Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Монстр сдох

ModernLib.Net / Боевики / Афанасьев Анатолий Владимирович / Монстр сдох - Чтение (стр. 12)
Автор: Афанасьев Анатолий Владимирович
Жанр: Боевики

 

 


Буга был искренне озабочен душевным здоровьем хозяина и однажды посоветовал ему обратиться за помощью к хорошему специалисту, даже посулил адрес известной знахарки, которая ничем не уступала Джуне и Чумаку вместе взятым, хотя и назначала за консультации фантастические цены. Эта знахарка, по национальности алжирка, по слухам лечила рак, проказу, СПИД, коровье бешенство, переломы конечностей, импотенцию, чуму и прочее, а уж снять душевную порчу для нее было не более трудным делом, чем для доброго человека высморкаться. Борис Исаакович воспринял совет болезненно. Долго смотрел на Бугу, будто впервые увидел, и только обронил сокрушенно:

— И ты туда же, Брут!

* * *

...Гурко, как условились, поджидал Бугу в скверике на Чистых прудах, и если тот предполагал увидеть супермена, мыслителя, посланника небес или еще кого-то необыкновенного, то он ошибся бы. На скамейке сидел молодой человек, светловолосый, но с темными глазами, что, вероятно, нравилось женщинам. Сложения крепкого, но не из ряда вон, как привычно отметил Захарчук. Одет в серые брюки и кожаную куртку, не самую дорогую и не дешевую, голландскую, скорее всего. Ботинки пехотного образца, которые носит вся крутая молодежь. В общем, ничего примечательного, если бы не взгляд — успокаивающий, приветливый, говорящий, сразу внушающий доверие. Еще Буга углядел тонкую золотую цепочку с каким-то медальоном на шее незнакомца — красноречивая деталь, имеющая большой смысл для наблюдательного человека.

— Это не медальон, — сказал Гурко. — Камушек удачи, подарок восточного друга. Не знаю, верить или нет, но с тех пор, как ношу, ни разу не простужался.

Захарчук и прежде встречал людей, умеющих читать чужие мысли, поэтому не удивился.

— Извините, Олег Андреевич, если оторвал от чего-то.

— Пустяки... Но времени действительно у меня в обрез. Поэтому давайте сразу к делу, хорошо?

В скверике народу негусто: двое пенсионеров, играющих в шахматы, — фрагмент минувших времен, влюбленная парочка, слившаяся в унылом осеннем поцелуе, молодые мамаши с колясками — подслушки вроде не видать. День склонялся к ненастью. Ветер рыхлил на газонах подсохшую листву. В воздухе ощущение надвигающейся, уже близкой зимы. Немилый Захарчуку сезон, в такую же погоду его поперли из авиации.

Когда готовился к встрече с особистом, прикидывал, что говорить, а что оставить за скобками, но, увидя Гурко, сразу решил, что не стоит лукавить, прощупывая собеседника. Этого не прощупаешь, а оттолкнуть, насторожить можно. Стараясь говорить коротко, но не упускать важных подробностей, он изложил всю историю с банкиром Сумским и с его банком "Заречный". Вплоть до того, что описал нынешнее душевное состояние Бориса Исааковича, упомянув о его сложных отношениях с любимой женой. Гурко слушал внимательно, изредка поощрительно хмыкал, выкурил две сигареты и ни разу не перебил. С ним приятно было общаться.

Потом Гурко задал несколько вопросов, которые удивили Бугу, потому что не касались существа дела, лишь удовлетворяли любопытство, хотя по-своему были точны. Из них следовало, что о наезде на банк Гурко осведомлен полнее, чем думал Буга. Гурко спросил:

— Вы полагаете, во всех финансовых операциях Сумской доверяет только Кривошееву?

Буга ответил:

— Да.

— Что скажете об этом Кривошееве?

— Старая, прожженная сволочь.

— Способен на двойную игру?

— Не только способен, он ее всегда ведет.

— И тем не менее Сумской ему доверяет?

— Обычно он в курсе всех его махинаций, хотя Семен Гаратович об этом не подозревает.

