «За отвагу». А у Саши Тимофеева — «За боевые заслуги».
      — И автомат у него?
      — Нет, без оружия вернулся. Учиться будет, вместе с нами…
      — Воображает, наверно?
      — Нет, он не любит говорить про войну. Как пришёл — сразу на озеро. Знаешь, какой крупной плотвы наловил? Во!
      — А меня в школу возьмут? — подошёл к нам с Сашей Андреевым Серёга.
      — Возьмут, только не теперь, а осенью.
      — Откуда ты всё знаешь? — прищурился братишка.
      — Нина списки составляла, сам видел!
      Не долго раздумывая, мы побежали смотреть, как строится школа.
      Лёд на озере ещё не дотаял, через закрайки были переброшены кладины. На льду темнели фигуры рыболовов. Вместе со всеми был Саша Тимофеев — мы ему помахали руками, а он в ответ подбросил белую кубанку.
      Школу крыли щепой, ещё не потемневшей от дождей и снега, белой-белой. Такими же белыми были и рамы, в которые уже вставили стёкла. Осмелев, мы с Сашей Андреевым зашли в помещение. Пол в коридоре и классах был ещё не покрашен. Всюду лежали вороха стружек, пахло смолой.
      В небольшой комнате была печь с вмурованным в неё зелёным котлом от военной кухни. Бак для воды тоже был военным, ковш — из немецкой каски.
      Не хотелось возвращаться в лес, и мы с Сашей до темноты играли на берегу озера среди траншей и окопов.
      Ночью Саша вновь примчался ко мне.
      — Нина учебники из города привезла. И книги всякие, и карты!
      В землянке Андреевых горела трофейная карбидная лампа с белым шаром, похожим на антоновское яблоко. Мы с Сашей присели к столу, принялись рассматривать принесённое. Тут были и буквари, и учебники «Родная речь», и хрестоматии для старших классов, и задачники, и прописи — глаза разбегались. От учебников пахло краской и лесом — как и в довоенное время. А вот и книжки для чтения — целая гора!

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9