— Вы умный человек, Захарчук, — похвалил Гурко, и нельзя сказать, чтобы Буге это не понравилось. Чуть погодя, проводив глазами стройную мамашу с коляской, Гурко поинтересовался:

— Сумской спит с Агатой?

— Думаю, ему сейчас не до этого.

— Похоже, эта дамочка сама выбирает, кому до этого, а кому нет.

— Верно, дамочка шустрая, любвеобильная, но Сумского тоже надо знать. Он с кем попало не ляжет.

— Да?! Любопытное наблюдение. Скажите, Буга Акимович, вы тщательно ее отследили? Я имею в виду не амуры, а в общем, так сказать, плане?

Буга смутился, застигнутый врасплох. Прокол, да еще какой! Появление в доме этой женщины, ее неожиданное полновластие могли насторожить кого угодно, но Буга не придал этому значения. Его сбил с толку, отвлек психоз Сумского, который как раз зациклился на Агате.

Так бывает в жизни, редко, но бывает. Одна нелепость перекрывает другую, клин вышибается клином. Зловещие намеки Сумского на то, что Агату будто бы прислали за ним из преисподней, все его ужимки и гримасы шизоидного толка, поведение самой Агаты, активно лезущей на рожон, все это помешало Буге принять ее всерьез. Потаскушка потянулась к потаскушке, на пару травят мужика, — что тут может быть еще?.. Да все, что угодно.

Ему было стыдно перед Гурко за свой промах.

— Полагаете, ее подослал Самарин? — спросил смущенно.

— Кто такой Самарин?

Теперь, кажется, и Гурко решил поиграть в простачка, но Буга не обиделся. Что заслужил, то и получи.

Он рассказал все, что успел разузнать про законспирированного монстра, про его колоссальную власть, про империю, раскинувшуюся от Магадана до Москвы. Сведения обрывочные, скудные, но Гурко слушал с интересом. Даже ни разу не взглянул на часы. Задумчиво посасывал сигарету. Когда Буга умолк, зябко запахнулся в куртку.

— Как думаете, Буга Акимович, соберется к ночи снегопад?

— Пожалуй, да, соберется.

— Хорошо, — улыбнулся Гурко своей неторопливой улыбкой. — Прямо триллер какой-то. Несчастный банкир, вымогатели, женщина-вамп в роли наводчицы, таинственный магнат, дергающий за веревочки, палач секир-башка — аж дух захватывает. Драма в духе незабвенного Эдгара По... Но все же, что вы собственно от меня хотите, дорогой Буга? Я ведь, знаете ли, давно отошел от практических дел.

— Помогите завалить Самарина. Один никак не управлюсь.

— Как это завалить? Уточните, пожалуйста.

Буга объяснил, что поскольку Самарин-Кисель представляет собой угрозу не только для Сумского, но, рассуждая шире, для всего общества в целом, как бы являя собой абсолютное преступление, то кто-то должен его остановить. В обычных условиях эту задачу выполняет государство, собственно, насколько он, Буга, понимает, зачем оно и создано. Он много думал об этом, много читал и пришел к выводу, что если государство не способно защищать своих граждан от насилия любого вида, соблюдая так называемый Закон, то, в сущности, его наличие теряет всякий смысл. Оно становится даже обузой для налогоплательщиков, вроде нароста на коре дерева. Как это и произошло в нынешней России. Поэтому, заметил Буга, он в принципе готов взять на себя карательную функцию, но что касается Самарина, то тут у него слишком мало силенок.

Гурко глядел на него со все возрастающим изумлением. Поначалу Буга Захарчук показался ему простым мужиком, служакой, правда, возбужденным какой-то завладевшей им идеей, и вдруг этот мужик начал рассуждать, как выпускник филфака, употребляя слова "антураж", "функций", "государственные институты" и так далее, причем в его незамысловатых умозаключениях таилась глубина и убежденность, свойственная лишь очень уверенным в себе людям. И главное, Гурко вполне разделял его мысли. Недаром Гельвеций заметил:

"Нам кажется умным тот человек, который думает так же, как мы".

— Проще говоря, — сказал Гурко, — вы предлагаете замочить супостата?

— Естественно, — отозвался Захарчук. — "А что тут особенного?

— Забыл спросить, Буга Акимович, кто дал вам мой телефон?

— Один ваш бывший коллега. Он просил не упоминать его фамилию.

— Почему?

— Считает, вы плохо к нему относитесь. Принимаете за предателя.

— Ах, так это Саня Загоруйко. — вспомнил Гурко. — Вы же вместе работали в "Македонце". На самом деле он никакой не предатель, так?

— В этом смысле все мы немного предатели. Во всяком случае я ничем не лучше Сани. Любая работа имеет свою цену. И с Самариным тоже.

— Бесплатно не рискнули бы?

Захарчук ответил после недолгого размышления.

— Думаю, рискнул бы.

— Даже в одиночку?

— Понимаю, глупо, но попробовал бы.

У Гурко потемнело на сердце, будто, заплутав в пустыне, повстречал такого же незадачливого путника, но с полной канистрой воды.

— Вы мне нравитесь, Захарчук, — сказал искренне. — Я готов сотрудничать, но только на моих условиях.

— Слушаю внимательно.

Гурко перечислил, чем должен заняться Буга в ближайшее время. Внедрить в банк человека, которого он подошлет утром. Но не в охрану, а в структуру, причем так, чтобы ни Сумской, ни, упаси Бог, Кривошеев не знали про подставку. Буга задумался.

— Возможно ли?

— Как родственника, — подсказал Гурко.

— Сделаю. Но хорошо бы...

— Человек с экономическим образованием, — успокоил Гурко. — С работой справится. В перспективе — подменит Семена Гаратовича. Старику тоже надо когда-то отдохнуть, верно?

— Понятно, — кивнул Буга, хотя на самом деле понял только то, что помощь Гурко, возможно, обойдется ему дороже, чем он предполагал.

— Второе: Агата. Подсуньте ей справного кобелька.

Чтобы до печенок прожег. Есть у вас такой на примете — пожалуйста. Нет — дам своего. Но надо такого, чтобы на ходу подметки резал. И не только в постели.

— Обученного нет, — сказал Захарчук. — Присылайте.

— Теперь главное: никакой самодеятельности. В направлении фигуранта ни одного шага без согласования.

Это очень важно. Охраняйте банкира — и баста. Вы и так далеко зашли.

— Выходит, сажусь на поводок? — хмуро бросил Захарчук.

— Выходит, так. Но иначе нельзя.

На аллею забрела группа молодых людей — парни и девушки в кожанах и длиннополых пальто. Веселая, пестрая, жизнерадостная стайка — шли, как пыль со стола стирали. В руках транзисторы, пивные банки, сигареты. Окрестность тихих прудов взорвалась адской мешаниной музыки, визга, хохота и отборного мата. Захарчук будто проснулся: почти стемнело.

— Разрешите посторонний вопрос, Олег Андреевич?

— Спрашивайте, Буга Акимович.

— Если, допустим, перебить их одного за другим, что-нибудь от этого изменится?

— Изменится, конечно, — подтвердил Гурко. — Но вряд ли при нашей жизни.

На скамейке просидели час с лишком, а Буге показалось, минуты не прошло.

Глава 3

АГАТА ЛЮБИТ, КАК УМЕЕТ

Что с ней вытворял старик — уму непостижимо. Сажал на костяные, худые коленки, кормил с ложечки смородиной в сахаре, потом слизывал приторный сок с губ. Язык у него шершавый, ласковый, изо рта тянуло морскими водорослями, как ото всей Цхалтубы. Совал ей в рот жилистый палец, озабоченно копался, горестно приговаривая:

— Ах, зубик у девочки расшатался, сейчас вырвем зубик.

Тут же, не успевала опомниться, влетали в спальню санитары в белых халатах, приматывали к высокому креслу веревками, ноги разводили шире Китайского проезда.

— Ой! — вопила Агата, приходя в натуральный ужас. — Да не там же зубик, где вы ищете!

— Молчи, засранка! — люто обрывал старик, сноровисто устраивался, ухватывал пальцами наугад ее зубы и начинал раскачивать, дергать голову, будто собрался оторвать. Она успевала кончить разок, а старик натурально еще не приступал. У него подготовительный период иногда затягивался на два-три часа, это было изумительно.

— Помогите! — кричал старик. — Не справлюсь. Ей же больно. Не видите, что ли, мудаки!

Санитары сбрасывали с туш халаты, отрывали ее от кресла, валили на пол, месили, выворачивали наизнанку, ухитрялись войти во все дырки, а старик, бранясь, продолжал толчок за толчком отрывать голову, пока она наконец не погружалась в абсолютный, разрывающий в клочья оргазм и не уплывала в белое безмолвие.

Такого умопомрачения с ней еще не бывало. Полное подчинение чужому изощренному естеству, воплощенному в семидесятилетнем божке. Она впервые изведала сладость безропотного подчинения — это было ни с чем не сравнимо.

Прежде ее звали Нина Боброва и родилась она в бедной семье. Отец рано сошел в могилу (ей пяти не было), причем умер диковинной смертью: на спор осушил залпом бутылку свекольного самогона, зажевал маринованным огурчиком, но вслед натуральному продукту пустил баночку тройного одеколона, и к утру мирно отдал Богу душу, успев завещать безутешной жене, чтобы никогда не мешала одно с другим. Девочка долго смотрела на труп отца. К живому не испытывала любви, но мертвый он ей понравился, потому что стал похож на глиняную куклу в песочнице, только большого размера. Она спросила у мамы:

— Папа заболел, да?

— Ужрался вусмерть, прохиндей, — ответила мама с какой-то непонятной, печальной улыбкой.

Потом в квартире собралось много людей, Нину отвели к соседям, больше она отца никогда не видела. Ни в детстве, ни став взрослой девушкой она не ощутила, что в тот день в ее жизни произошла важная утрата.

Она росла робким задумчивым ребенком, боялась, как мышка-норушка, высунуть носик дальше двери, и матушка огорченно прикидывала, что при таком характере вероятнее всего придется девочке повторить ее трудный путь прачки-надомницы, и не суждено окунуться в ослепительное великолепие мира, льющееся из телевизора. Но опасения оказались напрасны. После того, как в тринадцать лет Ниночка лишилась невинности, всю задумчивость с нее как рукой сняло. Она сделала осознанный выбор и поняла, что он единственно верный. Зарево свободы и повсеместного рынка еще туманилось за горизонтом, еще среди девочек в ходу были мечты о крепкой семье и добром нежном муже, а мальчики устремлялись помыслами в космические дали, но Нина природным чутьем угадала, что недалеко то время, когда самой желанной, заманчивой долей для женщины станет судьба проститутки, ночной феи, путаны; а молодые люди, все как один, обернутся бандюками, бизнесменами, менеджерами, брокерами, гомиками, челноками и — самое заветное, только для избранных! — высокооплачиваемыми, могущественными киллерами. Наступала счастливая эра дележки накопленных предками богатств.

Матушка Нины Бобровой, миловидная женщина с очарованной душой, большая любительница всего сладенького, остренького и крепенького, по русской привычке верная памяти нелюбимого мужа, впоследствии выбирала в сожители исключительно пропойц, бомжей и милиционеров. Один из них, рыжий дядька Капитон, как раз пригодился Нине для того, чтобы избавиться от утомительной докуки девичества. Он ей понравился больше других материных недолгих постояльцев — огромный, волосатый, шебутной, с добрыми наивными глазками и с конфетой в руке. Он никогда не забывал припасти для несчастной сиротки сладкий гостинец, а это дорогого стоит, если учесть, что дядька Капитон был не из тех, кто шикует. Денежки промышлял тем, что собирал пустую тару в людных местах, и ему всегда хватало на полный бутылец, пару плавленных сырков, батон хлеба и незатейливый букетик цветов для зазнобы. Этими сморщенными лютиками да незабудками он полонил сердце податливой вдовы и перебивался у них в доме значительно дольше других, чуть ли не целых полгода. Он одинаково любил и мать, и дочь, и сетовал, что, если бы не пагубная страсть к водяре, устроил бы им такую жизнь, которая им и не снилась. Что это значит, объяснял лишь намеками, поминая о брательнике, который живет в совхозе Джемете под Анапой, имеет дом, сад, собственную машину, трактор, два велосипеда, скаковую лошадь, пасеку, полный двор домашней птицы — г! купается в солнце, фруктах и деньгах, как какой-нибудь турецкий султан. Много позже, когда Нина размышляла, почему мужчины, вившиеся вокруг ее матушки густым роем, никогда не задерживались, а проходили мимо, как тени, то склонялась к выводу, что одна из причин была в том, что ее бесценная матушка была круглой идиоткой и слепо верила всем бредням, которые ей накручивали на уши. Мужчина, как правило, сильно пугается, если видит, что его сказки принимают всерьез. В нем срабатывает инстинкт самосохранения, и он бежит сломя голову, куда глаза глядят. Чрезмерная доверчивость действует на чувства мужчины так же разрушительно, как удар молнии на незаземленный деревянный домик.

Нина подстерегла момент, когда матушка отлучилась в магазин за дозаправкой, зашла в комнату, где дяденька Капитон млел на кровати в трепетном ожидании добавки, и буднично попросила:

— Покажи, дядя Капитоша, как вы с мамочкой занимаетесь любовью.

Пьяный Капитон в изумлении глядел на пухлую девчушку в распахнутом коротком халатике.

— Рехнулась, малявка, — сказал строго. — За такие шалости можно срок схлопотать.

— Если не сделаешь, — возразила девочка, — скажу, что изнасиловал. Ведь я совсем ребенок. Тогда тебя посадят точно.

Как ни брыкался, Нина свое получила. При этом ничего не почувствовала: ни удовольствия, ни боли. Дяденька Капитон, протрезвев, в страхе смотрел на нее.

— Помилуй Бог, кем же ты будешь, когда подрастешь?

Нину чуть не вырвало — жирный, слюнявый, потный, волосатый, пьяный лось в человеческом облике.

Она спрыгнула на пол и пошлепала к дверям, но обернулась у порога:

— Завтра чтобы тебя не было в доме, понял, Капитоша?!

В ответ он только кивнул.

Агатой она стала в двадцать лет, когда у нее начались видения. Она пала жертвой двухдневной беспробудной пьянки на даче в Подлипках в компании трех матерых кооператоров. Рьяные, могутные парни дорвались до нее, будто век не видали баб, но она все равно их перенасытила, уложила в беспамятстве одного на другого и на третье утро, ощущая себя сосновой веткой, утыканой иголками, вышла в сад, чтобы глотнуть чистого воздуха. Солнце еще не подымалось, земля парила, и под цветущей яблоней она наткнулась на пожилую цыганку в монистах и цветных платках. Ее ничуть не удивило, откуда тут взялась цыганка, и почему сидит под деревом враскоряку, распустив сверкающие юбки.

— Дай денежку, принцесса, всю судьбу расскажу!

Нина угостила старуху косячком, еще не догадываясь, что с ней происходит видение, потому что сад пылал отчетливо, ясно, хрустко, как на слайде, и прохладная роса отмочила босые ноги. Цыганка сказала (или пропела):

— Тебя зовут не Нина, у тебя другое имя. На земле ,ты случайная гостья.

— Это я знаю, — ответила Нина. — Дальше-то что?

Цыганка открыла ей будущее. Она проживет долгий радостный век, ни к кому не прилепляясь сердцем, пожирая мужчин, как лягушка мошкару, но беда ее ждет от черного жука в алмазном панцире, который следит за каждым ее шагом. У жука могут оказаться разные обличья, узнать его можно по верному признаку: когда жук овладеет ею, у нее под левой грудью родится кровяной чирей с черной головкой. Когда чирей созреет, ее земным странствиям придет конец.

Нина испугалась немного.

— Как же оборониться от жука?

— Никак, — усмехнулась старуха, пуча глаза, застеленные дымом. — Нигде не останавливайся подолгу.

Никого не люби. Я навещу тебя попозже. Запомни, тебя зовут — Агата.

Нина очнулась на дачном диване, просветленная и злая. Догадалась, что это было всего лишь видение, но легче на душе не стало. Оделась и вторично спустилась в сад. Взошло солнце, и яблони поплыли навстречу целым ворохом спелых плодов. Поди разберись — где явь, где сон. В траве она отыскала алую ленту и окурок "косячка" с черным смолянистым ободком.

С тех пор бывало много иных видений, но крепко засело в памяти именно это, пророческое. Как велела цыганка, она назвала себя Агатой, к новому имени быстро привыкла, но в паспорте по-прежнему значилась Ниной Всеволодовной Бобровой. Она долго ждала, что цыганка вернется, хотела кое о чем еще расспросить, но та не сдержала обещания. Зато повадился навещать ее жуликоватый хлопец с тараканьими усиками и с голым, светящимся, как лампочка, черепом. Он без спросу подваливался под бочок в те редкие ночи, когда она оставалась в постели одна. Представился ей мертвецом из подземного царства, хотя для мертвеца был слишком забавен и упруг, и все норовил заделать ребеночка в промежутках между болтовней. От интимной связи с ним Нина-Агата упорно уклонялась, какое-то острое чувство подсказывало ей, что это не приведет к добру, хотя любопытство ее было распалено. Он сулил ей неземные наслаждения. Нина-Агата его не боялась, хотя, скорее всего, он был упырем. В светящемся, полупрозрачном черепе, как на экране, чередовались смутные образы — люди, звери, чудовища, реки, поля, незнакомые города, пылающие огнем, — громоздкий хаос, в котором она никогда не могла уловить общего смысла.

Однажды упырь изловчился, вцепился зубами в руку и, пока она за уши отдирала перламутровый череп, успел высосать много крови. Она испытала что-то вроде падения с качелей и с тех пор возненавидела приставучего мертвяка. Он откуда-то вызнал, что ее погубит черный жук с алмазным панцирем, и хвалился, что если она согласится на совокупление, научит, как избежать злой участи. Нина-Агата не верила мертвяку.

Постепенно вся ее жизнь перемешалась с видениями, ей стало трудно отличать одно от другого. Богатые покровители, мелкие бесы, пышные презентации, чековые книжки, мгновенные перемещения из страны в страну, чудовищная мешанина лиц, нарядов, круизов, вина и наркотиков, безумных соитий и панического одиночества — она не разбирала, что снится, а что происходит взаправду. Упорно следуя наказу цыганки, мчалась по свету так, словно вознамерилась сбросить на обочину истекающую похотливым соком собственную душу. Не останавливаться! Не любить! Скакать, пока под лопатками не зачешутся бутоны зарождающихся крыльев.

Она соблазнила самого известного в Москве колдуна и экстрасенса — Дику Кончука. Записалась на прием и пришла пожаловаться. Рассказала, как ей одиноко, как путает явь со сном, и боится повторить участь отца, смешавшего натуральный продукт с синтетикой. Черногривый, рослый, пожилой пузан зачавкал от вожделения, слушая ее. Она опасалась, что он рассыпаются на куски от жеребячей тряски, прежде чем ответит на главный вопрос: существует ли тот мир, куда ее влечет неодолимая сила, или она просто полоумная нимфоманка. Пузан уложил ее на топчан с нависшим над ним зеленым абажуром, посулив открыть тайну всех тайн, но Агата отдалась ему без охоты, скорее из жалости. У колдуна был вонючий рот и одышка, как у бегемота.

Насытив утробу, он признался, что у него сорок лет не было женщины.

— Вы можете поверить в это, Агата?

Она прожила с ним целую неделю, тешила колдунскую немощь, утирала старческие слезки, стелилась, как сто тысяч ласковых сестер, но ничего толком не выпытала. У Дики Кончука имелся магический кристалл, привезенный с Урала, подарок последнего шамана-нанайца, — кубышка горного хрусталя с замурованным крохотным драконом. При определенном освещении дракон шевелил мохнатыми лапками, тыкался острым клювом в стенку и попискивал, словно просился на волю. Магический кристалл заворожил Агату, может быть, из-за него она задержалась на неделю. На вторую ночь, свалив колдуна слоновой дозой снотворного в вине, унесла кубышку на кухню и попыталась расколотить ее молотком, чтобы выпустить малыша из темницы. Это ей не удалось, молоток соскальзывал, не оставляя на гладкой поверхности ни малейшей царапины, но плененный дракоша при каждом ударе поджимал лапки, вертелся, и вдруг его микроскопические глазки приоткрылись, поднялись каменные веки и брызнули два живых, голубоватых луча, обожгли ей лоб. В сладком ужасе Агата опустилась на пол.

Но это не все. На кухню вылетел разъяренный Дика Кончук, которому полагалось спать мертвым сном, вырвал заветную кубышку и так завопил, будто у него оторвали его старые яйца. Агата не испугалась: колдун был обыкновенным мужчиной — и больше ничего, но он произнес фразу, которая ее насторожила:

— Все ищешь жука, который тебя съест, но не там, где надо. Этот жук давно у тебя в голове.

— Значит, надо вскрыть череп, чтобы его увидеть?

— Не так все просто, — пошел на попятную колдун.

— Я ничего не взяла с тебя за любовь, верно, Дика? — вкрадчиво спросила Агата.

— Сущая правда, дитя, — он нежно гладил хрустальную кубышку, и дракон угомонился, опустил веки, ублаженно похрюкивал.

— Почему же ты не хочешь открыть то, что знаешь про меня? Просто свинство с твоей стороны.

— Это твоя тайна. У меня нет сил в нее заглянуть.

— Какой же ты после этого экстрасенс?

— Такой же, как остальные, — смиренно сознался Дика. — Могу вылечить любую хворь, и телесную, и душевную, но есть границы, которые нельзя перейти.

— Выходит, ты гнусный обманщик?

— Нет, не выходит.

— Что ты сказал про жука, который у меня в голове? По-твоему я ненормальная?

— Большинство людей полагает, что все беды приходят извне, это заблуждение. Смерть сидит внутри нас.

Неважно, как она выглядит, она всегда с тобой. Чтобы это понять, не обязательно быть колдуном.

— Я устала от загадок, Дика. Завтра уйду от тебя.

— Мне будет не хватать тебя, но ты из тех, кого бесполезно удерживать.

После этого она провела с ним еще несколько дней, возможно, самых безмятежных в своей жизни...

Когда появился Самарин, морок упал с глаз, и видения перестали ее посещать. Она наконец разобралась, где свет, где тьма. Будто тяжеленную ношу свалила с плеч. Знакомство произошло при курьезных обстоятельствах. Ее тогдашний спонсор, гайдаровский выкормыш Деня Шпак (ныне известный биржевой воротила) потащил ее на какую-то светскую тусовку, где ему почему-то загорелось представить ее своим покровителям, супружеской паре из Техаса. Агата не смогла отказаться, хотя на вечер у нее были другие планы, и позже пожалела, что не отказалась. Она не ожидала от малахольного Дени такой прыти. Он склонял американскую парочку подмахнуть какой-то вшивый контрактик, кажется, на поставку оптовой партии рубероида, а ее, Агату, гоношил им на одну ночку в качестве этакого лакомого русского сувенира. Сделка Агату не смутила, обычная отработка, но задело, что Деня не счел нужным ее предупредить, поставил перед фактом. Пожилой америкашка сразу положил на нее глаз, да и его дама (якобы супруга) поглядывала благосклонно, но Агата ни с того, ни с сего им нагрубила, на любезное приглашение наведаться в бар и пропустить по рюмочке послала обоих в задницу. Деню, шипя, саданула в бок локтем и пошла бродить по залам, переполненным богатой шушерой, раздувшимся от бабок дерьмом, злая, с пылающими щеками, взвинченная.

"Ах ты сучара подпольная, пидор вонючий, — бормотала себе под нос. — Что же я тебе, подстилка какая-нибудь дешевая? Ну погоди, сучонок, научу тебя родину любить!"

Тут к ней и подвалил смешной старикан в мятом синем клубном пиджаке и нелепых черных туфлях. На круглой, серебристой башке что-то вроде черных бигуди. Ухватил за локоть, удержал, прошелестел с лукавой улыбкой:

— Не желаете бокал шампанского, мадмуазель?!

От ярости она чуть не заскворчала, как кусок масла на сковородке, но взяла себя в руки. Нельзя давать себе волю именно в таких местах. Она была ученая. Говори, что хочешь, но резких движений не делай. Вот она и сказала, уставясь в белесые, смеющиеся глаза незваного ухажера:

— Тебе, дедуня, в могилку пора, а не девочек трахать. Ишь разогнался, петушок.

— Ох как верно! Как метко подмечено, красавица! — старикан захихикал, заквохтал, выгнулся узкой спиной до пола, будто услышал самую остроумную шутку в своей жизни. Отпустил ее руку. Секунду она смотрела на него, потом молча пошла прочь. Но отойдя несколько шагов, оглянулась: старичка не было и в помине, растворился, исчез. Нехорошее предчувствие толкнуло в грудь: оплошала ты, девка, ой, оплошала!

Вдруг старик был не сам по себе, а посланцем жука?

Разыскала Деню в мраморном зале, приласкалась, попросила увезти — хоть домой, хоть к америкашкам, куда угодно, лишь бы поскорее. Деня смилостивился, но осудил ее поведение:

— Все же надо соблюдать какие-то приличия; дорогая. Я тебя не на конюшню привел.

— Хорошо, хорошо, виновата. Пошли скорее отсюда. Я боюсь!

— Кого боишься? Перебрала, что ли?

— Старичок тут один... В клубном пиджаке и с буклями. Глаза серые, стеклянные. Как на меня посмотрел, я чуть не описалась.

— Какой старичок, покажи?

— Он спрятался, но он здесь, чувствую. Он меня достанет.

— Вот что, девочка. Или не дури, или катись отсюда одна. Но я тебе это запомню, учти.

Агата поняла, спонсор закусил удила, ждать от него помощи не приходится. Ее трясло как в ознобе. У столика с напитками одним махом осушила бокал водки.

Не проняло. Решила выбираться сама. По дороге к выходу то и дело наталкивалась на странных людей с лошадиными мордами. Чугунное ржание перекатывалось из зала в зал. Она сознавала, что лошадиные люди ей только мерещатся, это фрагменты видений, на самом деле идет обыкновенная тусовка — вон сколько кругом нарядных дам и милых кавалеров, ярко пылают люстры, и столы ломятся от изысканных напитков и яств. Этот пир начался давно, ему не видно конца, беспокоиться ей вовсе не о чем. Да вон дворцовая лестница, а по краям замерли с бердышами, в золоченых камзолах, статные, с пышными усами ливрейные лакеи. Ей нужно лишь промчаться по ступеням и прыгнуть в любую тачку, как Золушке, убегающей с бала.

Успела промчаться, но не сумела прыгнуть. Внизу подхватили ее двое бычар, стиснули литыми боками, и один успокаивающе пробормотал в ухо:

— Не рыпайся, крошка! Пойдешь с нами.

Ученая, она знала, что в таких случаях действительно не стоит рыпаться. Иначе пришьют на месте и уйдут без нее. О, эти пустые глаза мальчиков-убийц, в которые она когда-то любила заглядывать. Потом "быки" ей разонравились, приелись. Они все сбиты на одну колодку, каменные чушки, но их физиологическая крепость тоже обманчива. Любовный пар из них выветрился, пока качали себе мышцы в спортзалах, а ума у них отродясь не бывало. Единственное, на что они пригодны: догонять, давить, ломать и бить по приказу того, кто платит. По-настоящему они не опасны, если знать, как с ними обращаться, на какую кнопку и в какую минуту нажать.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22